Мажор

      Теодор щупал взором измокшую плитку под своими ступнями, пока тёплые пряди волос спадали на высокий лоб, слипались и пускали с каждого кончика новый ручеек кипятка, который лился дождём из душа. Впервые за многие годы парень так надолго зависал на одной единственной мысли, отбрасывая на второе место по важности размышления насчёт документов, новых акций и клиентов корпорации. Воздух, словно загустевший от пара, забирался в легкие, в глаза, в поры, заставляя блондина себя чувствовать скорее чем чистым, наоборот потным и в какой-то мере подгнившим где-то внутри, под солнечным сплетением.       Вода стекала по лицу, по затылку, по спине и груди, градом ударяясь в пол кабинки, оставляя за собой лишь маленькие лужицы, в основном оказывающиеся в сливе за менее, чем минуту. Тео следил за этим циклом, начиная от падения и заканчивая пятью дырками, прячущими трубу— его будто завораживала игра влаги в его ванне, которая за стекающими струями смывала все тяжёлые мысли и пресные эмоции.       Если бы это действительно было так просто, как в фильмах, — принял горячий душ, залез в махровый халат, просидел весь вечер за просмотром комедий, поедая огромной ложкой мороженое, и на утро все проблемы сами испарялись, либо их решал кто-то другой.       Но нет, шли дни: младший Темплтон успел провести несколько бессонных ночей, увы, не из-за докладов, и потратить довольно большое количество денег на калории в виде сладкого. Предметом внимания оставалась всё та же тема — их семья рушилась прямо на глазах блондина, и он не просто не мог ничего с этим поделать, но ещё и подлил масла в огонь. Даже более, когда по их идеальности пошли трещины, он предпочёл, как и все, сделать вид, что ничего не заметил и продолжить жить.       Сначала развод родителей из-за того, что выяснилось о не родстве между Грэгом и Теодором, после добровольное отлучение Тимоти от всего семейства и позже его полное отвержение со стороны абсолютно всех Темплтонов — полнейшая апория, которую было слишком поздно останавливать и решать.       Теодор провел ладонью по своей порозовевшей от жара мокрой коже, смывая остатки мыльного осадка на них и уже протягиваясь к крану, дабы выключить воду — память резануло очередное яркое воспоминание из детства. Он, совсем маленький в ванне полной пены, куда его запихивала с радостными повизгиваниями нео-мамы Лорис, недовольное лицо Тима и его яркое мальчишеское возмущение, когда Грэг прокрался вслед за женщиной с фотоаппаратом. Иногда бывало, что парень вспоминал нечто подобное, рассказывая об этих отрывках семье, но вот только, оказывалось, что этого никогда и не случалось — но странный взгляд Старшего с молчаливой полуулыбкой как бы намекал, что фантазией это быть не могло.       Подобный треп вскоре становился лишь их личным с братом словоблудием — даже сейчас Тео мог себе отлично представить лицо Тимоти, освёщенное лишь фонариком, пока они, заныкавшись под пуховое одеяло, обсуждали что-то новое или старое, или нереальное… Это не имело значение со Старшим. Они могли часами обсуждать цвет плюшевого мишки, не уставая приводить новые аргументы. Перебирая в душе подобные моменты, блондин удивлялся, как подобное вообще было возможно.       Ведь они всегда были такими разными — рассеянный сказочник и математик, имеющие две, на первый взгляд, совершенно несовместимые реальности.       Которые они все же умудрялись совмещать…       Несколько лет назад Теодор был уверен в том, что готов поставить на всём этом точку. Перестать думать чудейским образом, как свой брат, видимо, считая, что это сбивает с толку и мешает работе. Блондин крупно ошибался, но и признавать того, что был не прав не собирался так просто.       Он вырос в окружении, которое никогда не говорило ему «нет». Он вырос на убеждении в том, что правым во всех делах может быть только он. Тео был и остался эгоистом, живущим для себя и требующим от окружающих невозможного — создать тот мир, в котором все следовали бы его правилам и не доставляли ни боли, ни огорчений.       Тим тоже должен был войти в систему. Но даже не старался.       Самолюбие блондина не лишало его эмоций и чувств, и разве что затрудняло распознание таких обыденностей, как сожаление и острое чувство вины. Теодор понимал, что виноват, но отрицал до последнего. До последней капли скатывающейся по его телу вниз. До последней ворсинки полотенца, скользящего по коже и впитывающего влагу.       До последней слезинки, которая закатывалась обратно, пока Темплтон стоял задрав голову и сухо шмыгал носом.       Несмотря на убеждения, в глубине он всё ещё был тем самым избалованным ребёнком. И этот ребёнок метался в ужасе из-за того, что не мог найти свою семью и не чувствовал той самой любви, которая грела сердце много лет.       Наперекор своему внутреннему капризу, Тео заставил себя запереться в кабинете — в тайне надеялся, что бумаги его отвлекут от тягучей кручины, зажимающей сердце, как в ледяных тисках, и скручивая вместе с ним все остальные внутренности.       Уныние было прервано новым видом скуки — сдача в аренду нескольких складов и гаражей, страховки автотранспорта и личного имущества Босса, совсем недавно продвинутый гостиничный бизнес, и на момент приносящий больше всего прибыли — пара отелей в самых ярких точках города были чуть ли не круглый год переполнены.       Корпорация занималась абсолютно всем, начиная от выдачи кредитов и заканчивая мелкой торговлей — если бы не воля Теодора выйти со сцены после двадцати пяти лет, его бы до сих пор узнавали на улице, кланялись бы в ноги и целовали носки лакированных туфель.       Он вырос и ему хватало подобного обожания от своих подчиненных, и даже этого становилось слишком порою, хоть и блондин нарочно позволял до себя дорываться, пытаясь заполнить пустоту в груди.       Тео стремился к тому, чтобы в его уме и жизни было всё так же, как и на рабочем столе — гладкая поверхность без лишней пылинки с разложенными и рассортированными документами по алфавитному порядку и порядку важности, от нижних ящичков до верхних. Перед ним самим — лишь наиважнейшие дела, которые отложить на потом не было возможности.       Аккуратно разложенные с правой стороны перья для письма, баночка с дорогими чернилами, электронные часы с телефоном, степлер, стальная шнуровка с деревянными бусинами… Яркое пятно на фоне всего этого. Медленно, словно ощупывая артефакт на выставке в музее, боясь сломать или повредить, Тео прошелся пальцами по квадратикам и бусинкам, синхронно двинувшимся на другую сторону крепления.       Они были склеенными между собой и не отцеплялись. На лице блондина появилась слабая улыбка, пока он гонял из стороны в сторону плотный ряд бус пальцами и вспоминая то, как родители отчитывали Тимоти за порчу имущества. И как он, Теодор, потайком доставал из мусорного ведра игрушку, навсегда теперь служащую напоминать ему слова брата;       «Что бы ни случилось, мы всегда будем братьями и моей любви к тебе не станет меньше никогда.»       — Что бы ни случилось. — Младший рвано выдохнул, вторя голосу в своей голове. — Никогда…