Мажор

      Врачи говорили, что через пару недель Тимоти придет в форму. В сомнительную, совсем шаткую и нестабильную форму, но хотя бы более крепкую, чем раньше — мужчина бы мог подниматься с кровати без риска каждые пять минут хлопнуться без сознания. А пока шатен проводил сутки, сливаясь белесостью своего лица с наволочкой подушки, в начале отличаясь от ткани только тем, что его кожа имела странный синеватый оттенок. Он почти не открывал глаз, особенно когда рядом кто-то был, и не важно, был ли это медбрат, меняющий капельницу, домработница, убирающая в комнате, или Теодор, молчаливо сверлящий безбурное и притворно сонное лицо брата пристальным взглядом. Блондин заходил нечасто и оставался не дольше, чем на пару минут, даже не присаживаясь на стул рядом, не подходя и не произнося ни звука. Мужчине казалось, что лицо Младшего всё время имело недовольную и раздраженную физиономию, словно тот приходил каждый раз и злился из-за того, что Тим всё ещё был здесь. Что он до сих пор дышал, а его сердце до сих пор билось. Хотя Тимоти мог как всегда накручивать — он же толком не мог разглядеть Тео сквозь чуть приоткрытые веки и ряд собственных ресниц.       Зато блондин мог прекрасно рассмотреть своего брата. Каждый раз, когда взгляд падал на плотно сжатые, словно восковые губы, на впавшие щеки и бумажную кожу, обхватывающую кости, и подрагивающие из-за вращений глазных яблок веки, Теодор чувствовал, что камень на дне желудка становился всё крупнее и увесистее. На шатене было сложно найти живое место, порою Тим вовсе прекращал трепетать, заставляя Младшего водить ладонью над его лицом, боязливо ощупывая хрупкие запястья в поисках слабого пульса. Тимоти просыпался и засыпал, не открывал глаз и не говорил — делал вид, что не слышит вокруг происходящего, боялся дать понять, что понимает и чувствует чужое присутствие, вполне воспринимает речь и различает голоса. Даже если Тео не был рядом всегда, Старший ощущал его близость каждую минуту, словно всё вернулось на свои места и они вновь не могли друг без друга. А открой он глаза, эта маленькая иллюзия испарилась бы без следа, оставляя после себя лишь приторный осадок — этого Тим страшился и тянул время, теплясь в крохах скудного внимания Младшего.       Блондину давались с трудом подобные визиты, хоть Тимоти и поместили в комнате буквально напротив его спальни. Этим вечером пришлось пересиливать себя, не смотря на упавшее настроение при виде домработницы, которая как обычно выходила из-за двери, вынося нетронутую с утра еду. Врачи считали, что Тиму вредят капельницы, и парню приходилось врать, говорить, что брат делится с ним мыслями, что ест и поднимается изредка, покидая четыре стены. У Теодора не было выбора, кроме как лгать всем, даже самому себе — внушать, что он до сих пор зол и винит в случившемся исключительно Старшего, когда на самом деле стыд заставлял сбиваться во время собраний, забываться в своем кабинете, крутя бусинки в пальцах и часто срываться на крики в офисе. Тимоти был истощен обстоятельствами и неудачами в своей жизни и кто, как ни его родной брат, был обязан поддерживать его? Вместо этого Тео предпочел стать ещё одной проблемой, давя на шатена больше, чем любой другой человек и даже не задумываясь о том, к чему это может привести. И если были виноватые в этой ситуации, то ими были родители, окружение, сам блондин… Да кто угодно и никак не сам Тим.       — Знаешь, — Теодор говорил это в пустоту своего холодного кабинета. Никто его не слышал и никогда бы не услышал. — Ничего не изменилось. Парень хотел бы собраться с силами и сказать то же самое, оказываясь рядом с братом. «Я волнуюсь», «ты не виноват», «я люблю тебя», — но блондина хватало лишь на то, чтобы вновь несколько мучительных минут стоять у изголовья кровати, рассматривая спокойное и столь родное лицо, не в состоянии выдавить из себя хоть звук. Лишь тяжёлые вздохи, дрожащие ноздри, без конца сжимающиеся в воздухе пальцы и желание коснуться бледного лба, провести по тонкой щеке, заглянуть в глаза, обнять, но разве Тео мог себе позволить подобную слабость, не найдя храбрости попросить прощения. — Ничего не изменилось. Губы блондина скривились в кратком болевом спазме, пробежавшем по всему лицу наподобие волны мурашек. Он не привык чувствовать боль, и Тим был воистину единственным, кто был в состоянии спровоцировать подобные чувства. И если бы он только знал, если бы только Теодор показал, насколько ему шатен важен, то все могло бы пойти по другому.       Мужчина вновь не спал. И вновь замер, боясь двинуться. Игнорировать брата было сложнее, чем других, особенно теперь, когда Тим слышал его голос настолько рядом, чувствовал, как подмялся край кровати под чужим весом и как тёплая ладонь легла поверх вытянутого запястья. Мягкое, трепетное касание, наподобие крыльев бабочки, передумавшей приземляться и невесомо прошедшейся крыльями по коже. Теодор давно замолк, а Тимоти до сих пор слышал отголоски непонятных слов. Даже скорее нелогичных, чем непонятных — слишком многое изменилось, чтобы утверждать обратное. Единственное, что осталось на своем месте, это чувства Старшего к блондину. Правда, это не имело значения, как и его «прости» в тот проклятый день — Теодор сам об этом сказал тогда и вряд-ли поменял идею. Но Тиму хотелось верить, что когда-нибудь это случилось бы, особенно, чувствуя, как Младший забирается с ногами на кровать, согревая живым теплом бок, по всей видимости, намереваясь остаться. Мужчина таил дыхание и, не замечая, с какой силой жмурится, по истечении часа (или же всего нескольких секунд, очень сильно затянувшихся) позволил себе вольность, сдвигая свободную от иглы руку под плечи Теодора.