My Gilded Cage / Моя позолоченная клетка

Следующим утром Билл тихо сидел за завтраком, его мысли метались между его страстной ночью, проведённой с принцем, и последующим вечером беспокойства и разочарования. Махтоб взяла тарелку и громко поставила её у него перед носом, а когда она спросила, в чём дело, он заставил себя улыбнуться и сказать, что всё хорошо. Билл размышлял наедине с собой; Том был принцем с множеством обязательств, которые должен выполнять каждый принц. Только потому, что он не прибежал к нему сразу же после их ночи вместе, не означает, что он забыл. Осознав, что вёл себя, как девочка, Билл решил больше не думать об этом. Том появится тогда, когда сочтёт нужным, и это будет идеально соответствовать его положению. Он вышел из столовой, когда маленькие пальчики коснулись его затылка, обращая его внимание к хрупкой фигуре самой молодой наложницы султана. Она была довольно невысокой; её карие глаза были широко распахнуты от испуга. Билл спросил бы её, в чём дело, если бы не знал, что такое выражение лица у этой девушки практически всегда. — Билл. Она замолкла, и тогда он ответил: — Фара. Она опустила руку в своё платье, доставая оттуда небольшой конверт. — Мне нужно было отдать тебе это. Взяв бумагу, которая, как он мог видеть, была сплошь запечатана воском и узнавалась только благодаря эмблеме султаната, он спросил: — Что это? — Послание от Анкары. Билл нахмурился, и с чего бы матери Тома писать ему письма? Что такого ей необходимо было сказать, чего она не могла передать за завтраком или в любой другой момент? Билл знал, что женщины в гареме часто отправляли друг другу послания на бумаге, и он думал, что это было смехотворно ненужной вещью, поскольку они все жили в доступной близости друг от друга. Небольшой обычай написания писем был, скорее, отражением скуки женщин, заключённых в клетке, и ничего больше. Билл предположил, что такая простая работа, возможно, давала им некоторое мнимое чувство самостоятельности в их жизни. Скудный отблеск контроля над кем-то. — Спасибо. Фара кивнула и быстро удалилась. Вернувшись в свою комнату, Билл сел в кресло и раскрыл письмо, раскалывая воск, который был похож на толстую, сухую кожу. Анкара написала три маленькие строчки в центре страницы. У букв были резкие очертания, и все они располагались плотно одна к другой. Темноволосому мальчику потребовалась минута, чтобы его глаза приспособились к небрежному почерку. Там было сказано:

Билл, увидимся в гареме, надеюсь, ради твоего же блага.

Приходи ко мне сегодня вечером.

У меня есть кое-что для тебя.

Билл откинулся назад, перечитав эти несколько слов за секунду, а затем ещё раз и ещё. Послание заинтриговало и озадачило его. Он часто виделся с Анкарой и говорил с ней. Но, будучи второй наложницей султана, женщина была другого класса, в отличие от него, и часто бывала в компании тех, кто высоко держал голову и был неразговорчив и недружелюбен. Билл думал, что Анкара была довольно приятной, но спрашивал себя, откуда вдруг возникло это внезапное выражение доброй воли. И что у неё могло быть для него? Это возбуждало в нём интерес, поэтому он решил выполнить указанное в письме и зайти к женщине этим вечером. Протянув руку, он вытянул угол письма над лампой, наблюдая, как оно загорается и превращается в пепел. Другое правило гарема, которому его научили: всегда сжигать после прочтения.

***

Деревянная дверь казалась тёмной и тяжёлой, будто не желала впускать внутрь. Билл обдумывал, стоит ли стучать. Был ещё ранний вечер: конечно же, женщина не спала. Он позвал и постучал в дверь: — Анкара? Спустя несколько долгих секунд дверь отворилась, оставляя за собой открытую щелочку. Билл засомневался, но затем толкнул дверь до конца и вошёл в комнату. Анкара повернулась к нему спиной и отступила обратно в комнату. Она села на кресло, что стояло в углу. Билл сразу заметил, что она ведёт себя странно. Она была молчалива, её движения были резкими и неуловимыми. — Здравствуй, Билл. На ней был платок, ткань была легко накинута на её голову и плечи, отбрасывая тень на лицо. Только несколько женщин в гареме закрывались платками — Анкара была не в их числе. — Пожалуйста, присядь, — она указала на стул напротив себя. Билл шагнул вперёд и сел, внимательно приглядываясь к женщине. — Зачем… — начал он, прежде чем ахнул. Анкара сдвинулась со своего места, и какой-то блик света осветил пятно потемневшей кожи. Под глазом виднелся фиолетовый кровоподтёк, расползаясь дальше на висок и расцветая красным, а грязная линия тянулась вниз по линии её левой скулы. — Анкара, — он произнёс её имя с мольбой, как будто он всё понял, и его тон должен был предупредить женщину о том, что он всё видел. Её рука дрогнула и схватилась за край вуали, натянув её вперёд на лицо. — Ничего, Билл. Уверяю тебя, я в порядке. Ему не сразу пришло в голову, что чья-то рука могла нанести ей повреждения, но то, как она произнесла эти слова, то, как она спряталась за одеждой и опустила глаза, говорило само за себя, и он знал, что именно могло произойти. — Кто ударил тебя? Она издала странный вздох — будто ироничный смешок — и покачала головой. Их взгляды встретились, и в её глазах была тихая грусть. — Никто, Билл. Я в порядке. Он хотел сказать: «Не похоже, что в порядке». Он почти спросил её снова, кто её ударил, но она не отрывала взгляда, и было что-то сокрыто в том, как изогнулись её брови. С самого начала он понял, что она знала, что её ложь очевидна, и она будто просила его не придавать этому значения. Билл медленно откинулся на спинку кресла, тело не сгибалось от напряжения, которого раньше не было. — Зачем ты хотела видеть меня здесь? Плечи Анкары опустились, и на её лице появилась безмолвная благодарность. — Пара вещей. О первой я написала в письме, — её лицо смягчилось, а взгляд потеплел, и Билл мог бы назвать это нежностью. — Ты прожил здесь недолго, и у тебя уже появилось много друзей. Она сделала паузу, будто бы позволяя ему вступить в разговор, но Биллу было нечего сказать, и он мог поклясться, что она ещё не закончила. — Ты поселился здесь и обрёл счастье. Он поднял глаза, заинтересованный тем, что она могла назвать его счастьем. Она продолжала. — И ты сделал других счастливыми, — на его несогласное пожимание плечами она возразила: — Да, это правда. Ты наполнил светом дни многих здесь, и не меньше порадовал… моего сына. Она встретила изумлённый взгляд Билла своим понимающим, и у него появилось ощущение, что он должен не согласиться с ней. — Я так не думаю, в смысле… он не… мы не… — …он любит тебя, — вмешалась она. Билл почувствовал, как его лицо загорелось от смущения, и не знал, что сказать. Он не мог заставить себя отвести взгляд. Том и он сблизились, и теперь, к тому же, были любовниками, но любовь — слишком сильное слово. Как кому-то ещё стало известно, что они влюблены? Как кто-то мог узнать, что это было взаимно? Анкара увидела его замешательство, и её улыбка стала ещё шире, так что морщинки у её здорового глаза только украсили её. Кто сделал ей больно? Кому бы это понадобилось? Анкара наклонилась вперёд и взяла его руку в свои ладони. — У меня есть кое-что для тебя, — отстранившись, она встала и подошла к столу у дальней стены. Она вернулась и села обратно, держа большую, плоскую коробку. — Я подозреваю, что ты откажешься от них, но они мои и предназначаются для выбранного моим сыном человека, и теперь я вижу, что он выбрал тебя. Билл хотел спросить «Выбрал для чего?», но женщина подняла крышечку шкатулки, и слова растворились у него на губах. В коробочке было множество переливающихся, сверкающих драгоценностей, и Биллу пришлось моргнуть, чтобы ошеломляющее богатство перестало сливаться в одно целое. Там лежало ожерелье с рубинами, сапфирами и изумрудами, смешанными вместе, чтобы оно широкой изогнутой линией лежало чуть ниже шеи. Более тонкая и длинная цепочка находилась внизу под блестящими сапфирами и бриллиантами. По краям шкатулки лежало ещё несколько сокровищ — кольца из аметиста и нефрита, шпильки из рубина и жемчуга, чёрный бриллиантовый шиньон и цепочка из золота. А на бархате, рассыпанные, словно конфетти, блестели камни граната и цитрина. Драгоценности были совсем не те, которые Билл привык видеть в своей жизни, и они заставили его забыть, как дышать. Только когда его трепет испарился, он поднял глаза и сглотнул, скромно и неуверенно глядя на неё, будто был не готов. — Я не могу принять их. Это слишком. Анкара усмехнулась. — Я не буду проявлять излишнюю настойчивость. Если ты не возьмёшь их, то они вновь пролежат под замком долгие годы. Билл вежливо ответил: — Прошу, это же королевские драгоценности, они слишком роскошные. Анкара покачала головой, и вдруг в её взгляде появилось упрямство. — Неверное предположение, Билл, — он нахмурил брови от её слов, и она уточнила: — Ни один король никогда не носил эти украшения. И никогда не будет. На протяжении многих веков они принадлежали только супругам наследников. И поэтому они твои. Билл ошеломлённо уставился на неё. Она называла его «супругом», титул, который обычно употреблялся только по отношению к султану. А супругой была так называемая королева. — Но Дина, Махтоб, они… — А что они? — Спросила она прямо и сухо, не скрывая односмысленности своей интонации. — Они ничто для него, Билл, его рабыни. У Билла было сильное желание поспорить — чтобы отстоять значимость девушек. Его недовольство, должно быть, появилось на лице, потому что Анкара добавила: — Том добрый, конечно. Он заботится обо всех доверенных ему. Но пойми, Билл, ты же должен понять, что ты нечто большее. Билл опустил взгляд обратно на шкатулку, наблюдая за тем, как тёмные грани переливаются на свету, будто внутри них плескалась вода. Он провёл рукой над драгоценностями, почти касаясь их, будто они отдавали сильным жаром. Его пальцы задрожали, и он отстранился, сжав их в кулак. — Ты не веришь, что он любит тебя? — Голос Анкары прозвучал удивлённо, но всё же с лёгкой усмешкой, словно отношение принца к нему было очевидным фактом, который он ещё не осознал. Билл открыл было рот, но понял, что не может сказать «нет». Вместо этого он произнёс: — Если они предназначаются для супруги, то это женские драгоценности. Анкара поправила его: — Не смеши меня. Бриллианты может носить человек любого пола. — Ты должна отдать их Дине. На губах Анкары появилась усмешка. — Если ты делаешь такое предположение, то ты не понял моих слов. Я знаю своего сына, Билл; ни одна женщина никогда не наденет эти украшения. Биллу показалось, что он уловил смысл слов, и взглянул, чтобы убедиться, был ли он прав. Взгляд Анкары дал ему положительный ответ. — Возьми их, Билл, — она закрыла шкатулку и протянула её вперёд, заставляя его либо взять её, либо дать ей упасть. Когда он положил её себе на колени, Анкара откинулась назад и внезапно вновь стала серьёзной. Заметив изменения в её поведении, Билл спросил: — Что? — Есть ещё кое-что. — Что именно? — Второй вопрос, о котором я уже говорила. Мне нужна кое-какая услуга. Я не… ожидала, что придётся просить тебя об этом, — она выглядела крайне смущённой. — Том приходит ко мне каждую неделю по субботам. Билл моргнул. Ох. — Завтра суббота, — сказал он прямо, указав на то, что понял, к чему она ведёт в своей просьбе. — Да, но я не смогу встретиться с ним завтра. Он не может меня видеть. Они оба знали, что она опустила подробности и умолчала концовку этого предложения, и невысказанной частью было: «В таком виде». Но так как Билл как-то молча согласился не упоминать очевидных вещей, он этого не сделал. — Ты хочешь, чтобы я отвлёк его внимание на себя? Глаза, полные надежды, засияли от его слов. — Ты бы сделал это? — Как? Ты хочешь, чтобы я просто сидел и ждал, пока он не войдёт в гарем? Анкара кивнула. — Да. Прошу, Билл. Он не может видеть меня сейчас. Том не ладит с… — Она оборвала себя на полуслове, и что-то вроде ужаса промелькнуло в её чертах. Она сказала слишком много. — …со своим отцом? — Это был вопрос, на который Билл почти точно знал ответ, и когда его слова подкрепило выражение лица женщины, он знал, что угадал правильно. Анкара повернулась боком, и Билл по какому-то неведомому зову двинулся вперёд, снимая с неё вуаль. На него взметнулся потрясённый взгляд, и Билл сразу же смутился дерзости своего движения. Однако его раскаяние в нахальном поведении было недолгим; все остальные эмоции успели отогнать отвращение и гнев, который возрастал в нём при виде обнажённой шеи женщины. Фиолетовые пятна покрывали кожу, очевидно, это было результатом слишком сильного сжатия пальцев. — Твой муж сделал это, — это был не вопрос, а тихое, грозное утверждение. Непрошенные образы пролетели в памяти, как головная боль у него за глазами; вспышки того, как султан хватает кожу — руки, ноги, лицо — резко, оставляя на ней синяки. Анкара говорила тихо и осторожно, возможно, из-за гнева, который они увидела на лице мальчика. — Он мне не муж. Билл скептически взглянул на неё. — Это оправдание? Человек, который должен быть твоим защитником, вытворяет такое, и ты оправдываешься? Правда, его замечания уже давно были лишены уважения, которое он должен был проявить к старшей женщине, и в её глазах появилось презрение. Она поднялась. — Я думаю, тебе пора идти, Билл. Билл встал с кресла, вспомнив, что всё ещё держал коробку с драгоценностями, и раздумывал, стоит ли ему рисковать и оскорбить женщину ещё больше, оставив подарок где-то в комнате. Она подбила его к нужному решению, сказав: — Возьми шкатулку и уходи, пожалуйста. Она следовала за ним, пока он шёл к двери, пока не остановилась в дверном проёме, а он уже за ним. Повернувшись, он обратился к ней, опустив взгляд, будто бы этот жест уважения смог смягчить его слова. — Тебе нужно сказать Тому. Он это так не оставит. — Я знаю, — быстро ответила она. Её тёмные глаза подкрепляли силу её слов. Серьёзные и выразительные, они содержали в себе ужасное знание, что сменило вечно ребяческое выражение её лица. — И именно поэтому он не может знать. Он бы отреагировал… более жёстко, если бы знал. Билл посмотрел ей в глаза, стоя в коридоре. — Жёстко? Кивок: — Он уже заплатил цену за такую наглость раньше. И когда ошибки повторяются, наказания часто усиливаются в несколько раз, — она взглянула на темноволосого наложника, который выглядел серьёзнее, чем когда-либо. — Я не буду рисковать своим сыном ради этого. Не говори ему. Её слова имели строгую приказную форму, потому как за ослушание его явно ждали тяжёлые последствия. Он с трудом переборол себя, но Билл пообещал ей своё молчание.