Everything will be alright

Герберт сидел у противоположной стены, обхватив колени руками, и смотрел куда-то в невидимую точку, совершенно не реагируя ни на что вокруг. Он практически не дернулся, когда дверь скрипнула, и улыбнулся слишком холодно, слишком цинично, кивая на место напротив себя. Его глаза смотрели словно сквозь Альфреда. — Так ты наконец нашел мое скромное убежище, — сказал он не своим голосом. — Что ж, присаживайся. Когда волна радости и облегчения от того, что Герберт наконец был перед ним, схлынула, Альфред позволил себе немного оглядеться. Помещение было весьма тесным, а занавески, как и любую другую комнату, делали его еще меньше, зрительно сокращая пространство. Кроме двух выступов-сидений у окна здесь был лишь простой стандартных размеров гроб, в котором валялась пара подушек, рядом стояли две пустые бутылки из-под того самого вина. Сам Герберт был одет просто и чересчур мрачно и блекло, словно хотел слиться с окружающей его обстановкой. Несмотря на то, что он не позволил себе выглядеть неухоженным, по его виду все равно было понятно, что у него нет настроения выдумывать что-то со своей внешностью. И смотрел Герберт как-то очень враждебно, хоть и без злобы. От такого взгляда хотелось где-нибудь спрятаться и после неделю зализывать раны. И все равно это был он. Красивый, статный, высокий, с чарующим голосом, который, правда, приобрел резкие интонации, какие ему совершенно не шли. Не шли даже больше, чем ужимки. И в то же время Альфреда охватил новый приступ внутреннего жара. Прежде чем начать говорить, он, следуя совету Шагала, сделал глубокий вдох и выдох, чтобы лишний раз не раздражать Герберта своим заиканием. Тот выглядел так, словно готов был взорваться от любой осечки. — Я волновался за тебя, — сказал Альфред тихо и без упрека. — Ты все это время был здесь? — Да, — ответил Герберт, — но я иногда поглядывал за вами из окна. Ты чудесно сыграл, кстати. И передай Магде, что если она еще раз решит, что лезть вверх по стене, где почти не за что зацепиться, хорошая идея, то пусть подумает еще раз. — Передам, вот только… ты ведь, может, мог бы сделать это и сам? — предположил юноша несмело. — Мы все скучаем и не понимаем, что произошло, и без тебя везде очень одиноко… — Сказать, что произошло? — резко перебил его Герберт. Его глаза полыхнули недобрым огнем. — Мой отец с перевернутыми понятиями того, как нужно справляться со своими демонами, и полоумной идеей, будто все плохое вокруг случается именно из-за его ошибок, в то время как одна-единственная ошибка — это вся эта чертова ситуация! Он с яростью стукнул кулаком по мозаичному полу, и по гладкой поверхности пошли трещины. Герберт этого будто бы даже и не заметил, и отвернулся, вперившись злобным взглядом в занавески. Альфред уже начал бояться, что сейчас ткань загорится, и им обоим придется спасаться. — А дело в том, — продолжил Герберт, — что так происходит не в первый раз. Он просто уходит, запирается и оставляет других разбираться самих, оставляет меня разбираться самого, а ведь он, черт возьми, помнит, во что это вылилось, он знает, как это чертовски тяжело, он сам испытал последствия на себе! Разве можно после такого просто… Ненавижу! — воскликнул он. Альфред продолжал изумленно смотреть на Герберта, чувствуя, как атмосфера злости и отчаяния окутывает и его самого. Вокруг них закручивался вихрь ненависти и отчуждения, который невидимым щитом не пропускал сюда ни одного положительного чувства. Этими нехорошими, жестокими эмоциями были пропитаны стены, воздух, одежда графского сына, его губы, руки, взгляд… — А во что это вылилось? — еще тише, чем раньше, спросил Альфред. Почему-то он боялся ответа. Герберт взглянул на него снова, вздохнул и усмехнулся себе под нос той едкой ухмылкой, с какой обычно говорят самые обидные слова на свете. — Ты ведь никогда не слышал о том, как я был обращен, верно? — спросил он и, получив в ответ кивок, хмыкнул снова. — Ну, полагаю, времени у нас достаточно. По спине Альфреда пробежали мурашки. Он вжался спиной в стену за собой и сглотнул, наблюдая за тем, как Герберт неспешно потягивается, разминает шею и усаживается в удобную позу, устроив руку на согнутом колене. На его лице не отражалось ничего кроме насмешки, непонятно к кому относящейся. — Мой отец, — промолвил Герберт, — имеет дурную привычку надолго уходить в себя, если найдет подходящий предмет для угнетающих его рассуждений. Но речь пойдет далеко не о причине, по которой он отдалился от меня тогда или сейчас, а о том, как переживал это я. В малом возрасте мне немногое было понятно, но страх уже тогда закрадывался в мою душу: отец мог неделями не выходить из своих покоев и не отвечал на зов. Он словно переставал воспринимать этот мир и слышал лишь то, что происходило внутри него. И я никогда бы не стал говорить, что это неважно, что он переживал по пустякам, но, как ни нужны мы себе сами, другие в нас нуждаются тоже. Молодой человек помолчал. — Мне было восемнадцать, когда я столкнулся с необходимостью принять множество решений, которые должны были навсегда изменить мою жизнь. Это большая ответственность и большой груз. Кто-то, кто точно знает, на что способен, чего хочет и как собирается этого добиться, справляется с этой самой ответственностью легко, вот только подобных людей в мире единицы. Другим приходится сложнее. Отец ясно дал понять, что не желает видеть меня вампиром, а потому я, к тому же, унаследовал от него обязанность хранить будущее семьи фон Кролок. И я от всего своего сердца хотел быть достойным человеком, человеком, который заслуживает уважения, любви, гордости, счастья, в конце концов, но категорически не знал, что с собой делать. Закрывать на это глаза мне представлялось невозможным. Осознание того, что оправдать возложенные на меня надежды нельзя, было очень болезненным. Мне казалось, что я напрасно потерял время, что у меня его практически не осталось, что я недостаточно хорош ни в одном деле, но была в моей никчемной жизни еще одна подробность, самая гадостная из всех, которая мне ее отравляла. И если ты когда-либо думал, хоть на секундочку, что мне было так просто принять себя, то ты крупно ошибаешься. Альфред никогда не думал так и не позволил бы себе так думать, но от тона Герберта он сразу почувствовал себя тысячу раз виноватым. Герберт словно находил этот безмолвный упрек во всех, кого встречал, и разубедить его в данный момент было невозможно. — Мне не было легко. Со всех сторон я слышал о том, какой гадостью являюсь, как это отвратительно, как неестественно, как… богопротивно, — выплюнул Герберт. — Каждый день эти голоса звучали в моей голове и напоминали мне о том, что я никогда, никогда не смогу быть счастлив, что бы ни делал, потому что я противен всему человеческому, потому что любые чувства, которые мне дозволено испытывать, будут ложью, а настоящие… Настоящие будут хуже лжи. Я, воспитанный на чудесных историях о великой любви, едва переносил это. Я боялся себя, когда испытывал нежный трепет к своей первой любви. Я ненавидел себя, когда чувствовал наслаждение от первой ночи не с ним, но с кем-то похожим. Я презирал себя за то, что не могу понять, что мне нужно. И как раз тогда, словно было недостаточно, умер наставник, и некому больше было заполнять мои мысли чем-то светлым и теплым. Остался лишь папа. Незадолго до кончины профессора он впервые за долгое время закрыл двери снова, и однажды вечером я пришел к этим дверям в надежде, что смогу отворить их прежде срока. Я, как всегда, начал с робких просьб, прильнул к щелке щекой, осторожно позвал его. Опуская лишь некоторые подробности из страха быть отвергнутым, я рассказал о своих терзаниях и добавил, что сейчас мне больше всего нужен он, мой отец, с его ласковыми руками, мудрыми мыслями и спокойным голосом, который единственный мог унять бурю, что бушевала в моем сердце, ведь я и правда нуждался во всем этом как никогда. О, как сильна была моя надежда и как быстро она разбилась об эти чертовы двери, когда я начал колотить в них после долгого молчания. Мой голос визжал, клокотал и срывался и оттого казался мне жалким, и оттого я еще больше ненавидел себя и все вокруг. Со всей силой, что во мне была, я кричал, но крик этот постепенно перестал вырываться из моего горла, подавляемый сжимающейся вокруг меня тишиной. Я ослабевшими руками продолжал стучать по двери, чувствуя, как горят костяшки пальцев и ладони, и постепенно съехал на пол, лбом прислонясь к косяку. Мне было так противно от него и от себя самого… Я перевернулся и сел на холодном полу. Мои нервы словно торчали наружу, оголенные и кровоточащие. Все летело к чертям. Тот, кто был моей первой любовью, женился. Наставник умер. Отец не слышал. Я остался один, слабый, бесполезный, никчемный, неправильный. И тогда глупый Герберт фон Кролок постарался забыться по всем правилам тогдашнего «высшего света». Вино, прочие хмельные напитки, дурманящие вещества разного действия — все это шло в ход и, конечно, не помогало. Я, как животное в предсмертной агонии, метался между клешней своей погибели, и мои попытки выбраться на самом деле лишь усугубляли мое положение. И однажды мне подвернулось что-то новое, только вошедшее в моду, непроверенное. Я принял лишь немного больше, чем надо, а дальше… Дальше все было как в тумане. Меня куда-то перетащили, потом еще куда-то, потом еще, а лучше не становилось, все лишь плыло и визжало так, что у меня закладывало уши и болела голова. Я думал, что сейчас засну навсегда и никогда больше не увижу отца. Передо мной пронеслись самые яркие воспоминания, что успели еще задержаться в моей голове. Смех мамы. Улыбка профессора. Городской праздник. Первый самостоятельный выезд на лошади. Отец дарит мне книгу по философии, и мы потом долго беседуем о ее содержании в увитой плющом беседке. Вот так бесславно я и должен был уйти… Альфред крепче стиснул пальцы на своих коленях и судорожно вздохнул, сжимаясь все больше и больше по мере того, как рассказ подходил к концу. Герберт говорил об этих ужасах и страданиях с таким искренним презрением, что атмосфера вокруг них становилась совсем уж невыносимой. — Но я открыл глаза, — хрипло резюмировал Герберт. — И надо мной сидел отец. Он плакал, гладя меня по волосам, и все спрашивал, зачем я все это делал. Он никогда передо мной не плакал. В тот момент я и сам ужаснулся тому, как жил последние несколько месяцев. Я принялся шептать извинения, прижался к его груди, расцеловал в щеки, говоря, что все обошлось, что моя громадная ошибка каким-то чудесным образом не сломала жизнь мне и ему, но… тут я почувствовал голод. Его нельзя было сравнить с тем голодом, который я испытывал раньше, потому что все, чего мне хотелось, была кровь, запах которой забрался мне в нос. Я попытался определить, откуда идет дразнящий меня аромат, поднес руку к шее. Она была мокрой. Отведя пальцы от нее, я посмотрел на них и потерял дар речи. Моя дрожащая рука была измазана в крови. Внезапно становление вампиром оказалось лучшей участью для меня: так я мог быть честным. Во всем. И я ценю то, что стал им, но ненавижу то, как стал. И каждый раз, когда отец так делает — это словно все то же самое повторяется вновь: я сижу совершенно один на холодном полу, изнывая от собственного бессилия, а затем по своей слабости совершаю эти жуткие ошибки и… Да, вот так. Можешь считать меня эгоистом за то, что я виню отца в своих дурных воспоминаниях и такой ненужной необходимости переживать их снова, мне все равно. Если он хочет раз за разом погружаться в свое одиночество, не мне ему мешать, но он просто… он просто не имеет права обрекать на одиночество меня. В знак окончания рассказа Герберт цокнул языком и презрительно усмехнулся, смотря Альфреду прямо в глаза. Все его существо так и кричало о том, что сейчас он не выговаривал душу, но даже бросал ему вызов, вызов тому, кто заведомо проиграл. Альфред вдруг ощутил острое желание заплакать, так разительно отличались его ожидания от встречи с Гербертом от того, что происходило здесь сейчас. Нет, это был не тот Герберт, который называл его маленьким защитником и улыбался ему в лунном свете, это была его восковая маска, слишком толстая, потекшая от ядовитого гневного огня и оттого уродливая и неприятная, которую кто-то странным образом прикрепил так, что было незаметно. — Я… я сожалею, — выдавил он из себя, пытаясь использовать заминку, чтобы подобрать нужные слова. — Конечно, ты сожалеешь, — сказал Герберт, прежде чем Альфред успел промолвить еще хоть что-то. — Конечно. В его голосе слышалась горечь, но больше — издевка над неловко сжавшимся, запинающимся юношей, который еще недавно был для него предметом умиления. В глубине души понимая и надеясь, что в Герберте говорила обида, Альфред чувствовал себя обманутым. А может, это Герберт так чувствовал себя? Молодой человек уже не мог отличить собственные эмоции от чужих, так сильно воздух в этой комнате влиял на него. Он бы отдернул шторы и подставил лицо ветру, да снаружи еще ярко светило солнце. Хотя, может, это сейчас было меньшее зло? — Я тебе не враг, — сказал он как можно тверже. — Я говорю это от чистого сердца. — Благодарю покорно, — устало отозвался Герберт, рассматривая свои ногти. Сжав руки в кулаки, Альфред нахмурился. — Почему ты так разговариваешь со мной? Я лишь пришел сюда, потому что волновался и хотел помочь, хотел разобраться. Я не пытаюсь обвинить тебя в чем-то или упрекнуть, Герберт, ты дорог мне и… — Отцу я тоже дорог, — хмыкнул Герберт, — наверное. И, тем не менее, он продолжает раз лет в сорок заставлять меня чувствовать себя… — Знаешь что?! — вскинулся Альфред, вскакивая с места и гневно глядя на невозмутимое лицо своего собеседника. — Это ты еще утверждаешь, что он так несправедливо с тобой поступает?! Вы оба так поступаете! Ушли, попрятались по своим углам, оставляя нас волноваться и гадать, что произошло, оставляя нам эту чертову тишину, чтобы мы сломались тоже, и вас совершенно не волновало, что будет с нами. И если уж тебя так задевает, что он покинул тебя в тот момент, когда был тебе особенно нужен, то какого черта… Какого черта ты поступаешь так со мной?! Лицо Герберта удивленно вытянулось, словно до этого момента он не осознавал сходства своего состояния с состоянием своего отца, и хоть удивление это было, в сущности, искренним, Альфреду оно показалось еще большей насмешкой. На последних словах его голос тоже сорвался, а уголки глаз защипало, и Альфред ринулся к двери, уже не глядя на Герберта. Кажется, он сорвал ее с петли, но юноша не замечал ничего ни перед собой, ни позади себя. Он, поглощенный собственными эмоциями, уже совершенно не восхитительными, быстро преодолел расстояние до потайной двери. Пыльный воздух библиотеки показался ему необычайно свежим по сравнению с воздухом в башне, и он вздохнул полной грудью, прежде чем выйти прочь. Нет, книги не могли успокоить его сейчас. Он хотел было со всей силы ударить ногой по двери кабинета Графа, мимо которой проходил, но передумал и с раздраженным шипением отправился дальше. В его голове роились тысячи мыслей, одна острее и горше другой, о том, что он мог бы сейчас сказать Графу, однако какая-то другая часть Альфреда и говорить ни о чем не хотела. Понемногу, правда, его запал пропадал, и ему на смену приходило сожаление. Он не должен был так срываться на Герберта, когда тот и сам был не в лучшем состоянии. Разве можно было отреагировать на тупое рядовое «я сожалею» как-то иначе? Почему он, дурак, не подумал подольше, прежде чем открыть рот? Разве имел он, Альфред, право судить кого-то за тон, с которым этот кто-то делился с ним очень откровенной деталью своей жизни? Альфред упал уже на свою кровать, уставившись в потолок, и глубоко вздохнул. События, пересказанные ему Гербертом, никак не желали укладываться в его голове. Пропустив историю через свое сознание снова, юноша почувствовал, как его берет невероятная тоска. Теперь, когда он не слышал этого резкого, насмешливого голоса, каждая фраза казалась Альфреду пропитанной печалью. Он немного поерзал на простынях, уже не надеясь заснуть, и стал прислушиваться к звукам снаружи. Если кто-то и оказался встревожен криком Герберта, то уже успел проверить этаж, а коли к нему заглядывали и не нашли его — что ж, он не был виноват. В конце концов, Альфред все-таки увидел Герберта, и пусть душевного облегчения ему это не принесло (скорее, напротив), он убедился в том, что этот экстравагантный и переменчивый вампир, по крайней мере, не является его выдумкой. Эта темная, угрюмая сторона графского сына тревожила Альфреда: она казалась ему весьма неестественной, словно прежде чем выпустить ее наружу, Герберт сам грубо изменял ее, подгоняя под какой-то неведомый Альфреду стандарт. Альфред корил себя и за то, что ушел. Он вдруг понял, что тоже оставил Герберта в одиночестве, причем сразу после его невеселой истории, в которой он ясно дал понять, как ненавидит быть один. Альфред перевернулся на бок лицом к занавешенному окну и вперился взглядом в тяжелые складки. Ему было совестно, что он не приложил к их беседе больше усилий. Герберт изначально не был тем, кому бы помогла пара слов и миска с супом, и только Альфред был виноват в том, что не оказался готовым к этому. Тихонько цокнув языком на самого себя, молодой человек напряг мышцы, чтобы приподнять себя над матрасом. Нужно было встать и снова пойти к нему, извиниться, попытаться сказать что-то снова… Его тяжелые раздумья прервал тихий скрип двери. — Альфред? — тихо позвал Герберт. Его голос был мягким и неуверенным, совсем не таким, как еще недавно. Альфред замер, не решаясь оглянуться или ответить, словно это могло спугнуть Герберта и испортить все еще больше. Он лишь надеялся, что тот не разозлится снова и не сорвется прочь. Его надежды оправдались. Матрас медленно прогнулся под дополнительным весом: Герберт опустился на край кровати. Комната вновь погрузилась в напряженное молчание. — Извини меня, — сказал Герберт наконец. Альфред никогда не слышал, чтобы он говорил таким тоном: виноватым и печальным. — Я… Альфред, ты ведь понимаешь, как сильно вы с Магдой изменили привычный здесь ход вещей, правда? И если вам сейчас приходится привыкать к новой сущности, то нам… мне нужно привыкать к тому, что теперь здесь не только я, отец и Куколь. До того, как вы появились… До того, как ты появился… я справлялся со всем этим в одиночку. Злость, насмешка, презрение к своей грусти — это единственная, черт возьми, защита, которая у меня есть. Она гнетет меня и душит, но отступить от нее для меня уже очень сложно. И я думаю, что действовал единственным возможным способом, но если этим я обидел тебя, если это заставит тебя отвернуться от меня… Тишину прорезал совершенно незнакомый Альфреду звук. Он был странным и казался совершенно инородным, потому что такой грустный и отчаянный всхлип просто не мог принадлежать Герберту. Альфред резко сел на кровати, полный страха и неверия. В тот момент, когда их взгляды встретились, все внутри него перекувырнулось. В уголках прекрасных светлых глаз Герберта постепенно скапливались слезы, и он прикусил губу, смотря на Альфреда так, словно ожидал приговора, словно думал, что сейчас его могут отвергнуть и прогнать. Громко охнув, Альфред без раздумий подался вперед и потянул Герберта на себя, заставляя его облокотиться к себе на грудь. Тонкие пальцы вцепились в ткань его рубашки. Некоторое время они оба оставались неподвижны. Все началось с легкой дрожи под ладонями Альфреда, которая постепенно становилась все сильнее и сильнее, пока Герберт окончательно не затрясся в его объятиях. Из его груди вырвался еще один всхлип, и еще один, и еще, и он заплакал, прижавшись к Альфреду так крепко, как мог. Его всегда улыбающийся Герберт, Герберт, который восторженно рассказывал о самых смешных глупостях, Герберт, который, казалось, всегда должен был излучать лишь радость и энтузиазм, Герберт, который еще недавно буквально плевался ядом, внезапно стал уязвимым, и забитым, и отчаявшимся. Он рыдал так, словно его разрывало изнутри от всех тех страданий и боли, что Герберт так старался закрыть в себе все это время. Альфреду хотелось выбежать из комнаты: слышать это, чувствовать это было просто невыносимо, однако он лишь крепче прижимал Герберта к себе. — Я так устал быть один, — всхлипнул Герберт и сжался еще сильнее, словно пытаясь подавить боль в своем сердце. — Я знаю, — шепнул Альфред в его волосы. — Я просто хочу, чтобы это кончилось. — Я знаю. — Я не хочу плакать и чувствовать себя так отвратительно, быть отвратительным. — Ты не отвратителен. Ему было так стыдно, что он не замечал этого раньше и даже не пытался. Из двоих фон Кролоков Граф всегда был тем, кто наиболее вероятно испытывал не самые лучшие эмоции, а Герберт… Герберт был вихрем блесток и цветов, Герберт смеялся и пел на французском языке, Герберт танцевал, и все это время Герберту было больно, гадко, одиноко, а Альфред ни разу даже не задумался. Юноша зажмурился и носом уткнулся в макушку Герберта, чувствуя, как слезы подступают к его глазам тоже. Он погладил его по спине и оставил поцелуй на волосах. Герберт сжался как от удара. Он будто забыл, что ласковые прикосновения могут доставаться ему, и теперь боялся их. Альфред осторожно отстранил его от себя и обхватил его лицо руками, пальцами проводя по мокрым щекам. Герберт смотрел на него беспомощно и жалобно, и его нижняя губа подрагивала в преддверии нового приступа слез. В его глазах было столько боли и обиды, но там, среди густой пелены печали, лучилась слабая надежда. Альфред прижался к его лбу губами. Это было очень заботливое и ласковое прикосновение, которое не поддавалось никакому литературному описанию и правда говорило больше, чем тысяча слов. Альфред так же нежно поцеловал Герберта в щеку и снова прижал его к себе, укачивая, как маленького ребенка. Постепенно всхлипы утихали, и спустя какое-то время Герберт лишь шмыгал носом, немного елозя у Альфреда на груди. Слезы на его ресницах скопились в крошечные капельки и теперь украшали их, как крохотные бриллианты. С его губ слетел вздох облегчения. Герберт осторожно потерся щекой о плечо Альфреда и носом уткнулся ему в шею, щекоча кожу трепещущими ресницами. Альфред нежно обнял его и своей щекой прислонился к светлой макушке, прикрывая глаза. Его свободная рука нащупала руку Герберта, и их пальцы вновь переплелись, на этот раз в безмолвном обещании поддержки и защиты. — Прости, что я сказал так мало, — шепнул Альфред. — На душе у меня таится гораздо больше, но мне еще нужно учиться превращать это в слова и произносить их вслух. Но я… я думаю, что тебе больше не нужно злиться. Да, знаю, мы не можем заставить кого-то чувствовать себя по-другому, если он сам этого не хочет, просто… Я всегда готов быть рядом с тобой. А Магда приготовит тебе твой любимый десерт, ты только ее попроси. Мы устроимся в твоей комнате, можем хоть целую ночь оттуда не вылезать, разговаривать и… все что только захочешь. Герберт громко шмыгнул носом, но, судя по ощущениям, его губы сложились в робкую слабую улыбку. — Спасибо. Он звучал уставшим. Альфред поцеловал Герберта в макушку. — Спи, — шепнул он. — Я буду здесь, с тобой.