Белые розы

Что ни говори, а разум когда-нибудь да возвращается. Она сообразила, что неминуемо оставит след на простынях. Как бы оно ни произошло, первое воссоединение: на подъеме, в страхе, по необходимости, или велению сердца — итог один. Роза засуетилась, ища положение, в котором еще можно было оставаться рядом. Необходимо было задать несколько вопросов научно-просветительского и прикладного магического характера. — Драко! — Я тебя слушаю… Она не могла поверить своим глазам. Замечая раньше выражение его лица скорее, чем какие-то особенности физиономии, она совсем потерялась. К виду возлюбленного, к его чертам, нравящимся, пожалуй, подавляющему большинству, привыкнуть успела. Но он явно помолодел! Не так, чтобы походить на собственные колдографии времен окончания Хогвартса, но существенно. Непередаваемая легкость черт, освещенная не чрезмерной, а просто счастливой улыбкой. Роза вздрогнула, представляя, что сходит с ума от избытка чувств. — У меня там, ну, в общем… Нам не надо к камню? — Что-что?! Интерес экскурсионный? Или, как я понимаю, естествоиспытательский! Роза… — он прокашлялся с официальным видом для убедительности. — Я отдаю себе отчет, что какая-то условная очередность событий не соблюдена. Но разве ты можешь сомневаться, что являешься моей? Что я забрал тебя бессовестно, не спрашивая разрешения, и ввел в семью? Мне интересно теперь, неужели ты не почувствовала эту тонкую грань, когда приводила в порядок меня и собственного отца? Она призадумалась. Порыв броситься прежде к возлюбленному был естественен для человека, пытающегося связать свою судьбу с другим человеком, не являющимся родственником. А когда действия должны подкрепляться несколькими степенями переходов из одного тонко настроенного энергетического субструктурного состояния в другое, чувства и так обострены до предела. Конечно, она понимала, как изменилась с момента, когда возлюбленный строго говоря подловил ее на горячем. — Чувствовала! Я чувствую это постоянно. Теперь дом не вызывает холода и отторжения, я понимаю все твои эмоции, что возникают в этих стенах. И я ощущаю сполна потребность делить с тобой жизнь. Я хочу разделять твои сон и пробуждение, заботы и радости. И я сейчас, наверно, звучу заученно, как азбучные истины, как церковные клятвы, только произнесенные не полностью. — Нет ничего разумней и продуманней клятв у алтаря. Они выглядят вымученными и фальшивыми только для тех, кто не пришел к этой мысли самостоятельно. Для сомневающихся. У меня нет сомнений. Как и насчет того, что ты станешь достойной матерью для Скорпиуса… Несколько мгновений она непонимающе моргала, пока не вскочила верхом с воинственным кличем. Драко скорчился от боли в боку. Все это было и смешно, и приторно, и настолько честно, насколько вообще возможно. Он не солгал ни словом, просто пошутив последней фразой, чтобы разрядить пафосную обстановку. Роза немедленно ретировалась, наблюдая с пола, как с постели встает ее любимый мужчина, лишенный ширм одежды. И это было прекрасно… — Сдается мне, ты слишком вжилась в роль тени у моих ног. Я за равноправие, Роза. И у меня, и у тебя есть совершенно равные права и, более того, необходимость вновь помыться. А потом, так уж и быть, мы совершим экскурсию к камню. Если ты не устала, я хотел бы, чтобы ты составила мне компанию. Лаборатория с запасами готовых бытовых зелий как раз находится во втором подвальном ярусе. Боюсь, что без Костероста не обойтись. — И все же к камню… А я тебе поверила! — протянула она обиженно, восстанавливая опасную близость двух обнаженных тел. — Вот и посмотришь, что я имел в виду, когда причислял тебя к фамилии, миссис Малфой. Ощущая невероятною полноту чувств, легкость мысли, душевный подъем, подпирающую к горлу благость, гордость за то, что все шаги, до этого предпринятые, правильные, хотя, возможно, и поспешные, он сделал то, о чем боялся мечтать. Звонко, с оттяжкой шлепнул любимую пигалицу по внушительной, аппетитной попе, наблюдая, как вырисовывается красный след ладони. — Что ты себе позволяешь?! — возмутилась Роза полушутя. — Это я ни в чем себе не отказываю! — отшутился Малфой. — Что ж… В общем, справедливо, когда мне нечем поделиться. Соответственно, и диктовать условия, предъявлять требования я не могу. — А ты потребуй… Внезапно на его лицо набежала тень, развеивая иллюзию второй молодости. Она не могла насмотреться, удивляясь всем метаморфозам. Внезапно появившиеся следы усталости, возвращающиеся отметины родственного побоища, а главное, взгляд… опустевший. Он не чувствовал себя человеком, натянувшим непосильное ярмо. И первооткрывателем неизвестной расы не был. Все ужимки, образ мысли — немного нигилистический, не терпящий полутонов, — уйма самомнения были знакомы ему по сыну. Только Роза боялась развернуться в полную силу. То, что она демонстрировала периодически, ее лицо без маски напряженного поиска правильного пути, внушало оптимизм. Она была намного сильнее и умнее, чем могла быть в ее возрасте. И иногда в этой ее особенности крылись не самые приятные моменты. Драко боялся, что в ней, словно в бездонном омуте, может храниться слишком много не извлекаемых на свет секретов. Например, сейчас она вообразила, что должна ему. Что какой-то обмен неравнозначен. Найти бы того, кто внес в ее светлую голову подобные постулаты поведения влюбленных, тем более ставших только что любовниками, и наказать больно! — Потребуй! — верхняя губа дернулась, превращая его в давно забытого, обороняющегося от своих и чужих человека. — Я действительно слишком мало даю взамен того, что получаю, а ты расточаешь с такой бескорыстной щедростью. И меня до сих пор посещают мысли, что я не достоин быть рядом с тобой. Я мечтаю, что ты поверишь мне и не станешь сомневаться в моих чувствах. И, возможно, снисхождение — то, чего я по-настоящему достоин. А ты награждаешь меня любовью! — он вздохнул. — Я не умею красиво и понятно говорить, Роза. Мой дар воистину «заговаривать зубы». Я надеюсь, что мне удалось донести до тебя крупицу волнующих меня мыслей. — Вроде бы до сих пор меня в слабоумии не подозревали! — Роза стояла, охватив себя руками и дрожа, словно температура резко упала ниже нуля. Только пара изо рта не хватало. — Ты просишь, и я потребую: постарайся впредь не преувеличивать и не умалять моих достоинств, не искать жертвы там, где ее нет. Я — человек, Драко, а не мифическое существо, не богиня, снизошедшая до смертного. И большего, чем честность по отношению ко мне, я потребовать, увы, не в силах! Драко обнял ее и держал крепко до тех пор, пока не ощутил, что и плечи, и руки немного расслабились. Да эта ванная была полна многих сбывшихся и не сбывшихся надежд на то, что жизнь станет когда-нибудь в удовольствие… И не менее удобна, чем все остальные уборные в доме. Она была роскошна. И Роза вновь подмечала, что ее не гнетет музейная обстановка. Она глядела сверху вниз на слипшиеся от воды светлые волосы на макушке, на капли оседающие испариной на лице, на то, как они собираются и стекают под собственной тяжестью, когда он смотрит на нее. Из нежности этих рук не хотелось вырываться. Она не ощущала стеснения наготы, страха прикосновений. Видела только, что он на пределе терпения и ждет от нее, чего… Снисхождения?! Какой там! Она потребует сейчас! Роза разомкнула губы и выпустила блаженно весь накопленный в легких воздух с благодарным стоном. У него были удивительные глаза, способные менять цвет, как пасмурное небо, когда по нему движутся слои облаков. Отвести взгляд было невозможно даже тогда, когда ее нога была бесцеремонно возложена на плечо. А его уста с младенческой ненасытностью повторяли языческую молитву плоти. И Роза ликовала, что представления не имела об этой стороне жизни. Ибо не стоило спорить, истина ли это и бывает ли лучше… Несколько минут оба просидели под горячими струями воды, переполненные одним удовольствием на двоих. Роза понимала, что в ее покорности и безответности нет и тени эгоизма. Она чувствовала пока лишь возможность быть ведомой. А отрезвил ее неглубокий и быстрый поцелуй. За которым последовало полотенце, порхающее в его руках и растирающее почти до красноты, юношеская пижама из шкафа, рукава которой все равно прикрыли пальцы полностью, и вновь трансфигурированная обувь. Драко внезапно посадил чуть пошатывающуюся Розу на закорки и двинулся через дом. Ребро беспокоило не настолько сильно, и дыхания хватало, чтобы провести обзорную экскурсию. Ведь оба очутились по стечению обстоятельств в восточной, или четвертой, башне, на четвертом же этаже. Когда-то, в возрасте приблизительно семи лет, Драко удалили подальше от основных жилых покоев. Жизнь катилась по наклонной плоскости. Отец по уши увяз в непередаваемом ужасе и ужасной заманчивости перспективы нового политического веяния, грозившего гибелью несогласным. Из этой партии выхода не было. И Драко вынужден был взирать на все происходящее с высоты своей относительно безопасной территории. Последние перестройки верхних этажей радовали орнаментами и плавностью линий, присущих стилю модерн, господствовавшему на рубеже XIX–XX веков. Здесь дом являлся достойным продолжением сада. Официальная часть первого и второго этажей походила скорее на классику с элементами помпезного рококо в бальных залах, куда они только заглянули мельком. Портреты по дороге все больше молчали, но не отводили глаз, провожая и кланяясь иногда в почтительном приветствии продолжателю рода. — Неудобно как-то, — шикнула Роза. — Твои предки или предпочитают не высказываться, или слишком сильно тебя уважают. — В нашей семье уважают верность традициям, а также способности к преумножению благ. Полагаю, я кажусь им достойным представителем фамилии. — А мое присутствие, — она невольно поежилась. — Мои матримониальные планы не должны их волновать. Это не блуд и не оскорбление чести дома. Она чувствовала по дыханию, никак не изменившемуся, что все идет как надо и опасаться следует скорее непонимания родственников с ее стороны. Угроза сопротивления старшего поколения дома Малфоев была какой-то менее осязаемой. Роза предпочла опустить мысль о брызжущем слюной отце и кривящей рот матери Драко. В подвальных этажах изрядно похолодало. Роза увидела двери в винный погреб, занимающий первый подземный ярус вместе с остальными хозяйственными помещениями, кладовыми и угольными котельными, которые справлялись с основными обогревательными функциями, когда парадные камины зачастую оставались чистым украшением и разжигались скорее для создания уютной атмосферы и любования огнем. Каменные ступени, заворачивая чуть налево, уходили вниз. Вместо ожидаемого факела в руке на секунду сверкнул огонек люмоса, а в его свете щелкнул выключатель, и неяркое электрическое освещение окончательно согнало должный налет таинственности. Вскоре Драко отворил двери знаменитой лаборатории. Роза нехотя покинула его спину, ощущая себя обманутым детенышем лемура. Видно было, что средний Малфой ориентируется в помещении не глядя. И оно является его выпестованным детищем. — Почему ты не занимаешься зельями в качестве основной работы? Это ведь просто храм зельеварческого искусства! — Роза с опаской пробиралась между стеллажей следом за возлюбленным. — Это, — он широко повел рукой, заставляя втянуть голову в плечи, но ничего не рухнуло, — дань памяти и памятник малфоевскому тщеславию вкупе с перфекционизмом. Иногда я невольно задумываюсь о том, что крестный закончил свой жизненный путь примерно в моем возрасте, будучи человеком куда более благородным и полезным для общества. Он был настоящим ученым, и в память о нем я пожелал убедиться, что есть мое. И, знаешь, не разочаровался. На крайний случай я могу довольно ловко сварить для себя немного Костероста, не прибегая к посторонней помощи, — он вымученно улыбнулся: в каждой шутке есть доля шутки. — Я сохраняю и преумножаю богатства этого места, неустанно благодаря судьбу за ее благосклонность. Такая блажь. Роза осторожно примостилась на высоком стуле подле одного из рабочих столов и наблюдала за обычной рутинной проверкой готового состава на пригодность. Поморщившись, Малфой выпил порцию отвратительного зелья и скоянку с остатками спрятал в карман. Немедленно его глаза увлажнились. Скрипнув зубами, он подал руку и повел Розу дальше. В следующем помещении загорелся чуть более яркий маггловский электрический свет. Перед Розой предстал родовой камень. Ничего особенно ужасного и таинственного не было в булыжнике, обработанном талантливым каменотесом и резчиком в незапамятные времена. Но стоило приблизиться, как все стало ясно. Родового камня в основании дома бабушки и дедушки Уизли не было. Крайне редко Роза могла услышать, что семья поехала для чего-то куда-то пошаманить. Действия у камня назывались не колдовством, а более древним его определением. Потому ей незнакомо было ощущение такого источника магии, бьющей ключом. Только бери и пользуйся. — Мерлин мой! Да это же истинное чудо! Ты, наверно, с пеленок должен был пальцами искрить?! — произнесла она с восхищением. — Но почему чистокровные маги почти никогда не обладали и половиной сил полукровок? Скорпиус, например, никогда… — она осеклась, глянув смущенно, — ...не мог так вот с ходу… Драко рассмеялся, вновь притягивая любопытную и любознательную, свою родную Розу. — В этом вся сила и своеобразное проклятие старых волшебных фамилий. Мы вынуждены сидеть, как курицы на яйце. Вот почему я стремился привязать тебя не через камень, а установить более древнюю кровную связь, чтобы иметь часть тебя в себе. А ты могла бы подключаться для восполнения сил к чуждому тебе источнику, но не зависела от него. — Это все так странно и так темно. Я надеюсь, что моя частица оторвет тебя от земли. Как-то так, — она прикрыла рот руками, признавая неуклюжесть формулировки. — Не беспокойся, — в ответ он медленно и тягуче поцеловал ее, — я не имею сил оторваться от тебя с момента нашей встречи и земли почти не касаюсь. И я такого никогда не испытывал. Все что происходит между нами, так же ново для меня, как и для тебя. Идем, не бойся, — позвал он внезапно, побуждая приблизиться к своеобразному жертвеннику, иначе как можно объяснить было его конфигурацию. Роза прикоснулась к теплой поверхности камня. Незнакомое чувство на грани удушья накрыло ее с головой. В ушах ветром шелестел хор голосов полный и неисчислимый. Она прислушивалась и прислушивалась, силясь уловить слова. Пока не ощутила крепкую руку, сдавившую почти болезненно поперек груди, и совершенно иной реальный голос, которого не могла ослушаться. — Идем-идем-идем… Крепкий сладкий чай, немного прозрачного золотистого бульона с листочками молодой зелени и корабликом половинки вареного яйца, и вновь чай чернее ночи с корично-имбирным печеньем. Обед был не похож на обед, но она ощутила сытость и силу воплотить в жизнь любые планы. Следом Роза присела за личное бюро Малфоя, подмечая особенности раскладки письменных принадлежностей, которые могли сказать о настоящем крючкотворе едва ли не больше спальни или гардероба. На лист добротного пергамента не спеша ложились слова. Она должна была убедить для начала тетю, ссылаясь на отца. Дорогая тетя Джинни, как у тебя дела? Мы не виделись целую вечность. И если раньше можно было не искать предлога для нашей встречи, то теперь я сама на себя не похожа. Хочу написать записочку в двух словах, а сама напоминаю себе министерского церемониймейстера. Короче, вот что: я влюбилась! Я полюбила, и этот человек отвечает мне взаимностью. Но судьбе угодно было распорядиться так, что мы в глазах общественности, что не столь важно, как мнение близких людей, будем выглядеть странно, несовместимо. Мне нужна твоя помощь. Мама будет непримирима. Пришли, пожалуйста, свой ответ этой совой, если я не требую невозможного. Надеюсь на твое любопытство! Драко не стал перечитывать письмо, уповая на то, что родственники как-нибудь да разберутся. Следом он сел писать свое. Хотелось выразить во многих хороших словах, как он счастлив. Сколько прекрасных моментов можно испытать, любя кого-то. Можно было сослаться на пример родителей, которому он мечтал следовать всю жизнь, ощущая себя лишь бледной тенью старшего поколения, живущего в гармонии чувств. То немногое, что украсть у них не мог ни один Повелитель. Он прикоснулся пером к пергаменту, ощущая привычную запинку первой линии, ища необходимый для этого живого и неповторимого материала наклон и нажим, и написал: Папа, мама, я нашел! Впервые не было больше слов. Нашел счастье, любовь, мечту, источник вдохновения, саму жизнь. Это они могли додумать и без него. Немного повременив, ощутил взгляд, стремящийся заглянуть из-за спины. Ведь причина промедления была неясна. Она хотела его внимания безраздельно. И он понимал ее страсть и собственнический порыв. Слишком рано было для рассудительного спокойствия. Очень сильно хотелось ощущать реальную близость, которая не закончится ни сегодня, ни когда-либо еще. Драко вновь коснулся желтоватого листа, начиная жирной линией: Вы полюбите ее, как только увидите. С уважением, ваш сын Драко.

***

Встреча с Джинни Поттер была назначена на следующий день в Гайд-парке, где можно было сидеть среди толпы магглов прямо на обширных зеленых лужайках, подчеркивая незыблемость некоторых решений. Но перед этим Роза провела один из самых насыщенных в своей жизни дней. Будто наверстывая время, которое они проводили в рамках условно приличного. Расставаясь и стремясь навстречу, чем дальше тем сильнее. Они отмахали не одну милю по дому, ни на минуту не размыкая рук. Но ей было мало, и Роза пожелала увидеть больше парка. И они шли до тех пор, пока она не стала спотыкаться от усталости. И вновь она не касалась земли, обнимая его шею, прильнув к плечу. Бесконечный полет этого дня. А вечером плотный ужин свалил обоих. Влюбленные делились какими-то мыслями. На грани сна Малфой даже поведал о намеченной на завтра работе, отрезвляя и показывая, что сказка тесно переплетается с явью. А когда соблазнительница игриво потянула с плеча сорочку, он зацеловал ее, проклиная вслух всех магических грешников, укутал в кокон объятий и приказал спать. Ну, а утром ее ждало удивительное пробуждение. Или не удивительное… Хотя, как сказать! Время обеденного перерыва пришло само собой и с такой скоростью, что Роза несколько раз проверила часы, не полагаясь на наручные и настенные, взглянула еще и на монитор возле кассы. Но только стоило закрыть двери и приготовиться трансгрессировать из темной подворотни, как она осознала, что ничего уже не изменится. И все треволнения — порождение небольшого ума и страха. Страх отступил. Ведь не испугалась она услышать осуждение отца, увидев его в своем доме. Она поймала себя на этой благой мысли, зацепилась за нее и шагнула в пустоту. Солнце припекало. Тетя Джинни в легком летнем платье стояла, подставляя лицо его лучам. Иногда она вызывала зависть странной, не похожей на всех Уизли Розы. Она была подобна огню, который полыхал на ее щеках, играл в прядях волос. Роза подбежала и обняла ее. Они стояли так, обнявшись, потом присели на землю, и Джинни даже не пыталась сдержать улыбки. Похоже, нравоучений от нее не должно было последовать. — Ну что? Твой возлюбленный придет? Или мы будем строить свои теории на ровном месте. Скажи хотя бы, кто он. Я сейчас умру от любопытства! — Дракомалфой… — пробубнила Роза, задрав подбородок. — Кто? — Драко Люциус Малфой, — произнесла она с расстановкой. От смеха Джинни вспорхнуло несколько птиц, и все, кто сидел рядом, обернулись. А кто не успел или не пожелал быть бестактным, наблюдали зрелище. Он шел царственной походкой, на развороте его плеч можно было пиджаки отпаривать, и только туфли в руках, уныло свесившие шнурки, да промасленный бумажный пакет и три картонных стаканчика кофе в бумажных ячейках подставки смазывали образ. Драко плюхнулся прямо на траву. Чмокнул Розу в уголок рта, разложил богатства на земле и приложился к ручке Джинни. — Судя по тому, что летучемышиный сглаз еще не настиг меня, всем все нравится! Давайте есть, я зол и голоден, как мантикора в брачный период! — Письмо? — спросила Роза, чуть краснея. — Рабочие моменты, и письмо в том числе… Рон раскололся. Нас ждут к вечернему чаю. Всех злоумышленников. И тебя, Джин, заодно. — Ты — мантикора в брачный период, ты — влюбленная дурочка, — развесила ярлыки Джинни Поттер в бескомпромисной манере Уизли, — а я чувствую себя натуралистом Ньютом Саламандером, который за этим наблюдает! Что у тебя там так вкусно пахнет, опытный соблазнитель? Сколько ни шути, вечерок обещал быть томным. На прощание Джинни задумчиво отметила, что они прирожденная пара. Горячность Розы не казалась ребячеством на фоне того, как они двигались, находясь рядом. Их словно тянуло двумя сильнейшими магнитами, заставляя вертеть головой одновременно, наклоняться и даже устраиваться поудобней. Когда малышка Рози наконец-то нашла для себя гармонию, умостившись между его коленей и получая порцию объятий, сам воздух затрепетал и заискрился вокруг. — Так на кой вам спрашивать чьего бы то ни было благословения, когда все как бы уже произошло? — сощурилась Джинни. — Ты меня переоцениваешь. Ромео я в подметки не гожусь по дерзости. Куда мне творить тайное венчание! Я еще по-малфоевски мечтаю развесить на деревьях фонарики и собственноручно сплести арку из белых роз. Скопировав невольно ужимки матери, Джинни замахала ладонью на увлажнившиеся глаза.

***

«Ревизор», немая сцена… Гермиона, как «судья с растопыренными руками, присевший почти до земли и сделавший движение губами», словно «хотел посвистеть или произнесть: «Вот тебе, бабушка, Юрьев день!» А Драко, как городничий, находился «посередине в виде столба с распростертыми руками и закинутою назад главою». Так оба, очевидно, стремились задушить друг друга в объятиях. Роза с выпученными глазами, зеркально отображающая отчаянное выражение отцовского лица. А за их спинами резвилась Джинни, изображая старые квиддичные позывные, указывающие, как в бейсболе, что за комбинацию следует провести. По ее немым жестам, следовало осуществить захват противника, что грозило бы дисквалификацией, а в данном случае спасало несколько жизней. Так Рон и сделал, доверившись чутью сестры. Она не меньше него знала, когда надо пожертвовать конем в игре. Накал страстей сопровождался звоном в ушах, так что сам собой напрашивался набат авады. Как в замедленной съемке ноги Малфоя подогнулись отчасти потому, что так было надо, отчасти чтобы увернуться вовремя от невербального проклятия. Он бухнулся на колени. — Я прошу вас не судить нас строго и не чинить препятствий на пути заключения законного союза, освященного церковью и основанного на любви. Я люблю вашу дочь настолько, что позволил себе в обход правил разорвать узы семьи и ввести ее в свой дом согласно древним обычаям. Строго говоря, — он расслабился и отряхнул несуществующую пыль с лацкана пиджака, — она вам не принадлежит. Роза моя… Пауза после его жутковато прозвучавшего заявления затягивалась. Гермиона осела на руки мужа, а Роза покосилась в объятия Джинни. И снова этот мир спасли Уизли. — Ты! Ты отнял у нас самое дорогое! — пена закипала в уголках ее рта. — Ты всю жизнь отнимаешь что-нибудь у людей, ведешь себя бессовестно, перешагиваешь через головы! И я даже не знаю, что и думать. Почему именно сейчас ты решил сделать хоть один правильный шаг? Это, видимо, называется преображающей силой любви. Гермиона выпрямилась, опираясь на руку мужа, и поманила Розу к себе: — Ну, а ты мне что-нибудь скажешь?.. И вдруг она просто заплакала так, как не плакала уже очень давно. Все участники странного представления сгрудились вокруг самой упрямой, самой стойкой и одновременно такой ранимой женщины. Кто протягивал платок наиболее чистый изо всех извлеченных, кто обнимал могучими ручищами, кто уже тянул из сумочки флакончик зелья. А Роза просто целовала ее в мокрые щеки и верещала: «Мамочка! Мамочка!..» — Как все прошло? — спрашивал изображенный на портрете в полный рост Абраксас. Портрет деда был писан в молодом возрасте, и жена, бабушка Хлоя, которую Драко не застал в живых, - она умерла совсем молодой, - не смотрелась рядом с ним несуразно. Зато она выглядела такой взволнованной, что усмиряющие поглаживания по руке от деда никак не помогали. — Вертеп был знатный! — Драко облегченно вздохнул.