Принять себя

      Утро, как утро. Серые облака. Колючий ветер бьется в стекло. Все, под стать, утренней, головной боли.       В белой - белой комнате, с лепниной на стенах и потолке, ярко-коричневая (почти темно-красная) кровать, гигантских размеров, огромная люстра и Юра, почти теряется, на этой, самой кровати. Какого хера происходит и где это? Вопрос в тишину. А в ответ лай и... - Тебе дать аспирин или головушка не болит?       Внутри, все, как то резко. обрывается. Как будто выжали весь воздух, пропустив через валики для выкручивания белья, в старой стиралке. Воздух везде, но не в Юре. Щеки наливаются до багровости и кажется, кожа вот - вот лопнет, от напряжения. Получается, вчерашний вечер не привиделся. Это, действительно Никифоров. Сидит на подоконнике и держит кружку, с чем-то горячим. Пару минут видно, как пар, красиво поднимается из чашки. Тихо хмыкнув и сделав большой, немного болезненный вдох: - Какие люди и без охраны. Аспирин надо. - А может заговорить головушку, - проворковал Никифоров, грациозно (кто бы сомневался) спускаясь с подоконника - "у кошки боли, у собаки боли, а у Юрочки не боли" - Тебе животных не жалко? - Ну, говорят животные, по-другому энергию воспринимают. Недаром же, кошка ложится на больное место хозяина.       Говоря это, Виктор подходит к кровати и ложится рядом с Юрой, на одеяло. Одной рукой подпирая голову, а второй тянется к Юркиным волосам. Жест, вроде бы и простой, но сейчас, для Плисецкого, это как удар "под дых", со всего размаха. Это не ласка, но очень хотелось о ней так думать. И, в то же время, хочется ударить и расцарапать чужую руку, так чтобы были явными ровные полосы порезов.       Но Юра только зажмуривает глаза и ждет. Мгновение, тянется как вечность, Юра уже и умер, и родился заново, и почти снова умер. На волосах нет нервных окончаний, но они есть в пальцах ног и они реагируют, заставляя вытягиваться в струнку, в критическом натяжении. Касание к волосам, как разряд тока, вышибает весь дух и воронкой затягивает обратно. Только одеревеневшие мышцы, не дают дергаться от разряда.       Глаза распахиваются максимально широко, когда чужие, тонкие пальцы оглаживают лоб и проводят по виску, а потом резко, без предупреждения, подушечками, ведут по губам, заставляя губы разомкнуться и едва ощутимо, прижаться к вторгающимся...сжать губами и не выпускать из плена. Коснуться кончиком языка, плененных и втянуть в теплоту рта. Замереть на секунду, а может на две, а может на бесконечность маленьких, хрупких секунд, блекующими кристаллами, падающие, в песочных часах на подоконнике.       Чужие пальцы проталкиваются чуть глубже и сгибаясь задевают нёбо. Вкус кофе, легкая горечь корицы и едва ощутимая сладость меда. Этого достаточно, чтобы приступить к трапезе. Слизывать вкус и пропитываться запахом. Ненасыщаемость. Неутоленность. Голод. Хочется глубже. Проглотить до основания и свернувшись комочком переваривать. Медленно...распознавая...       Новые ощущения, пугают и затягивают. Принять себя сложно, но отдаться ощущениям "здесь и сейчас" еще сложнее. Но Никифоров, кажется, умеет слышать чужие мысли, потому что говорит медленно, растягивая слоги и чуть обозначая, искусственную картавость: - Юрочка, ты слишком сладкий сейчас. Будь аккуратней с желаниями. Побуждаешь облизать и высосать всю твою сладость, оставив только косточки, не оставив даже кусочка плоти.       Слова, вязкой патокой стягивают и так напряженное тело, в еще больший, еще более тугой комок. Рот открывается в безмолвном крике-приглашении. Наплевать на все, с высокой колокольни. Хочется здесь. Хочется сейчас. Неизвестно чего, но хочется до скрежета и аритмии.       Юрочка поворачивает голову в сторону Никифорова и инстинктивно облизывает, пересохшие губы, пока на них не начинает блестеть влага.       Никифоров дергается как от удара об невидимую стену. Рукой взъерошивает волосы и наклоняется к Юре. Рывками, но невозможно медленно. Почти касание, но все еще пропасть между ними. Рука ложится на горло Юры и ощутимо сжимается, подтягивая подбородок в верх. Каждый миллиметр, как вековое преодоление.       Возбуждение и невероятный страх, плещутся в зеленых омутах. Возбуждение и понимание отражается на голубой глади.       Остановка и движение по встречке. Удар. Мгновенная декомпрессия, спасает только, "подушка безопасности", в виде одеяла на Плисецком.       Держаться на грани и не падать в инстинкт звериных сущностей, - сложно, болезненно, мучительно. Но получается.       Губы на губах, вдох при чужом выдохе и обратная тяга. Влага и тонка ниточка между, для следующего вдоха-выдоха. Выгибаться в коконе одеяла, но до невозможности сокращать расстояние между телами. Собой стирать одеяло в пыль с двух сторон, но не дальше.       Никифоров сжимает одеялом и не дает, даже толики возможности выпустить жаждущие руки на волю. Никифоров дрожит, но держит крепко. Никифоров полосует языком, но только там где открыто. Никифоров медлит, как расчленяет. Никифоров, поцелуями, выжигает тавро на белой коже Юры и последний, знает, что это, навсегда. Знает, что никуда, никогда не денется. Будет стянут лентами, плененный, будет содержаться взаперти, пока его не отпустит Хозяин. Но, Плисецкий высасывает все тепло, до которого может дотянуться. Плисецкий вытягивает фитиль в себя и не отдаст, пока оружие массового поражения, не окажется только в его руках. Плисецкий вдыхает чужой выдох и прячет внутри, чужое желание. Теперь, только Плисецкий, сможет зажечь огонь, теперь чужая, уже до дрожжи своя территория владения. Если Никифоров Хозяин, то Плисецкий - Владетель. - Юрочка, нам надо остановится, - произносит Никифоров, все также искусно картавя и упирается лбом в лоб Плисецкого. - Пожалуйста. Прошу. - Почему? Это, единственное слово, на которое хватает Юру. Правильное слово и абсолютно честное, как для вопроса. - Потому что у меня, есть еще, пока, инстинкт самосохранения. Тебе всего пятнадцать. И если, я для тебя, мимолетное желание познать себя, как ты вчера сказал, то меня ...то для меня... Никифоров, замолкает недоговаривая и сползает с кровати. Не глядя на Юру, забирает чашку с подоконника и выходит из комнаты.       Плисецкий бьется затылком о подушку. Плисецкий душит слезы внутри, не выпуская их. Плисецкий не понимает и от этого бесится еще больше. Плисецкий вскакивает и закрывается в ванной. Долго приводит себя в порядок, выдрачивая и выдрачиваясь. Сдирает, жесткой мочалкой, следы Никифорова с лица, понимая бесполезность этого занятия. И только когда вытирается и одевает белый, банный халат, пока еще смутно, но понимает, это МОЁ. А еще, что никому он СВОЁ не отдаст.       Никифоров сидит за столом на кухне и вычесывает коричневого пуделя. Юра заходит на кухню и лезет по тумбочкам, в поисках кофе. - Где у тебя кофе? - Просто нажми кнопку с тем видом кофе, что ты хочешь с права от тебя.       Плисецкий не умеет пользоваться, но не спрашивает, а подставляет чашку и нажимает на кнопку с чашкой до половины. Пока кофе заполняет чашку, есть время обдумать. Но как это, блять, сложно, задрачивать мыслями, до дыр в котелке. На эмоциях бросает две ложки сгущенки в чашку и тщательно перемешивает. Делает глоток и кривится от приторности, но это то, что надо сейчас. - Для меня, это не просто, - наконец произносит Юра. Никифоров отрывается от своего занятия и откладывает щетку, отпуская пса. Тот на всех парах выбегает из кухни. - А как это, для тебя? Юрочка. Мне уже почти тридцать. И как то, не хочется остаться, с разбитым в хлам, сердцем. А ты...А ты, еще, такой молодой. - Я, думал, ты понятливый. А оказывается, тупой как полено. На тебя что, надо демонстративно слюни пускать или как барышне цветы и кафе с воздушными шариками? Прости, но такой вафельной хуйней не страдаю. - Юр, ты помнишь хоть что-то из того, что вчера сам говорил? У Плисецкого, опять, нехватка воздуха в легких, опять пробудившийся страх, узлом в солнечном сплетении. Но он, все равно, выдает: - Нет. Но думаю, что многого как раз и не сказал. - Тогда давай так. Подождем год и если твое побуждение не пропадет. Вернемся к этому разговору. - Тебе веры нету. Ты обещал мне программу. Забыл? Твои обещания пустые. - Не забыл. Просто ты интерес не проявлял. - Но хотя бы целоваться можем? - прозвучало, это конечно слезливо и просяще, но поцелуи очень хотелось, да и территорию застолбить, тоже, не плохо бы. - Можем.