Принять себя

      Гран-при. Точка. Перерыв. Слезы. Переживания. Мысли в слух. Желания в мечтах. Усталость в телах. Что дальше? Для одних, это время выдоха. Для других, - уравнение с двумя не известными.       Двое стояли, во время банкета, среди себе подобных.       Двое смотрели, куда-угодно, но только чтобы не встречаться взглядами. Безрезультатно. Глаза сами цеплялись за желаемую макушку или упирались в начищенные, коричневые ботинки. - Яков, могу я уже уйти? Я устал. - Тогда мы все уйдем. - Яков, я хочу уйти сам. - Не рычи. Держи себя в руках. - Яков, отпусти его уже. Все равно сбежит. А, вы, молодой человек, следите за своим поведением и манерами. Свободен. В такие, редчайшие, минуты. Хочется обнять Барановскую, с невыразимой признательностью, за ее мудрость, терпение и понимание. Но хватает лишь на то, чтобы не сорваться с места, а медленно уйти в боковую дверь и ждать. .. - Юри, мне надо идти. Сейчас. Ты справишься без меня дальше. - Конечно. Никаких вопросов, никаких требований. Просто ему надо и пускай весь мир подождет. …       Двое встретились на широкой террасе. Один в неизменном пальто. Второй в легком костюме. Двое пошли на крышу.       Молчание бывает тяжелым. Молчание бывает вынужденным. Молчание бывает напряженным. Молчание бывает радостным. А бывает таким, когда ничего не говорится, не ожидается, а предвкушается. - Поздравляю с победой. Заслуженной. - Я не побил твой рекорд, в итоге. - Не все сразу. - Никифоров, ты об этом хочешь сейчас говорить? К едрени фени такие разговоры. Сейчас. - Прости. Тогда о нас? - Давай, не тяни за хвост.       Никифоров, развернулся лицом к Плисецкому. Полностью расслабленная фигура. Руки вдоль тела. Голова чуть наклонена. Челка закрывает пол лица. Синева взгляда, почти иссиня-черная.       Между ними два метра. Почти вся жизнь. Невыносимо далеко, почти рядом. Почти бесконечность и бесконечность всяких почти. Никифоров очерчивает дугу рукой и прижимает руку к своей груди. - Я тебя люблю.       Плисецкий закусывает губу. Светлые волосы, также закрывают половину лица. Белая кожа светится, не только отражая лунный свет, но как будто подсвечивается изнутри. Руки в карманах брюк, видно, сжаты в кулаки. Но решение принято. Обжалованию не подлежит. Здесь и сейчас. Живи или сдохни. На щите или под щитом. Сейчас или никогда.       Шаг. Сложно сделать шаг? Нет. Шаг. С правой ноги. Пружиня. Еще шаг. На полметра ближе. Подойти в плотную и упиреться в чужую/его грудь. Не поднимая головы. Не вынимая рук из карманов. На выдохе произнести: - Я тебя тоже. И мысленно добавить, - «Сука – Любовь»       Вроде бы все уже сказано. Да только не так легко все. Вроде бы «жили они долго и счастливо», да только они русские. Вроде бы что может быть лучше собственно принятых решений и собственно высказанных слов, да только что дальше? Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. И дальше по тексту.       Двое стоят рядом, но не ближе. Двое стоят рядом, но не дальше. Двое рядом, а могли бы быть одним целым.       Один выпал из реальности, просто потому что счастлив. Второй в сознании, да только зеленый и просто не знает, что делать. Обнять что ли? Или так надо и следует еще подождать?       Да, только холодно. Ну и что, что это Мадрид. Сейчас зима и в одном костюме очень холодно.       Плисецкий и двинуться боится, и озноб уже пробивает тело. Зубы отбивают дробь. Но голова почему-то не поднимается. Руки не обнимают, потерявшегося в астрале Никифорова. Где ощущение близости и радость момента? Где фейерверки и звезды перед глазами? Где розовая (голубая) светящаяся аура? Где, хотя бы, бешеный стук сердца?

Ничего нет. Просто двое. На крыше. Под луной.

      Юра ждет. А чего ждать? Второго пришествия? Так, блядь и окоченеть можно. А вот что теперь? «Юрочка ты же уже взрослый. Ты так вырос. Я так тобой горжусь. Как и всегда. Здесь и сейчас.»       Негромкие слова дедушки, всплывают и поднимают Плисецкого на поверхность, давай глоток воздуха в легкие и побуждение к действию.       Юра медленно вынимает руку из кармана, пару раз сжимает и разжимает кулак, проверяя моторику и разгоняя кровь. Не глядя касается, холодных пальцев Виктора и переплетает пальцы их рук.       Виктор вздрогнул, не от неожиданности, а лишь потому что тело опять стало ощущаться. Пальцами сильнее сжал руку Юры. Наклонился к макушке и дышал.       Что можно сказать о радости? Ничего. Не попробуешь – не узнаешь. А если чудо? Чудо всегда неожиданно и часто приятно.       А что делать, когда в груди выжжено каленым железом имя, не заласканное? Что делать, когда опустошение дошло до стадии «врач сказал в морг, - значит в морг»? Как оживить себя и ЕГО?       Запоздалое прозрение, - «это усталость» и вечное «что делать?». Состояние внезапной свободы и легкости.       Это как идти через ураганный ветер, сдирая кожу и получая ушибы и вдруг, ветер стих. И ты стоишь посередине хаоса, где вперемешку и мусор, и ценнейшее, с глупым выражением лица и без понимания что дальше. - Давай полетим? Крыша все-таки? Раскроем руки и как Ангелы? - Эко тебя приложило. Черепушка от переизбытка двинулась по фазе? Я вот хочу трахаться. Аж зубы сводит как хочу и внизу свербит. Вот только ты, кажется, в прострации и неспособен. А я, между прочим, свой первый раз берег…чтобы…с тобой.       Плисецкий, все это выдает с лицом обозленной обиженности. Миленько так. И челочка колышется от ветра. А у Никифорова руки дрожат и рот наполнился, аж стекает, да кровь в голову ударила, хорошо, что молод, а то инсульт был бы обеспечен. Ну и плюс глупая улыбка. Хотя…видно, как глаза наливается цветом и бьют, аккурат по гормонам Плисецкого. - Мой. – Никифоров резко обнимает Плисецкого, так, как будто от этого зависит их жизнь. Резко. Требовательно. – Мой. – Полурык, полустон. – Мой.- Поцелуй начинается от корней волос на макушке и длится нескончаемым рядом до губ, а там… …а там…жар с запахом крюшона и вкусом сыра с оливками…а там… нет возбуждения. Ни у одного, ни у другого. Перегорели? Никифоров не отходит, не отстраняется, просто выдыхает. Плисецкий ржет, истерично так, не сдерживаясь, до слез: - Ну и где бабочки в животе? Я же люблю тебя ирода, так почему ничего нет? Здесь и сейчас? Кому на хрен это нужно, если по итогу ничего в жопу не хочется? А тебе хочется? - А мне хочется. Только не так. И не здесь. Ты для меня как эшафот, головой на плахе и вдруг помилование. Уже казнен, а оказалось воскрес. Смешно было бы, да не смеется. Хочу залюбить тебя до искр в глазах, чтобы ни ходить, ни стоять не мог. Чтобы мой запах въелся в твою кожу навечно. Чтобы даже после смерти, кости пахли мной. Хочу проглотить тебя целиком, чтобы все клетки только во мне и переваривать. Хочу быть Альфой и Омегой в твоей жизни и в твоем мире. - Да ты гребаный эгоист. Все я, да я. То есть это во мне проблема? Это я не хочу? Ты это только что сказал? Это я дебил, на придумывал себе НАС? Да? Пиздец.       Никифоров берет Юркины руки в свои и подносит к губам. Целует медленно. Проводит языком у оснований пальцев, ведет по косточкам как по волнам. Губами захватывает каждый палец, по очередно. - Юрий Плисецкий, я клянусь, что ни разу не усомнился в своих чувствах, когда понял, что Люблю Тебя. Я клянусь, что буду любить тебя всегда и буду беречь в своем сердце. Клянусь, что буду рядом, пока ты этого будешь хотеть и даже, тогда, когда ты устанешь. Если у тебя есть сомнения, то у меня их нет. Я люблю тебя и хочу до чертовой одури. Но, все должно идти своим чередом. Сейчас ты устал. Соревнования были выматывающими. Я знаю, я ведь тоже фигурист. – Улыбаясь произнес Никифоров.       А Плисецкого накрыло. Он вслушивался в мелодичный, с легкой хрипотцой голос. Такой, каким он его помнил в первое совместное утро. Чуть-чуть растягивая слова. При этом ему казалось, что Виктор вдыхает слова ему в кожу. И дошло. Видимо, это «волшебный пендель» и он достиг адресата.       Юра поднимает голову и улыбаясь тянется к губам Виктора. - Да. То, что доктор прописал. Ты прав. Здесь и сейчас, хотелось бы в другом месте. Есть варианты? - Крис пригласил нас к себе в Лугано. У Фельцмана тебя отпрошу. Поедем? Юрий коротко кивнул.