She Wears It Well

      Каждый год, в канун Рождества, в больницы Сторибрука доставляли подарки для маленьких пациентов и детей персонала. Эта традиция сохранялась уже тридцать лет, хотя единственной, кто об этом помнил, неизменно была Реджина. Даже сейчас многие жители испытывали трудности с тем, чтобы соотнести свои проклятые воспоминания с временными рамками.       К великому ужасу Реджины, городской совет, — хотя это была всего лишь Снежка, подтолкнувшая всех согласиться — выбрал Бэйлфаера как замену бывшему шерифу — Грэму. И уже второй год подряд, она была вынуждена вести себя прилично с неопрятным оправданием, выступающим в качестве донора спермы, зачавшего её сына. Она сомневалась, что Снежка так поступила, чтобы досадить ей, хотя тот факт, что её выбор, вероятно, был в пользу того, чтобы Бэйлфаер стал лучше выглядеть в глазах Эммы, сделал все только хуже.       Сама Снежка обычно играла миссис Клаус, хотя Реджина всегда считала, что ей, с такими ушами и короткими волосами, больше подошла бы роль эльфа. В этом году, из-за своей тяжёлой беременности, она отказалась от участия и уговорила дочь пойти вместо неё — «шантажировала» — было термином, который использовала Эмма. Так как у матери и дочери были разные размеры, Руби Лукас внесла необходимые корректировки в платье, которое сегодня утром оставила в доме Реджины.       Без десяти минут четыре, на сорок минут раньше, чем они договаривались, Эмма появилась в особняке, не особо стараясь скрыть досаду. Она даже не поздоровалась, когда вошла. Просто забрала наряд и пошла в гостевую комнату, которая за прошедший год медленно превращалась в комнату Эммы.       — Ты рано, — сказала Реджина, закрывая парадную дверь и следуя за Эммой по лестнице.       — В участке скука смертная. Поэтому я слиняла, оставив Лероя за главного, — она толкнула дверь в свою комнату и театрально вздохнула. — Я до сих пор не понимаю, почему я должна это делать. Это же Рождество! Я должна смотреть глупые рождественские фильмы и напиваться гоголем-моголем.       — Ты делаешь это потому, что это важная традиция и потому, что больные дети заслуживают немного веселья. На самом деле, от тебя ничего не требуется, кроме как стоять и вручать подарки.       Эмма вошла в отдельную ванную комнату, оставив дверь слегка приоткрытой так, чтобы они могли продолжать разговаривать.       — Я не могу поверить, что моя мать использовала свою беременность, чтобы улизнуть и свалить это всё на меня, — второй ребёнок Снежки был не совсем любимой темой Эммы для обсуждения. Хоть она и притворялась хорошей перед всем городом, в особенности перед Генри и своими родителями, она была более честна с Реджиной, говоря ей о том, что он напоминал о всех тех приёмных семьях, которые хотели своего собственного ребёнка, а не старшего, в котором они не видели ничего, кроме неприятностей. — И, наконец, может каждый, пожалуйста, перестать намекать на то, что мы с Нилом пара?       — Ну, возможно, если бы ты не встречалась с ним, людям бы не приходили в голову подобные выводы, дорогая, — только в прошлые выходные, когда Реджина брала Генри блинчики у Бабушки, она заметила Нила и Эмму, расположившихся за угловым столиком, которые смеялись и болтали так, словно у них было море шуток и своих фишек. И Реджина еще должна была хорошо относиться к этому похотливому свину, рука которого сейчас опиралась на предплечье Эммы так, будто он имел какое-либо право трогать её вообще. К счастью, присутствие Генри помешало ей подойти к ним, выставляя себя полной дурой, и требуя, чтобы он думал о том, что делает.       — Ты знаешь, я реально уже устала, говоря каждому, что мы не вместе. Мы друзья, и не особо близкие, но я полагаю, что должна хотя бы быть вежливой с ним, потому что не хочу демонстрировать Генри ещё один бардак между родителями теперь, когда мы с тобой, наконец, разобрались во всём. Кроме того, я провожу большинство своего свободного времени с тобой, и если я и трахаюсь с кем-то втихаря, то твоя кандидатура гораздо более вероятна.       Реджина закусила губу, прекрасно понимая, что если бы они вместе с Эммой и спали, то последнее, что она бы делала, это была тихой. Она услышала стук сапог Эммы, ударившихся об пол и шелест ткани, который означал, что нелепо обтягивающие джинсы, плотно прилегающие к её заднице, спали.       — Мы знаем, что никто в этом городе не поверил бы в это.       — Почему? Потому что ты — Злая Королева? — кавычки были очевидны в тоне Эммы. — Ты знаешь, что я не думаю о тебе в таком ключе. Но серьёзно, почему люди думают, что я с ним, а не с тобой?       — Ну, во-первых, потому что он — мужчина, а я женщина; во-вторых, потому что он отец твоего сына, и семья с двумя родителями является для многих эталоном; и, в-третьих, ты и я имеем то, что обычно называют сложным прошлым, и я даже не уверена, что люди знают о том, что мы на самом деле друзья.       Последовал шелест ткани, и Реджина закрыла глаза, очень стараясь не представлять Эмму, стоявшую лишь в одном нижнем белье. Она вытянула свою шею вбок, но не смогла ничего увидеть сквозь небольшую щель в двери. Избавляясь от соблазна, она подошла к окну и уставилась на Миффлин Стрит. Снег опускался лениво и медленно, но был слишком лёгким, от чего таял, как только соприкасался с землёй.       — Да, ну, первое — вообще не имеет никакого значения. Второе — полная хрень, у Генри уже есть двое родителей — я и ты. И третье такое же дерьмо, потому что, знаешь, по большому счёту, бросить меня беременной в тюрьме и забыть сказать о том, что он трёхсотлетний сын тёмного, — это едва ли нельзя назвать сложным прошлым. Он не моя истинная любовь. Он чертовски далёк от этого, настолько, что я никогда бы…       Реджина едва заметила, что Эмма прекратила говорить, поскольку она всё ещё переваривала тот факт, что для Эммы не имело никакого значения, что Реджина тоже была женщиной.       — Ох, срань господня! Я собираюсь нахрен убить Руби!       — Не могла бы ты прекратить чрезмерно грубо выражаться и просто надеть платье? — она приложила свои пальцы к переносице, зная, что-то, что она увидит, принесёт ей стресс и головную боль, которую не уймёт никакое количество алкоголя.       — Э-э, Реджина, я не думаю, что тебе это понравится.       — Что? — она обернулась через плечо, но дверь в гостевую ванну оставалась закрытой.       — Возможно, Руби думает, что мне и Нилу, как и другим, стало бы от этого очень смешно, — Эмма вздохнула. — Господи, Руби. Какого хрена? Это просто плохо. Слишком, слишком плохо.       — Эмма, пожалуйста, перестань бормотать и просто покажи мне, что не так, — она повернулась и прижалась спиной к подоконнику, скрестив руки на груди.       — Прежде чем ты это увидишь, я хочу, чтобы ты знала, что я и понятия не имела о том, что она собирается сделать подобное, и я действительно собираюсь её убить, как только мои руки доберутся до неё.       Эмма толкнула дверь, а потом медленно шагнула в спальню, она выглядела раздавленной, и да, возможно, «срань господня», было наиболее уместным выражением.       Костюм миссис Клаус укоротили. Это было первое, что бросилось в глаза Реджине. Она едва ли могла не заметить белую меховую отделку, которая чуть прикрывала верх бёдер Эммы. Несколько нелепым было то, что второй вещью, которую она заметила, было то, что цвет тёмного леса очень шёл Эмме. Более существенный факт, однако, был в том, что платье держалось буквально на одних изгибах. Корсетный лиф, приподнимавший грудь Эммы с V-образным вырезом, демонстрировал такое декольте, которое заставило бы покраснеть даже Долли Партон*.       — Хм, здесь записка, — Эмма нервно потёрла шею. — Она говорит, что «позже ты скажешь мне спасибо». Но я уверена, что в жизни не стану её благодарить за это. Я имею в виду, что если я и захочу, — хотя это не так, — то я не думаю, что пойду в этом костюме. Учитывая, что сегодня праздник, я полагаю, что мы явно должны наколдовать что-то другое.       Реджина прикрыла глаза, от явной несправедливости, — её жизнь продолжала подсовывать ей это тело, несмотря на то, что одновременно лишала его. Гнев, с которым она стремилась отомстить почти 40 лет, был детским лепетом, по сравнению с силой той ярости, текущей в данный момент по её жилам, не говоря уже о влечении, которое сопровождало её.       — Нет! Этого не будет. Моя женщина никогда не появится на публике в таком виде. — Она подошла к комоду у кровати и взяла трубку телефона. — Я сейчас же позвоню мисс Лукас и недвусмысленно ей объясняю, что этот наряд не подходит для детского общества, — она вжимала кнопки на телефоне, набирая номер. — И подумать только, я дала её семье этот глупый плащ, чтобы предотвратить её превращения в волка в прошлом мире, и эта — эта порнографическая пародия! — то, чем она отплатила мне.       Гудки внезапно прекратились. Она подняла голову, смотря на то, как Эмма отключила телефон, вытаскивая шнур из стены. Она держала его в руках, выражение её лица было нечитаемым.       — Эмма, что ты делаешь?       — Твоя женщина?       Нет, нет, нет, она не могла озвучить это. Невозможно, чтобы она действительно произнесла это вслух. Она не могла быть настолько глупой, чтобы озвучить свою ревность. Но, видя шок, и то, что должно было быть ужасом на лице Эммы, она поняла, что да, ей определённо не исправить эту ситуацию ничем, кроме блефа.       — Я сказала «мой шериф», — она приняла более властную позицию и протянула руку, — а теперь дай мне телефонный провод.       — Нет, — Эмма уронила шнур на пол и подошла к ней ближе, — ты сказала «моя женщина».       — Не говорила.       — Нет, сказала. Я определённо слышала «моя женщина».       — Тогда, видимо, я оговорилась в гневе, поскольку я хотела сказать «шериф».       Эмма подошла слишком близко и потянулась, чтобы забрать телефон. Реджина смотрела на неё чуть ли не со стороны третьего лица, поскольку её пальцы ослабели, держа телефонную трубку, и она положила её на комод.       — Нет, ты сказала. Ты лжёшь.       — Теперь ты ведёшь себя абсурдно, — она надеялась, что Эмма не увидела, как она дрожала от их близости. Румянец, выступивший на её щеках невозможно было скрыть, но, возможно, Эмма приняла бы его, как обычное последствие гнева.       — Ты сказала, что я твоя. Что ты имела в виду? Ты действительно так считаешь?       — Эмма, я, — она понятия не имела, что сказать, но знала точно, что оставаться стоять там было ужасной идеей, — это смешной разговор и я иду в свой офис, чтобы позвонить мисс Лукас и сказать ей всё, что я думаю о её маленькой шутке, — она повернулась на каблуках, выходя из спальни, надеясь, что смогла сохранить в себе хоть капельку достоинства. Рука Эммы остановила её, когда она успела сделать лишь пару шагов.       — Ты не будешь сбегать от этого, — сказала Эмма. Ей удалось звучать достаточно убедительно для женщины, одетой в платье, которое было прямо как из специального рождественского выпуска Playboy.       — Забавно слышать это от человека, который сбегал от всех важных событий, произошедших с ним за всю жизнь вплоть до сегодняшнего дня, — она не собиралась быть груба, но ей больше ничего не оставалось, кроме как повести себя именно так.       Эмма проигнорировала её слова.       — Где Генри?       Вопрос совершенно сбил с её с толку, и она начала заикаться, поскольку её мозг пытался нагнать упущенное.       — Он в, то есть, я имею в виду, он с твоими родителями, на самом деле, я не знаю где они, но они, вроде как, должны были встречать нас в госпитале.       — Во сколько? — её тон был резким и Реджина почувствовала, как её сердце опустилось, так как борьба была неизбежна.       — Пять тридцать.       — Хорошо.       — Но я не знаю, какое это имеет отношение, — слова застряли в горле, поскольку Эмма взяла её руку, поднесла к своим губам и мягко поцеловала кончики пальцев.       — Ты действительно думаешь, что я твоя?       — Эмма, — этого не могло происходить. Ей ничего не доставалось просто так, она всегда всё получала через борьбу и жертву. Вселенная была против неё, а её жизнь была серией страшных плат за то, что она натворила. Она зажмурилась. — Это…       — Что?       Слова проносились в её голове: неразумно; немыслимо; неуместно; неправильно; бессмысленно; безнадёжно; жутко; всё, чего ей когда-либо хотелось. Она не могла открыть глаза, не могла противостоять тому страху, что Эмма отвергнет её, будет издеваться над её чувствами и ненавидеть за её слабость.       — Скажи мне, Реджина, — произнесла Эмма, беря её руку и помещая чуть выше своего сердца, где горячая плоть обжигала пальцы. Она посмотрела вниз, а затем на лицо Эммы, которое больше не было нечитаемым, а выражало спокойствие и серьёзность. — Ты чувствуешь это? Ты чувствуешь, как бешено бьётся моё сердце? — Реджина не имела права её касаться, но не могла сдвинуть руку, когда на самом деле желала дотронуться до неё столько времени. — Это то, как ты заставляешь меня чувствовать себя. То, как ты всегда заставляешь меня чувствовать себя.       Она просунула ладонь Реджины дальше, внутрь своего лифа, убрав собственную руку, и потянула за платье Реджину, слабо держа её за бёдра.       Под костюм Эммы нельзя было надеть бюстгальтер, но Реджине захотелось в этом убедиться. Всё, что она видела, была лишь собственная смуглая рука на бледной коже Эммы. И даже меховая отделка донельзя смешного платья миссис Клаус не могла помешать тому, чтобы зрелище воспламенило в ней желание скользнуть рукой дальше, потому что контраст был таким прекрасным, таким, каким Реджина ни разу не могла представить себе в собственных фантазиях. Она сгибала пальцы, зарываясь в нежную кожу, наблюдая за тем, как она поддается её прикосновениям.       Стон Эммы не был тихим, и это заставило Реджину вздёрнуть голову. Она увидела, как женщина, кожу которой она сжимала, прикрыла глаза и закусила нижнюю губу. Таким образом, она скользнула рукой ещё дальше, пока ладонь не достигла соска. Она вновь сжала, на этот раз наблюдая за Эммой и её лицом. Вторая рука Эммы легла Реджине на затылок, впиваясь ногтями в кожу и притягивая её ближе, пока их лбы не коснулись друг друга, а между ртами не осталась лишь пара дюймов.       — Скажи это. Скажи мне, что я твоя.       Реджина взглянула в глаза Эммы и попыталась сглотнуть. Во рту пересохло, и она подумала, что напрочь забыла все слова. Но Эмма сказала, что ей нужно произнести. Всё, что она должна была сделать, это отодвинуть целую жизнь неудачного опыта и довериться Эмме.       — Пожалуйста, — прошептала Эмма, и слова её звучали с некоторой болью, и, как это было и с Генри, она не могла слышать о боли тех людей, которых она любила. И она любила Эмму Свон. Даже если последствия того, что она собиралась сделать, разорвали бы её на части позже, она не могла отказать в просьбе, не тогда, когда это было всем тем, чего ей так сильно для себя хотелось.       — Моя.       Эмма сократила последнее расстояние между ними, захватывая нижнюю губу Реджины зубами, покусывая, и тотчас же лаская её своим языком. Эмма слегка кусала губу, пока, очевидно, не стала более уверенной в себе, и не поцеловала её твёрдо, бешено переплетая их губы, зубы, языки и всепоглощающую потребность. Реджина сжала грудь Эммы сильнее, слыша очередной стон. Как бы сильно ей не хотелось насладиться необузданным ощущением их, можно сказать, неистовой близости, Реджина всё же хотела выразить свою любовь, а не отчаяние, поэтому замедлила свои поцелуи. Она убрала руку с груди Эммы, и вместо этого поднесла её к щеке, держа Эмму, будто та была самым ценным. Потому что она была.       И в течение долгих минут они оставались в таком положении, пока их рты исследовали друг друга. Когда Эмма сместилась, Реджина пошла за ней; когда Эмма замурчала от желания, Реджина поцеловала её нежнее, мягче и медленнее.       — Моя Эмма, — она разорвала их поцелуй, проводя линию языком вдоль ярёмной вены Эммы, останавливаясь чуть ниже её уха, опуская свои зубы, посасывая и покусывая кожу, оставляя ярко-красный засос.       — Чёрт, — дыхание Эммы резко опалило щёку, отчего Реджина почувствовала, что хочет прильнуть к этому телу ещё ближе.       Она заговорила над ухом Эммы.       — Ты хоть представляешь, — сказала она низким и хриплым голосом, — как мне трудно было удержаться от того, чтобы не взять тебя до сегодняшнего дня? Знаешь ли ты, сколько раз я мечтала сорвать с тебя одежду и трахать, слушая, как ты просишь о пощаде? — если у Реджины и были какие-то сомнения в том, что Эмма могла бы наслаждаться словесным общением во время секса, то после очень сильного рыка, разразившегося в тишине комнаты, все сомнения тут же отпали. — Но, насколько мне хочется сейчас упасть на колени и прижать тебя к этой стене, настолько же мне не хочется торопить наш первый раз, поэтому сейчас мы можем пойти и встретиться с твоими родителями, — она лизнула кончик уха Эммы. — Твоя мать — это, честно говоря, последняя вещь, о которой я хочу, чтобы мы думали.       Стон Эммы был громким и полным отчаяния.       — Время, — она повернула голову, пытаясь найти рот Реджины. — У нас ещё есть время.       Она засмеялась.       — Не прямо сейчас, нет, — нехотя она отступила назад, потому что близость отнюдь не помогала ей быть достаточно сильной, чтобы остановить то, что они делали, и было приятно увидеть, как на лице другой женщины отразилось разочарование. — Ты можешь подождать? — она неуверенно закусила губу. Это всепоглощающее чувство надежды не было тем, к чему она привыкла, но ей хотелось верить в это. Впервые за несколько десятилетий, ей захотелось верить кому-то, кто не был бы Генри. — Ты будешь ждать?       — Мне обязательно это делать? Или же мы могли бы по-быстренькому сейчас сделать то, что так любопытно для нас обеих?       — Ты такой ребёнок.       Эмма подняла брови.       — Положи свою руку под моё платье, и убедишься, что я уже выросла.       Реджина приложила большие усилия, чтобы закатить сейчас глаза, потому что ей предложили сделать то, чего она действительно хотела.       — Ты будешь ждать?       — О, да ладно. Я уже ждала целый год.       Улыбка Реджины дрогнула.       — Что?       Эмма нахмурилась и тоже сделала шаг назад.       — Ты шутишь? В тот день с затмением у меня был самый лучший секс в моей жизни, только без прикосновений и полностью одетой.       — Ты знала? — её восторг отхлынул, на его место пришла тошнота.       — Ну, да, конечно. Я думала, что мы обе знали. Как будто ты не флиртовала со мной всё это время со всеми этими глазотрахами, подколами и прочим? И пожалуйста, можешь прекратить на меня пялиться так, словно у меня вторая голова или что-то вроде того?       — Ты знала. И ты ничего не сказала?       Эмма вздохнула, раздражаясь.       — Да, и ты тоже. Сначала я подумала, что ты этого не хотела, поскольку, может быть, я была единственной из нас, кто чувствовал всё это, или, возможно, чувствовала я это только из-за магии, и это ни имело никакого отношения к тебе или ко мне. А потом, когда я поняла, что ты действительно хочешь меня, я ждала, когда ты будешь готова к этому!       И снова возник гнев, просачиваясь сквозь все её поры и наполняя её жаром. Как смела Эмма Свон быть столь самонадеянной, чтобы предположить, что имеет хоть какое-то представление о чувствах Реджины?       — Ты ждала меня? Как это любезно с твоей стороны, Эмма. Как благородно. Как самоотверженно. Возможно, мы должны были бы вручить тебе медальку за галантность?       — Что? — лицо Эммы исказилось в растерянности. — Нет. Чёрт. Нет. Прекрати переводить стрелки на меня.       — Ты знала, и ты вынудила меня признаться в том, что я чувствую к тебе, — она начала отворачиваться, но рука Эммы помешала ей и захватила её запястье снова, на этот раз пощипывая пальцами кожу.       — Я не вынуждала тебя, а просто спросила. Мило. Чертовски мило, на самом деле, — Эмма качнула головой. — Но, просто чтобы прояснить, что мы мыслим в одном направлении, я абсолютно и бесповоротно в тебя влюблена, и это совершенно меня пугает. Сначала меня испугало то, что это окажется не взаимно, а позже меня ещё сильнее напугало, что, возможно, ты чувствуешь то же самое. И теперь мне страшно, что ты собираешь притвориться, будто этого не было, и мы с тобой друг другу никто, но это не пугает меня настолько, чтобы я собиралась бежать от этого или от тебя. И я не хочу ждать, потому что я чувствую, будто ждала этого всю жизнь, но знаешь, я буду ждать, если тебе это нужно. Поскольку ты — единственная важна для меня, и я сделаю всё что угодно, лишь бы не облажаться, — зная, что сейчас кричала, она понизила голос, — но я нуждаюсь в том, чтобы ты мне сказала, чего ты хочешь. Мне нужно, чтобы ты сказала мне, как мне нужно поступить, чтобы это воплотилось в реальность.       Реджина просто смотрела. Это было одно из самых бессвязных и нелепых заявлений Эммы из всех, которые она когда-либо говорила, но это невозможно было выразить словами. Весь её безрассудный страх и гнев просачивались сквозь неё лишь от одного взгляда Эммы. Действительно приводило в ярость то, что другая женщина может повлиять на неё так. Один взгляд, одно слово и полвека боли — ничто, по сравнению с даже слабой возможностью иметь хотя бы несколько мгновений счастья с этой проклятой женщиной. Но она сможет сделать это; она собиралась сделать это. Она может отложить в сторону все свои защитные механизмы, которые так тщательно выстраивала, и просто сказать, что на самом деле чувствовала на этот раз.       — Останови меня, — она взглянула на руку Эммы, державшую её собственную, а затем снова на её лицо, её глаза умоляли в некотором роде так, что лишали дара речи. — Мне нужно, чтобы ты не дала мне все разрушить.       Эмма засмеялась, этот робкий звук был полон облегчения, из глаз начал исчезать страх.       — Эй, я, скорее всего, буду тем, кто всё испортит.       — Я боюсь, — она ненавидела признавать свою слабость, но Эмма заслужила знать правду.       — Я знаю, — рука Эммы двинулась от её запястья к щеке. — Но теперь я здесь. У меня есть ты. Мы можем это сделать. У нас всё получится.       Она подняла руку и положила её поверх Эмминой.       — Ты действительно в это веришь?       — Тебе нужно, чтобы я показала тебе запатентованные щенячьи глазки Свон и попросила быть со мной? Потому что я слышала, что у меня это неплохо получается.       — Этот взгляд требуется только тогда, когда имеется вероятность, что я могу ответить «нет».       — Так это значит, что ты хочешь быть со мной? — уточнила Эмма.       Она знала, что пауза затянулась слишком долго, но ответной улыбки Эммы, когда она произнесла простое «да», было достаточно, чтобы закрепить её решение. Она нетерпимо прижалась губами к губам Эммы.       — Я хочу быть с тобой. Однако мы должны двигаться медленно.       — Окей, только не слишком медленно, — сказала Эмма, когда её свободная рука обвилась вокруг талии Реджины, чтобы их тела могли теперь соприкасаться. — У нас заняло год, чтобы прийти к этому, и нет ни единого пути к отступлению. Так, это, — она указала на их интимное положение, — будет продолжаться. Потому что теперь между нами есть некоторая вещь.       — «Вещь», мисс Свон? — она улыбнулась, наклоняясь ближе. — Что бы это могло означать?       — Мы вместе. Я могу тебя целовать тебя и так далее.       — Так далее? — влюблённость в Эмму Свон собиралась убить её.       — Я не знаю. Типа ты должна быть со мной милой на публике и давать щупать себя, когда мы наедине, и ты знаешь, делать всякие девчачьи штучки, — Эмма нахмурилась.       Реджина соприкоснулась с ней лбом.       — Ты понятия не имеешь о чём говоришь, не так ли?       Эмма засмеялась, но попыталась казаться угрюмой.       — Не похоже, что бы ты прежде имела дело с таким, — она сделала паузу. — Ты имела?       — Нет, не имела. Но я милая с тобой на публике более, чем с кем-либо, кого я знаю, и я готовлю большую часть твоей еды, и у нас есть общий сын, который, если задуматься, ставит телегу впереди лошади. Я уверена, что мы сможем справиться с этим.       — Да?       — Ну, я, возможно, не имею никакого опыта в этом, но понимаю, что работать над отношениями это то, что делают все пары, — она ещё раз отступила, давая Эмме одобряющую улыбку, чтобы показать, что она не пыталась отстраниться эмоционально или физически. — Но для начала, мы должны решить твою ситуацию с одеждой.       — Потому что твоя женщина никогда не будет появляться на публике в таком виде?       — Если мы собираемся быть вместе, то все это, — она провела рукой сверху донизу по телу Эммы, — только для меня, а делиться я не умею.       — Настолько ревнивая? — пошутила Эмма.       — Ты и не представляешь, — несмотря на её улыбку, они обе знали, что Реджина была крайне серьёзна.