Визиты

Фингон пел, низко и мелодично — и Маэдрос подпел ему, не помня слов, но помня движения губ. Гончие на псарне завыли, и где-то по коридору, вдали, несколько детей зарыдали во сне, сами не ведая причин. — Майтимо, — произнес Фингон. Один его глаз вывалился из глазницы и болтался на сухожилии у изувеченной щеки. — Ты так хорошо выглядишь. Как хорошо видеть тебя. Маэдрос простил ему ложь и с неподдельной радостью улыбнулся. — Прости, что не смог предстать перед тобой в лучшем виде, — грустно продолжил Фингон, подойдя ближе и коснувшись щеки Маэдроса раздробленным обугленным пальцем. Сердце Маэдроса сжалось от такого знакомого печального тона; он всегда прощал Фингону его тщеславие. Если кто и заслужил право дорожить своим внешним видом, то Верховный король — даже теперь, когда его длинные косы истрепались и обгорели, какие-то были обрублены, а какие-то вырваны с корнем, а золото в них облезло и почернело. Сиявшая прежде смуглая кожа теперь была восково-серой, перемазанной грязью и кровью, а в открытых ранах кровь запеклась, и виднелись изорванные бело-синие сухожилия. Но Фингон когда-то любил Маэдроса, невзирая на то, что вся красота того была разрушена — и Маэдрос обнял его мертвое тело, не заботясь о внутренностях и зубах — они падали, словно желуди, на пол. — Дорогой мой… — прошептал Фингон, и Маэдрос разрыдался от счастья. Он не танцевал уже много веков, не напевал под нос себе песенок с самой Нирнаэт, но сегодня он делал и то, и другое, ловко переступая по полу через то, что не стоило называть. Он склонил голову к своему возлюбленному… так давно он не ощущал дыхания Фингона на своих губах. Он не ощущал и сейчас, но все равно коснулся его губ поцелуем. Он не чувствовал объятий Фингона уже слишком давно… и они были все такими же крепкими, как он помнил, и пальцы, из которых торчали кости, стискивали его кожу — и он смеялся, и пел, и кружился в танце по комнате, а Фингон черным языком пробовал на вкус его слезы. За стенами визжали собаки. В замке танцевал Маэдрос.