Красная слеза

      Сбоку от доски стояло несколько белых фигур. Четыре из них вплотную прижимались к полю, и еще одну Элиор вертел в руках, выдавая нервозность. Игра уже длилась не менее получаса, и по большей части из-за того, что он очень долго обдумывал свои ходы. Мартин никак это не комментировал, однако демонстративно наливал себе вино и скучающе озирался по сторонам.       Фигуры… Две Элиор обменял на равнозначные черные фигуры, одну использовал, чтобы прощупать противника и еще две, чтобы запутать его. Ему потребовалось время, чтобы создать ситуацию, в которой он выглядел слабым. Элиор старался не переборщить. Сейчас он играл на уровне настоящего мастера, но не настолько блестящего, как Волк Бури. Генерал, будучи тактиком и стратегом, прекрасно умел играть в шахматы, ведь это — тоже поле битвы. Те же отряды кавалерии, конницы, лучники, мощные осадные башни. А ферзь — его мощная гвардия, способная на все.       Намеренно ухудшая свою игру, Элиор строил план победы. Такое могло сработать ровно один раз, пока Мартин не знал его истинного мастерства. Шахматы придумали на востоке, и именно там Элиор прожил едва ли не лучшие годы своей жизни. Он научился любить черно-белую войну и много времени отдал изучению ее секретов.       — Мне нравится ваша игра.       Элиор едва не уронил ладью, которую намеревался сдвинуть на две клетки влево, чтобы перекрыть проход вражескому офицеру. И в долгосрочной перспективе расчистить это место для своего коня. Тот ему понадобится чуть позднее.       — Благодарю, — сдержанно ответил Элиор.       Он бы побеседовал еще, но был слишком сосредоточен. Между бровей залегла глубокая складка, а рука машинально постукивала съеденной пешкой. Ему нужно было попытаться обмануть Мартина в игре, однако эмоции и нервозность были не наигранными. Многое зависело от партии.       Не хватало благовоний, что могли бы отогнать приступ. Элиор начал дышать чуть тяжелее, но пока не критично. Еще рано пускаться в атаку.       — Ваш план состоит в том, чтобы убить моего офицера и поставить сюда ферзя? — Мартин стукнул по одной из пустующих черных клеток.       Элиор удивленно посмотрел на соперника и приоткрыл рот. Его стратегия не могла быть столь очевидной!       — Ваше удивление меня оскорбляет. Я генерал Империи и играю в настоящую войну, а не в это интересное, но только подобие.       — Почему вы раскрыли карты, раз поняли мой замысел? Вы меня тоже недооцениваете, ваша светлость!       Элиор демонстративно переставил фигуру туда же, куда и хотел. Мартин купился на его обманный маневр. Это был блестящий маневр, Элиору потребовалось напрячь все свои умственные способности, чтобы выдать такой хороший вариант. В игре с обычным соперником, это уже была бы победная стратегия, а сейчас только отвлекающий ход.       Через десяток ходов Элиор пошел в наступление. Мартин, до этого сидящий прямо, наклонился ближе к доске. На сколько бы ходов вперед он не просчитывал игру, этого он не предвидел. Он взялся за короля, чтобы увести его в сторону, но вместо этого поднял глаза на Элиора.       — А ты хорош.       Впервые Мартин обратился к нему неформально. В его голосе было уважение, которое Элиор не слышал при всех формальностях. Слегка улыбнувшись и сделав на удивление глубокий и свободный вздох, победитель Элиор Мариер откинулся на спинку кресле. Иногда для победы нужен один верный ход. Начиная с этого момента, судьба партии предрешена.       — Твоя игра меня тоже впечатлила.       Элиор говорил с Мартином, как с равным. Он только что доказал, что имеет на это право, что он такой же победитель. Если в Империи так сильно уважают силу, как он слышал, то он только что поднялся в глазах имперца. До этого у него тоже была репутация человека, не побоявшегося приехать во вражеский лагерь, но то все равно была репутация проигравшего.       — Будем доигрывать? — Элиор знал, что не любую ситуацию можно исправить. Начиная с его последнего хода, все последующие при должном умении приведут к одному — падению черного короля: Элиор взял себе белые фигуры, оставив имперцу более мрачную сторону.       Мартин отрицательно помотал головой и щелчком пальца опрокинул своего короля. Когда партия завершилась, Мартин взял фигуры и принялся их детально рассматривать. Привезенные с востока Элиором, они были прекрасны и утонченны, настоящее произведение искусства. Ими приятно играть, но игра в шахматы менее остальных подвержена внешнему лоску. Их партия была бы такой же интересной, даже если бы они играли дорожными булыжниками. Однако их статусу и положению намного больше подходил дорогой нефрит с зелеными прожилками.       Пауза, во время которой Мартин рассматривал шахматы, для Элиора превратилась в пытку. Пока он концентрировался на игре, то смог отмести мысли о ее причине. Сейчас же он ждал решение, сможет ли увидеть брата. А Мартин все тянул и тянул. Он дал слово, но, кто знает, как в Империи относятся к обещаниям. Побежденный враг — не тот, кто может рассуждать о справедливости, он должен принимать то, что дают.       — Ваша светлость?.. — не выдержал Элиор. — Я выиграл, и…       — Я знаю.       Черты лица Мартина чуть исказились. Исчезли расслабленность и леность вечера, их место заняло суровое, в чем-то злое выражение лица. Элиор не понял, что именно повлекло за собой эту перемену, но замер, как замирает потерянный в лесу перед большим хищником.       Возможность увидеть брата — простая и понятная просьба для любого, у кого есть любимые люди. Свидание дипломата Кайроса с его же командующим — дело уже совсем другого формата. Политика, везде политика. Она затмевает простые человеческие чувства, отводя их даже не на второй план.       Привязанность братьев Мариер друг к другу не была тайной. Любой член Совета знал, что при любимце Хьюго нельзя ничего плохого говорить об отшельнике Элиоре. Взгляды братьев, несмотря на разницу в подходах, мировоззрении, характере всегда смотрели в одну сторону. Даже отец, превозносивший младшего брата, не смог вбить клин между ними.       — Я разрешу вам встречу, но мои люди будут бдительно слушать каждое слово.       Элиор не увлекался заговорами, лишь оберегал Хьюго, у которого среди множества талантов не затесалось умение тайно вести дела. Однако он понимал все опасения Мартина и считал его меры предосторожности обоснованными. Какой завоеватель не боится потерять захваченный трон.       — Спасибо. Благодарю за ваше понимание.       Он вновь вернулся к формальностям. Минута, когда они были двумя игроками на равных, прошла. Более искушать судьбу Элиор не собирался. Он принялся собирать фигуры в шкатулку, затем встал и поклонился. В этот момент воздух решил покинуть его легкие.       Напряжение вечера, с которым Элиор до этого успешно боролся, дало о себе знать. Он использовал слишком много внутренних ресурсов, умственных и физических, чтобы выиграть партию, теперь пришло время платить справедливую цену. Хотя была ли эта цена справедливой? Не каждому приходится бороться за один-единственный вздох.       Стараясь сохранить лицо, Элиор поспешно вышел из бывших покоев отца, даже слишком поспешно. Ему показалось, что Мартин поднял руку, чтобы остановить его, но Элиор быстрее захлопнул дверь. Он схватился за грудь, где все уже горело огнем. Во внутреннем кармане жилета Элиор нашарил медальон и сжал его. Единый, только не сейчас!       Тихий хрип, вырывающийся из его горла, казался Элиору оглушающим. Он привалился спиной к стене, поднял лицо вверх и зажмурил глаза. Страшно, всегда страшно — вдруг это его последний миг. Когда воздуха не было слишком долго, мысли Элиора бросались к Хьюго, переполнялись сожалениями, что придется так невовремя, так горестно с ним расстаться. Но сегодня, против обыкновения, Элиор подумал о Мартине. Впечатление от игры и от нескольких часов наедине буквально переполняли его, будоражили в приятном смысле.       Единый смилостивился. Элиор смог сделать глубокий вдох, но в следующую секунду его сознание помутилось. Вдох словно сшиб внутреннюю границу, удерживающую Элиора на ногах. Он осел на пол, едва не уронив медальон — Элиор машинально обвил шнурок вокруг запястья.       Для него борьба с болезнью длилась долго, в такие моменты время превращалось в вязкий студень, в который не проникало и звука. Для стражников, наблюдавших за Элиором, прошли секунды: он только вышел из покоев и почти сразу завалился на пол без сознания. Самый расторопный стражник не дал удариться головой об пол, успев подхватить за плечи. Волосы упали на мертвенно-бледное лицо Элиора, скрывая скорбное выражение лица.       Пока один из стражников пытался привести Элиора в чувства, второй позвал Мартина. Бдительная охрана должна была проверить, что дело не в яде — гость их командира возможно умирает, не время церемониться. С генералом все было в порядке. Тот заметил Элиора и мгновенно бросился к нему.       Мартин склонился над Элиором и по-солдатски быстро проверил его самочувствие. Приложил руку к шее и прощупал пульс - совсем слабый. Лицо белое, а на щеках румянец, как от горячки. По слабым судорожным вдохам Мартин понял, что Элиор недавно задыхался. Помочь он ничем не мог.       — Позовите Атию.       Стражники бросились выполнять приказание. Мартин с помощью одного из солдат поднял Элиора и занес в свои покои. Они уложили его на софу, Мартин подложил подушку и сел рядом на стул. Он внимательно рассматривал Элиора, не зная, что и думать.       Разве можно было в таком состоянии провести великолепную партию в шахматы? Неужели эта партия была так важна, что Элиор Мариер закрыл глаза на свой недуг? Впервые Мартин задумался о том, что вообще знает о своем временном советнике. Политические взгляды, родственные взаимоотношения, религиозность — но более ничего.       В комнату ворвалась Атия. В ночной рубашке и наспех наброшенном халате, с растрепанными ото сна рыжими волосами, она вопросительно посмотрела на Мартина, а затем с заметным облегчением выдохнула.       — Вы в порядке. — Она подошла ближе и положила ладонь на плечо имперца, слегка сжимая пальцы, после чего переключила свое внимание на Элиора.       На секунду она отвлеклась, рассматривая несвойственный ему наряд, слишком привыкла видеть его в темной рясе. Атия знала, что Элиор не священник, однако не видела в нем светского человека. Если бы не болезненная бледность, сухие обескровленные губы и прилипшие ко лбу волосы, то она могла бы увидеть в нем и мужчину.       — Осмотри его, — попросил Мартин, похлопав ее ладонь на своем плече. Забота Атии всегда трогала его сердце, но сейчас он был сконцентрирован на других вещах.       Девушка опустилась на колени рядом с Элиором и положила ладонь ему на грудь. Она закрыла глаза, прислушиваясь к чему-то, ведомому лишь ей одной. Мартин впервые наблюдал, как она проделывала это с кем-то другими, помимо него самого. По ее сосредоточенному лицу проходили волны, ресницы трепетали, а губы подрагивали. Странное зрелище, однако Атия казалась красивее, чем в повседневной жизни. Черты ее лица неуловимо преображались, а от кожи словно расходился внутренний свет. Во всем, что она делала, ощущалось некое таинство, недоступное простому смертному.       Как и заметил Элиор, в Кайросе, да и вообще, у Атии не было подруг, она была одинока. Ей показалось, что, возможно, она сможет найти подобие друга в Элиоре, его обходительность привлекала, а зависимое положение роднило их. Но сейчас Атия отчетливо видела, что ее надеждам не суждено сбыться.       — Несчастный, — прошептала она, — его тело так измучено!       Атия убрала ладонь с груди Элиора и подняла на Мартина печальный взгляд. Она видела болезнь, пустившую корни в измученном теле. И эти корни были повсюду, прошивая Элиора насквозь.       Пусть она не чувствовала его мук, но ощущала их отголоски. Слабые легкие несли последствия для всего тела - с самого рождения Элиор был хилым и болезненным, с возрастом это не изменилось. Его недуг атаковал временами, приступы сотрясали все тело. Тело, которое устало бороться. У одних людей отмеренный срок меньше, нежели у других.       — Он поправится? — Если Мартин и удивился столь эмоциональной реакции Атии, то не подал виду. Сам он испытывал смешанные чувства. Интересный враг, толковый союзник, блестящий дипломат — Элиор мог стать украшением Кайроса в его глазах.       — Нет, — она отрицательно помотала головой. — Он… умирает.       Софа скрипнула, и Элиор зашевелился. Атия прижала руку ко рту, поздно пытаясь удержать вырвавшиеся слова. На лице Элиора ничего не отобразилось, поэтому она тихонько выдохнула и тут же сжала ладонь больного.       — Воды? Вам сейчас станет лучше.       — Спасибо, Атия. — Голос Элиора звучал сильнее, чем можно было ожидать. Он принял сидячее положение и оперся на спинку.       Элиору было очень неприятно демонстрировать мужчине, мысли о котором занимали все его думы, позорную слабость: в Империи любят сильных, сильные побеждают в бою и преумножают славу Императора и Волка Бури. За годы Элиор примирился со своим недугом, а сейчас буквально проклинал его и себя. Неужели он не мог продержаться еще несколько минут, пока не переступит порог своих покоев.       К счастью, красные щеки он мог списать на последствия приступа, а не на пылающий в груди стыд. Элиор смотрел в сторону, не желая видеть презрения в глазах Мартина. Он уже давно не мальчишка, а реагировал так глупо и по-детски. Чувства всегда притупляют разум, как он еще умудрился провести блестящую партию.       Заботливая Атия передала Элиору кубок с водой и села рядом. Стараясь держать лицо, Элиор медленно и с достоинством осушил бокал, хотя хотелось выпить все одним глотком, смачивая пересохшее горло. За какие-то несколько минут он достаточно успел уронить себя в глазах Мартина.       — Благодарю, леди Атия, мне уже лучше. Простите, что доставил беспокойство.       — Нет-нет, все в порядке! — Жалость в ее голосе резала Элиору слух.       — С вашего позволения, я удалюсь к себе, — Элиор встал и слегка поклонился Атии. Он все еще чувствовал слабость во всем теле и прекрасно знал, что одним приступом дело не ограничится, его ждут последствия. Молитвы и отдых помогут вернуться в строй.       — Вас проводят, — сказал Мартин.       Элиор все же бросил на него быстрый взгляд и с огромным облегчением не заметил откровенного презрения. Мартин выглядел задумчивым и немного расстроенным. Что могло расстроить его? Болезнь Элиора или досадливый инцидент?       Об этом стоило задуматься, однако силы таяли на глазах. Элиор хотел скорее вернуться в покои, зажечь благовония и забыться. Туман в голове не давал ясно мыслить, сами мысли словно превратились в мутный студень. Элиор поспешно покинул Мартина и Атию. Под присмотром одного из стражников, он без происшествий добрался к своим покоям.       Дрожащей от слабости рукой Элиор зажег курительницу и опустился на подушки. Каждой клеткой он чувствовал усталость, к этому можно привыкнуть, но невозможно перестать ненавидеть. По комнате тонким вьющимся дымком распространялся аромат, к которому Элиор привык, как и к этой слабости.       В сумрачные минуты после приступа, когда Элиор еще не до конца пришел в себя, его мысли текли вяло. Разум — единственное его оружие, притуплялось. Огромным усилием воли Элиор разгонял туман, цепляясь за реальность и не давая себе забыться. Он боялся, что однажды и разум подведет его. Что тогда вообще останется от Элиора Мариера?       Элиор прокручивал в голове события вечера, восстанавливая фрагменты после потери сознания. Он хотел видеть полную картину перед глазами, не отдавая болезни ни единого мгновения. В голове прозвучал тихий взволнованный шепот, вскользь услышанный им на грани бессознания.       «Он… умирает».       Впервые Элиор услышал новость, которую уже давно знал, от кого-то еще. Он поднял тяжелую, словно налитую свинцом руку, и положил себе на грудь, повторяя прикосновение Атии. Что бы она ни делала, это было почти приятно, небольшой, тонкий, едва уловимый лучик света в поглощавшей его тогда тьме.       Умирает. Сказанные посторонним человеком слова сделали близкую смерть более реальной. Элиор по своему состоянию догадывался, что его срок уже отмерен, но всегда есть призрачная надежда, что закралась ошибка, что он преувеличивает, что его состояние не настолько ужасно. Но все именно так плохо. Смерть близка.       Элиор стиснул зубы и прижал кулаки ко лбу. Так мало сделал! Так мало спас!       — Почему? — В собственной спальне его голос прозвучал не к месту, словно его уже здесь не должно быть. — Не хочу умирать… Не хочу!       Свернувшись калачиком, Элиор дал волю своему отчаянию. Утром он вычеркнет эти слезы жалости к себе и своей судьбе, но сейчас у него было время сожалений. Медальон лежал в стороне, Элиор не хотел соприкасаться с Единым, когда он такой — слабый и злой на судьбу.       После рыданий и слез Элиор чувствовал себя еще слабее, однако он достиг той точки, когда тело казалось совсем невесомым, парящим на облаках. Внутри не осталось ничего. Он смог исторгнуть из себя гнев и отчаяние, боль и сожаление. Он наполнил себя иными вещами: светом Единого и стремлением служить ему; любовью к Хьюго и беспокойством за него; вожделением и греховным желанием к Мартину.       Последнее было новым и очень сильным чувством. Если Единого и Хьюго Элиор любил постоянно, как будто дышал или говорил, то внезапно появившийся Мартин принес вместе с собой острое, яркое чувство. Элиор будет упиваться своим грехом, если это позволит ему простоять на ногах еще несколько дней.       Три следующих дня Элиор провел в постели. Он мог бы встать и раньше, но кропотливо накапливал силы - в его состоянии нужно быть очень осмотрительным. Если тело подведет его в ответственный момент, то у него может не остаться и призрачного шанса на спасение Хьюго.       За время постельного режима слуги Мартина справлялись о здоровье Элиора каждый день. С одной стороны, Элиор был рад, что Мартин не видит его в плачевном состоянии, а с другой… беспокойство имперца могло бы еще сильнее подпитать его чувства. Постоянно приходила Атия.       Она вторгалась в небольшую, кажущуюся еще меньше из-за белого клубящегося тумана спальню, и была в ней совершенно не к месту. В спальне Элиору любой казался чужим, он слишком сильно заполнил это место собой. Даже Хьюго чувствовал неловкость, когда опускался на подушки и беседовал с братом.       Атия старалась быть ненавязчивой, она интересовалась здоровьем, приносила какую-то настойку или горячий напиток, а потом несколько минут сидела рядом, могла обронить пару фраз, чтобы заполнить тишину. Пусть эти визиты были Элиору немного неприятны, он сделал для себя одно важное открытие. Настолько важное, что оно смогло вдохнуть в него силы.       Атия — не любовница Мартина, она его лекарь. То, как профессионально она говорила о здоровье больного, о травах, что были в его чае, о благовониях — все выдавало в ней знахарку. С самого начала Элиор не чувствовал между ними связи, не видел искр и чувств, но списывал это на холодный нрав Волка Бури или же всех имперцев разом. Увлеченный Мартином, он невольно хуже относился к Атии, получавшей его расположение, тело и, возможно, любовь. Теперь же все встало на свои места.       Какое облегчение Элиор испытал, когда осознал, что может не завидовать Атии, что может наслаждаться ее щедро предложенной дружбой и расположением. Что может в тайне желать Мартина и без препятствий представлять его рядом с собой на этих подушках.