Красная слеза

      Впервые за долгое время Элиор проснулся от шума за пределами дворца. После вторжения Империи и подписанной капитуляции, в Кайросе стало намного тише, потому что люди боялись и старались не привлекать к себе внимания. А тут он услышал крики и увидел зарево пожара. Голова на секунду закружилась, после чего Элиор быстро надел рясу и бросился из своих покоев. Но куда?       Элиор направился вниз, чтобы получить хоть какую-то информацию. Мимо него, бросив подозрительный взгляд, прошел один из офицеров Мартина. На его щеках виднелась копоть от пожара. Каковы потери и что вообще произошло? Сжечь город, как они могли до этого додуматься!       У выхода из дворца перед Элиором выросли двое солдат.       — Вам нельзя покидать территорию, возвращайтесь к себе, — солдат угрожающе сделал шаг в сторону Элиора.       — Я просто хочу знать, что произошло, — с мольбой в голосе попросил Элиор, но солдаты остались непреклонны.       Шум не умолкал, были слышны отзвуки битвы на мечах и крики умирающих. Элиор не мог видеть и знать, кто именно погибает, но он словно улавливал голоса, которые принадлежали его согражданам. Это гибли люди Кайроса, а не имперцы. И это ужасало.       Он нашел Атию в библиотеке. Девушка стояла возле окна и смотрела вниз на город, отсюда были видны лишь крыши домов, а звуков не было слышно. Битва, бунт, восстания — были отстранены от тишины библиотеки, мира безмолвных книг. Атия обернулась к Элиору и попыталась улыбнуться, но ее губы задрожали.       Спутница Мартина, она должна быть привычна к виду крови, потому что ведомый Империей Волк Бури оставлял за собой багровый след, который дотянулся теперь и до Кайроса. Однако выглядела Атия потерянной, Элиор подошел и неловко взял ее за руку. Девушка тут же стиснула его пальцы.       — Мартин в ярости, — прошептала она. — Погиб его верный офицер, я ничего не смогла сделать.       — Мне очень жаль, — хрипло ответил Элиор. И он действительно жалел. Не только безымянного для него офицера, но и весь город, что сейчас напрасно горит и умирает. Столько усилий, чтобы сохранить Кайрос и его культуру, а все рухнуло в один момент.       — Все началось в порту. Окружили и зарубили имперских солдат из дозора, а затем попытались занять порт. Сейчас там все горит.       После они замолчали. Элиор чувствовал себя опустошенным: он умирал и бросил все свои силы на борьбу, которая теперь окончательно проиграна. Ничего удивительного, за свою жизнь он мало в чем преуспел. Не стал священником, потому что не хватило веры, не стал любимым сыном, потому что родился с дефектом, не закончил великий роман, потому что не хватило таланта, не открылся любимому мужчине, потому что не хватило храбрости. Вся его жизнь — это история поражений.       Глядя на то, как рушатся последние надежды, Элиор отчетливо ощущал свой последний провал. Мартин не оставит вызов его власти просто так, он накажет. Накажет и его, потому что именно Элиор приехал в его лагерь с мольбами и просьбами, предлагая условия, которые только что были нарушены. Все же он никогда не сможет понять других людей, для которых гордость и свобода значат больше жизни. И пусть бы только больше своих жизней или его, но ведь и…       Через бессчетное количество минут и секунд в библиотеку неудержимым вихрем ворвался Мартин. Он не бежал, но двигался так стремительно, что глаз не успевал за ним. Ощущалась энергия, которая кипела в его крови: глаза блестели, ноздри раздувались, все тело было напряжено. Элиор увидел не только гнев, но и азарт, удовлетворение, получившую свою дань кровожадность. Для Волка Бури война была ближе, чем мир.       — Все кончилось, враги схвачены, — бросил Мартин. Он подошел к столу, взял графин с вином и, не наливая в кубок, сделал несколько жадных глотков. — Атия, помоги мне.       Девушка мигом подошла к имперцу и стала помогать с доспехами. Ее ловкие пальцы сняли нагрудник, а все остальное Мартин небрежно сбросил сам. Элиор же молча смотрел на эту картину и ждал.       — Их оказалось больше, чем я думал, — продолжил Мартин и встал напротив Элиора. — Мои люди следили за настроениями в городе, ловили самых громких, но семя бунта уже успело прорости. Я был наивен, когда послушал тебя. Завоевывать нужно огнем и мечом, все остальное блажь и глупость.       — Я ничего не знал. — Элиор все время тянулся к Мартину, а сейчас тот стоял в двух шагах, но казалось, что слишком близко. Он подавлял своим величием.       — Да. Я удивился, но ты действительно верил в мирный исход.       — Ч… что теперь будет? — голос Элиора дрогнул.       Он догадался. Догадался раньше, чем Мартин произнес слова вслух, и голос внутри заранее начал твердить мантру: «Нет, нет, нет».       — Я казню бунтовщиков. И я казню Совет.       Хотелось плакать и кричать в голос, но Элиор словно онемел. Он сидел в своем кабинете и бессмысленно смотрел на белый лист перед собой. Не было ни слов, ни мыслей, ни чувств. Он словно умер до срока, сердце еще билось и разгоняло кровь, но он уже был бессловесным трупом.       Вот и конец. Отныне существование Элиора совершенно бессмысленно, потому что он уже ничего не сможет сделать и ни на что повлиять. Ему остается лишь ждать избавления в виде смерти, которое, к счастью, не заставит себя долго ждать. Его тело на пределе, и если до сегодняшнего дня были моральные силы, чтобы держаться, то сейчас они полностью исчерпали себя.       Элиор достал нож для бумаги с украшенной темными камнями ручкой — подарок Хьюго. Он представил, как проводит лезвием по руке и оставляет последнюю запись своей кровью. Чушь, он слишком слаб для этого, и вера в Единого не позволит оборвать жизнь, дарованную ему. Нужно лишь подождать, чтобы перестать быть осколком и вновь стать Его частью.       Приступ отчаяния длился долго, Элиор и сам не знал, сколько времени прошло, когда его разум прояснился. Он проиграл все, что только мог, и у него остался лишь один маленький шанс спасти будущее его рода. Если еще не поздно. Увы, Элиор больше не мог просить Мартина о помощи, как не мог и справиться в одиночку. В последний раз он решил воспользоваться привязанностью Атии, если она, конечно, все еще не прозрела в его отношении.       Во дворце словно ничего и не изменилось: оживление сменилось все той же тишиной и застоем. Раненые солдаты, где бы они ни были, размещались в другом месте. Охранники провожали Элиора настороженными взглядами, но в этот раз не тормозили. Элиор зашел в библиотеку, но не нашел там Атии, тогда он впервые постучал в дверь ее покоев, надеясь, что она там. К сожалению, он и так привлек к себе достаточно внимания.       — Леди Атия, — еще раз постучал он.       Дверь ему открыла закутанная в халат Атия, которая смотрела на него удивленно.       — Я могу войти?       — Э… да, — Атия пропустила его.       Книги, пучки трав, разбросанные и исписанные листы бумаги — Элиору было здесь очень уютно, чем-то напоминало собственный кабинет. Он взял несколько листьев мяты и растер на пальцах, после чего поднес к лицу и понюхал. Какая разносторонняя девушка вынуждена жить в тени и сопровождать кровавого генерала. Наверное, ее таланты не раз помогали Мартину, раз он ее так ценит.       — Мне нужна помощь. — Элиор не смотрел на Атию, избегая ее взгляда.       — Я всегда готова помочь!       — Это будет против воли Мартина.       Вот сейчас он рисковал. Почему он вообще решил, что Атия не пойдет и не расскажет своему хозяину все в ту же секунду, как за ним закроется дверь? С чего он взял, что ее верность можно поколебать, что он может быть для нее более значим, чем сам Мартин Найгрет.       Атия долго молчала. Элиору пришлось посмотреть на нее, чтобы попытаться прочесть настроение и настроиться на отказ. Он даже готов был услышать крик «Стража!». К тому же он считал, что такой исход намного более вероятен и логичен.       — Он может пострадать из-за этого?       — Нет. Мне нужно попасть в город, чтобы проверить, жив ли он. И попытаться спасти, если так. Попытаться спасти хоть кого-то, — с обличающей внутреннюю горечь злостью сказал Элиор. — Я пойму, если ты мне откажешь. Даже то, что я сюда пришел, моя жалкая совесть рассматривает как попытку.       Атия взяла его за руку, а затем обняла. Мягко, по-дружески, успокаивающе. От нее приятно пахло травами и нежностью. Элиор не мог почувствовать физическое влечение к женщине, но не мог отрицать, что так приятно чувствовать ненавязчивую поддержку.       — Я в точности знаю, что ты чувствуешь, — прошептала Атия. — Однажды Мартин точно так же разорил мой дом, заставил мир гореть и рассыпаться на части. Огненное зарево напомнило мне тот день… хотя я никогда не забывала. Несмотря на это прошлое, я люблю Мартина, словно брата или отца. Так что я знаю, что ты чувствуешь.       Элиор грустно улыбнулся, обхватил ладонями ее лицо и поцеловал в лоб. Такая юная и такая мудрая.       — Спасибо.       — Сделай что должно и возвращайся.       Однажды во время своего путешествия на восток Элиор видел вспыхнувшее восстание, но лишь вскользь. Слуги его друга плотно закрыли ворота и окна, простой ученый не был их целью. За тяжелой деревянной дверью и то было страшно находиться, а сейчас Элиор бежал по улицам бунтующего города.       Ему повезло, что дом Фионы находился вдали от порта и основного места событий. Пусть солдаты Мартина уже подавили восстание, но там все еще горели пожары и оттуда слышались крики. Элиор же старался не привлекать внимание и спешить. Когда ему навстречу вышла группа солдат, он свернул в темный проулок, когда попалась пара убегающих сограждан, то закрыл лицо капюшоном. В своей одежде он должен выглядеть как безобидный священник.       Окна дома были плотно завешаны, огни не горели, как и везде вокруг. В этой части города жители Кайроса в противовес бунтовщикам старались не привлекать к себе внимание. Подобное еще раз подчеркивало, насколько спонтанно и плохо организованно был предъявлен протест власти Империи. Быстрые и кровавые ответные меры не заставили себя долго ждать.       — Фиона, — Элиор постучал в дверь и тихо позвал ее. — Фиона, это я.       Сначала дернулась занавеска, а затем отворилась дверь. Женщина втащила его внутрь и крепко стиснула в объятиях. Элиор обнял Фиону в ответ.       Второй раз за день он получил женские объятия, и они очень отличались друг от друга. Как и женщины, в первую очередь. Фиона была более дерганной, напряженной, грубой. Хьюго любил ее за волю и самодостаточность, а Элиор видел в ней раздражающую грубиянку. Но очень красивую.       — Элиор, что с нами будет?       — Мне нужно будет вернуться во дворец, — он мягко отстранил Фиону. — А вам с малышом надо бежать из города на восток, я написал письмо для своего друга.       Элиор вытащил из внутреннего кармана письмо, запечатанное сургучом, и лист, на котором подробно расписал, куда Фионе можно податься. Будь у него больше времени, он бы придумал план получше, но боялся и спешил. Вряд ли Мартин сегодня же устроит казнь членов Совета или надумает убивать мирных жителей. Времени нет у него.       Помимо письма Элиор вытащил небольшой мешочек с драгоценностями и деньгами. Все фамильные камни остались у Хьюго, а значит, безвозвратно пропали. Здесь был нож, ручка которого стоила небольшое состояние, серебро и золото из запасов Элиора. Он отдавал все, ему самому больше не нужно.       Фиона с недоумением смотрела на богатства, которые он выкладывал на стол, когда вдруг повернулась к двери. Сам Элиор сперва ничего не услышал, а затем разобрал тонкий плач. Его сердце сжалось.       — Позволь мне.       В спальне возле большой кровати стояла маленькая люлька, из которой сейчас доносились рыдания. Элиор склонился над крошечным существом, пытавшимся стучать ручками и ножками. Неловко, но аккуратно он взял на руки племянника и стал прохаживаться по комнате, баюкая его. Стал тяжелее с их прошлой встречи.       Этот малыш был причиной одной из самых больших ссор между ним и Хьюго. Элиор ругался и говорил, что наличие бастарда бесчестит Хьюго больше, чем связь с безродной девицей, что ему нужно думать о будущем, когда он женится на хорошей знатной даме и у них будут законные дети. Будущее наступило, но совсем иное, и теперь младенец, даже не носивший фамилию своего отца, становился единственным продолжением дома Мариер.       Элиор вышел с ребенком на кухню, где горела свеча. На удивление, малыш на его руках быстро затих, хотя и не заснул. Сосредоточенно смотрел вверх на Элиора, а потом вдруг улыбнулся и издал звук, похожий на смех. Внешность детей может сильно измениться, но Элиор надеялся, что Единый подарит сыну нос, рот, глаза, волосы, голос и храбрость его отца. Что в мире останется частичка его дорогого брата, пока что такая крошечная и беззащитная.       — Имя… зови его Хьюго, пожалуйста, — попросил Элиор. — Так будет правильно.       Он держал младенца одной рукой, а второй касался его щечек, носика, губок. А ведь Элиор помнил время, когда родился Хьюго. Тогда он сразу же привязался к кричащему свертку и носил его на руках больше, чем собственная мать, укладывал к себе на колени и читал рассказы, учил ходить и разговаривать, пытался поспевать за шкодливым ребенком.       Элиор был увлечен ребенком, которого держал на руках третий и последний раз, что не сразу заметил присутствие постороннего. Он вздрогнул и боковым зрением проследил за мужчиной, внимательно смотрящим на него. Давид. Что ж, Фиона была из тех женщин, что не умеют быть одни, а Хьюго мог к ней и не вернуться. Во время войны осуждать женщин, тянущихся к защитнику, еще сложнее.       — Ты почему не выходил на связь? — Давид был настроен угрожающе, хотя его ярость могла относиться и к имперским солдатам, а не к нему лично.       Проигнорированные Элиором записки и его нулевая полезность в деле восстания делали его в глазах Давида практически предателем. Он был из тех глупцов, что поддерживал бунт в порту и способствовал его расширению внутри города. Но был из тех умников, что сразу же прячутся, когда дело оборачивается против них самых.       В новейшей истории Кайроса простой солдат, или кем там Давид был в прошлой жизни, мог неуважительно обращаться к аристократу, чей род тянется от самого основания города. Титулы не имеют значения, когда земля трескается под ногами и падает в пропасть.       — За мной следили, — практически не соврал Элиор.       — Следили? — Давид сделал шаг вперед и явно напугал младенца, потому что тот вновь начал плакать. — Так ты привел сюда солдат?!       — Нет, я был осторо…       Стук в дверь был далек от вежливого. Послышались громкие и четкие требования открыть дверь, а затем почти сразу же в дерево врезались топоры — солдаты Империи шли на штурм. И это было очень страшно! Элиор ничего толком не смог понять, как тренированные войны уже вынесли дверь и рассосредоточились в коридоре. Сам он прижимал к себе ребенка и старался спрятаться между столом и шкафом.       — Предатель! — кричал Давид, отбиваясь от двух солдат.       Группа встала так, чтобы не мешать друг другу в узком пространстве. Главную угрозу они видели в Давиде, поэтому пытались его разоружить или убить при необходимости. Солдаты не видят на поле боя женщин и плохо себе представляют, на что они способны.       Фиона бросилась между Давидом и одним из имперцев, оставляя второго один на один, уровняв шансы. Солдат пытался ее оттолкнуть, но Фиона словно дикая кошка верещала и тянулась к его глазам. Она была быстрой, стремительной и защищала свой дом. Солдат оттолкнул ее в кухню, спасая зрение; по его щекам текла кровь, она же капала с кончиков пальцев Фионы.       Давид победил первого солдата и бросился ко второму, на этот раз его взяли в клещи с двух сторон, приходилось отражать удары на два фронта. На него наступали агрессивно, не давая возможности развернуться. И вновь вмешалась Фиона, которую уже даже оттолкнули. На кухне на плите кипел суп, который она кинула в одного из солдат. Крик ошпаренного зазвенел у Элиора в ушах.       Командир отдал короткий приказ, который Элиор не разобрал, а затем увидел, как кровь плеснула на пол. Один из солдат рубанул Фиону, рассекая ей грудь и живот. Женщина со сдавленный криком упала на пол и протянула руку в сторону Элиора, в сторону малыша. Ребенок на руках словно почувствовал произошедшее, потому что стал кричать с удвоенной громкостью. Все его личико покраснело, а из глаз потекли слезы. Элиор прижал к себе ребенка и с ужасом посмотрел на командира. На пол упал и Давид, у которого из отрезанной руки вытекала кровь, его зарубили сразу с двух сторон.       — Нет, — прошептал Элиор, пятясь от солдат.       Он уперся спиной в стену и почувствовал, как плечи свело судорогой от страха. Они не заберут у него Хьюго! Все что только мог потерять, Элиор потерял, остался только этот ребенок, одинокий и потерянный. О котором больше некому позаботиться!       — Нет! — решительно сказал Элиор и схватил со стола собственный ножик для бумаги. Как смехотворно.       Он никогда не был бойцом, а сейчас еще и держал в одной руке кричащего младенца. С ножиком против мечей обученных солдат. Красноречивый финал его никчемной жизни и жалких потуг играть в героя.       Элиор угрожающе выставил руку и пытался защититься. Командир приподнял меч. К страху примешалось возбуждение, но не сексуальное, оно словно выпрыснулось в кровь, отчего ужас притупился. Элиор поднял подбородок выше, чтобы с честью встретить смерть.       Удар. Рука мгновенно онемела и выронила ножик. Удар мечом плашмя лишь оставил синяк, гудящую боль в запястье и поверженную надежду. Элиор тогда повернулся к солдатам спиной, закрывая младенца своим телом. Он прекрасно осознавал бесполезность своих действий, но не мог остановиться. Жалко упрямился и пытался выторговать себе лишнюю секунду.       — Не трогайте его, не трогайте Хьюго! — умолял Элиор. Он просил не только за ребенка, но и за своего брата. Вкладывал в слова все свое отчаяние и видел, что его попытки бесполезны.       На плечи обрушилась дикая усталость. От всего: от переживаний, от боли в руке, от затрудненного дыхания, от горя. Ребенка у него отняли, а руки скрутили сзади грубой веревкой. Ноги у Элиора подкашивались, и солдаты не столько конвоировали его, сколько поддерживали.       Арестован… а это отличалось от его предыдущего золотого заключения в целом дворце с посещением библиотеки и сада. Он впервые почувствовал грубость со стороны имперцев, и почему-то стало легче перед своей совестью. Когда весь город горел, ему не должно было оставаться в башне и смотреть на все свысока, он тоже должен вкусить горечь поражения с Кайросом.       Элиор не знал, куда дели ребенка. Он молился, чтобы солдаты Волка Бури оказались достаточно цивилизованы, чтобы не размозжить его крошечную голову о ближайшую стену, избавляя себя от проблем, а род Мариер от будущего. Когда Элиор умрет, он вдвойне ответит за этот провал перед Единым. Из всех вещей, что ему не удалось сделать, эта — худшая.       Его повезли во дворец, на улицах стало значительно спокойней, там лишь курсировали дозорные, остальные либо попрятались, либо были арестованы. Внутрь, через главные ворота Зала Совета. На лестнице стоял Мартин и смотрел на своих солдат, его лицо ничего не выражало.       Элиор предал его доверие буквально в тот же день, когда Мартин сказал, что верит ему. Стыд, любовь, жалось, восхищение, сожаление — Элиор уже привык к гамме этих эмоций, но сейчас они обострились. Элиору было стыдно смотреть на Мартина, но он не отводил взгляда.       Ему так плохо, сегодняшний вечер укоротил отмеренный ему остаток жизни в несколько раз. В любую минуту, в любую секунду может начаться последний приступ, так что он не будет сожалеть хотя бы о том, что спрятал глаза. Элиор пожирал Мартина глазами, вытягивая из его образа мельчайшие детали, заполняя свою измученную душу ими. Заполнять его твердым взглядом, его сложенными на груди руками, его развевающимся плащом.       — В темницу.       И его голосом.