Красная слеза

      Тюремная камера Элиора отличалась от камеры Хьюго. Она не была глухой, от коридора отделяли решетки, так что у Элиора была возможность немного выглянуть за пределы своего места заточения. Под потолком имелось небольшое оконце, из которого в дневное время даже лился солнечный свет. Имелась кровать с матрасом, стол и стул, небольшая лучина.       Элиор зашел, осмотрелся, оперся рукой о стол, и тут его колени подкосились. Он уперся локтем в стол, сделал усилие и все же смог дотянуться до кровати. Жесткая, неудобная, короткая — сейчас она казалась ему самой лучшей, потому что тело смогло наконец-то расслабиться. Только тело, а разум и сердце продолжали пульсировать от перенапряжения и тревог. Все случилось по самому худшему сценарию, больше он ничего не испортит. Элиор отвернулся к стене и крепко зажмурился. Сколько еще ему осталось ждать?       Его разбудил тихий голос Атии, что звал его из коридора.       — Как твое самочувствие?       Девушка стояла прямо за дверью, вцепившись в прутья своими аккуратными пальчиками. На ее лице застыло виноватое выражение лица, которое было ни к месту. Во всем виноват только Элиор и никто больше. Он хотел встать, чтобы поздороваться, но понял, что сил хватает лишь на то, чтобы поднять голову.       — Все в порядке. — Очевидно, что это было не так.       Он смутно слышал, как Атия говорит с охранником, повышает голос, ругается. А затем ощутил прикосновение теплой ладони к своему лбу и приоткрыл глаза. Атия сидела на единственном стуле и смотрела на него большими печальными глазами. Как он раньше мог считать ее некрасивой? Глупый дурак.       — Мартин не будет злиться на тебя?       — Нет, он… не умеет держать зла, — Атия шмыгнула носом.       Элиор слегка поджал губы. Вот еще не хватало из-за него слезы лить, не заслужил. Только подвергал бедную девочку лишней опасности и играл с ее чувствами. Сожалеть еще и из-за этого не было сил.       — Что с ребенком? — спросил он. — Это мой племянник, бастард.       — Я думала, он твой! — воскликнула Атия. В ее голосе читалось облегчение, потому что она все равно испытывала к Элиору симпатию не только дружескую. Пусть это было слабое чувство, но оно было. — Ребенок сейчас у меня, я позабочусь о нем.       — Спасибо, — Элиор улыбнулся. С сердца упал очень тяжелый камень.       Такой короткий разговор все равно вымотал его, и он молча лежал с закрытыми глазами. Атия не уходила, она взяла его за руку и продолжила сидеть. Единый, какая же хорошая она женщина! Не хочет оставлять умирающего в одиночестве. Интересно, как долго она сможет здесь пробыть? Элиор знал, что времени осталось совсем мало, но не решил, как хочет уйти: в одиночестве или ощущая заботливую руку.       Элиор, как ему показалось, уснул. По крайней мере, когда он открыл глаза, то показалось, что прошло несколько часов. Но Атия все еще была рядом и выглядела намного более уставшей. Во сне Элиору привиделось тепло, расходящееся от груди. Стало немного легче, вот что делает даже с износившимся телом обычный отдых.       — Можно еще одну просьбу? — спросил Элиор.       — Конечно, — кивнула Атия. — Сколько угодно.       — Только одну. Последнюю.       Чтобы ровно стоять, приходилось держаться за стену. У ног стояло ведро с горячей водой, над которым поднимался пар, висел на краю деревянный ковш, а в руках Элиор держал гребень для волос и кусок мыла. Охранник смотрел на него с подозрением и любопытством, пока отрывал дверь в камеру Хьюго.       Элиор не знал и не хотел знать, разрешил ли Мартин этот визит или Атия воспользовалась своим положением приближенной. В последнее время ему редко удавалось настолько очистить свой разум от всего лишнего, он был болезненно сосредоточен на Хьюго и встрече с ним. Не удастся показать силу и обмануть брата, придется расстроить его видом своих запавших и лихорадочно блестящих глаз, но Элиор в первую очередь думал о себе. Ему нужен Хьюго.       Когда дверь открылась, Хьюго стоял посередине камеры и настороженно смотрел на неожиданных гостей. Настороженность на лице Хьюго сменилась радостью, потом обеспокоенностью, затем печалью и, наконец, обреченностью. Он подошел к Элиору, взял его под руку и помог зайти в камеру, усадил на свою кровать. Ведро с водой занес охранник и тут же запер дверь, оставив братьев наедине.       — Элиор… — голос у Хьюго дрожал.       Несмотря ни на что, приятно знать, что в мире есть человек, для которого твоя смерть — настоящая трагедия. Приятно и больно, потому что Элиора скоро уже ничего не будет волновать, а Хьюго будет мучиться. Пусть и тоже недолго. Нет. Не эти мысли, эти сегодня и навсегда под запретом.       — Не говори ничего, — попросил Элиор.       Он положил ладонь Хьюго на щеку и заглянул в голубые глаза. Совсем не изменились с самого первого дня, все такие же чистые и красивые. Голубые озера мужества, стойкости, храбрости и любви. Изгнать бы из них печаль, но не все подвластно слабым смертным.       Элиор погладил отросшие волосы Хьюго, запустил пальцы в колтуны и кивнул сам себе. Он нашел идеальный способ попрощаться.       — Ничего не говори, — попросил Элиор. — Хочу как в детстве… вымыть твои волосы.       Хьюго молча смотрел на него, лишь нижняя губа дрогнула как у ребенка. Столь невинный жест, сделанный уже взрослым мужчиной, заставил сердце Элиора болезненно сжаться. Он ведь хорошо помнил, как точно так же маленький младший брат сдерживал свои слезы, потому что плакать — не по-мужски, потому что он уже сильный и может со всем справиться.       Элиор жестом попросил Хьюго нагнуться над ведром, набрал в ковш воды и медленно наклонил его, позволив воде стекать по волосам и лицу. Светлые волосы упали вниз, скрыв лицо Хьюго. Так даже лучше, потому что Элиор ощущал дрожь от слегка подрагивающих плеч.       Когда волосы стали мокрыми, Элиор размазал мыло на ладонях и стал перебирать грязные пряди, одновременно стараясь распутать самые большие колтуны. Он действовал очень аккуратно, не причиняя лишней боли, хотя боль физическая была лишь самой малой частью. Элиор с любовью перебирал пряди, не замечая собственную улыбку. С самого детстве у Хьюго были красивые светлые волосы, очень тонкие и нежные на ощупь, и сейчас Элиор ощущал знакомую мягкость. Он смыл первую грязь и стал повторять процесс.       Элиор закрыл глаза и вспомнил детство.              — Не вертись, я уже весь мокрый! — пожурил Элиор младшего брата, которому помогал принимать ванну.       Пятилетний Хьюго сидел в деревянной кадке с водой, которая для него была все равно что небольшой бассейн, и задорно плескался. Последний нырок выплеснул воду прямо к ногам старшего брата, замочив длинную нелепую рясу, в которой тот все время ходил.       — Я не верчусь. Я ныряю!       Хьюго попытался еще раз погрузиться в воду, но Элиор уцепился за него и начал вытаскивать. В итоге он поскользнулся и тоже оказался в ванной. Ряса тут же впитала в себя воду и набухла, сковывая движения ног. Хьюго смеялся так громко, что пришла старая служанка и устроила им обоим ужасный нагоняй. И если Хьюго только делал вид, что ему стыдно, Элиор действительно просил прощение за беспорядок.       Оба в чистой сухой одежде сидели перед камином, и Элиор расчесывал Хьюго волосы, чтобы те скорее просохли. Хьюго клевал носом и смотрел на огонь, для него такие умиротворенные вечера были частью счастливого детства. Утром он носился по дворцу, днем отлынивал от попыток старшего брата научить его чему-нибудь, а вечером, уже умаявшийся, играл с Элиором.       — Скучно, — сказал Хьюго, выныривая из дремоты.       — Почитать тебе? — сразу же оживился Элиор.       — Опять твои книги. Скучно!       — Хм… хочешь, я поделаю тебе разные забавные прически? — хитро спросил Элиор и тут же собрал два неловких пучка почти на макушке.       — Хочу!       Они сидели вдвоем перед зеркалом. Элиор с помощью гребня и шнурков выделывал необычные прически и разрешал Хьюго открыть глаза, после чего тот долго крутился перед зеркалом, рассматривая себя и заливаясь смехом. У него был самый чистый, самый звонкий смех во всем мире. Элиор улыбался отражению Хьюго в зеркале и подмигивал ему.       Его фантазия начала истощаться, и через пять замысловатых причесок Элиор заплел две косички, что носили маленькие девочки. У Хьюго были такие красивые волосы, что не каждая девочка могла бы соперничать, а в пять лет с такой прической он выглядел очень мило.       Хьюго взорвался смехом, стоило увидеть себя. Он стал вертеть головой, отчего косички взлетали и били по носу Элиора и его самого. Они так увлеклись весельем, что не услышали, как открылась дверь. Элиор почувствовал сквозняк и повернулся, увидев зашедшего отца. Следующий холодок, что скользнул по его спине, не имел ничего общего с порывом ветра. Смеющийся Хьюго тоже повернулся к отцу и сник, пряча руками свои косички.       С отцом нужно было показывать себя с серьезной стороны. От этого человека можно было дождаться похвалы, только если показывал себя сильным, мужественным, жестоким. Хьюго носился во дворе с палкой и размахивал ей как мечом, он любил истории о храбрых воинах, проливавших кровь за свою страну, и о не менее храбрых завоевателях, получавших в жены красивейших женщин. Аарон Мариер иногда улыбался, когда смотрел на младшего сына. Для Элиора его губы ни разу не изогнулись в улыбке.       Элиор испуганно спрятал глаза, ожидая вспышки гнева. Отец считал, что братья слишком много времени проводят вместе и старался разлучить их, но Элиору удавалось обойти запрет. Младший брат был для него источником радости, единственным в этом проклятом месте. В силу возраста Хьюго плохо понимал причину недовольства отца, лишь улавливал настроение и видел плохое отношение.       У Аарона Мариера, знаменитого генерала и главы Совета, сын — калека. Слабый, бесполезный калека, годный лишь на молитвы и книги. Дети должны быть продолжением своих родителей, но в Элиоре не было ничего от его блистательного отца. Позор семьи, бесполезный отросток на дереве великого рода. И доказательство того, что Аарон вовсе не так велик, ведь плод его чресел так слаб и немощен.       Видя, как мрачнеет лицо отца, Элиор понял, что бури не избежать. Тот угрожающе подошел к ним и взялся за кинжал, что носил на поясе. Тело Элиора оцепенело от страха. Он понимал, что отец не прикончит его прямо здесь, а растянет удовольствие на еще несколько лет, пока грязную работу за него не сделает болезнь, но все равно не мог пошевелиться от ужаса. Даже Хьюго, маленький Хьюго, который должен тянуться к отцу и радоваться его приходу, боялся шелохнуться, а когда тот подошел ближе, прижал кулачки к губам.       Кинжал сделал всего два отточенных движения и вновь спрятался в ножнах. Элиор смотрел на светлые волосы, что рассыпались у него под ногами. Это было кощунственно, ведь они такие красивые! Он с ненавистью посмотрел на отца и прижал к себе Хьюго, пряча его за собой.       — Чтобы я этой мерзости больше не видел, — холодно сказал Аарон.       — Ты!.. — Элиор задохнулся от гнева или страха, но не закончил предложение. Заслужил лишь еще один презрительный взгляд. Аарон вышел, оставив Элиора разбираться с последствиями.       От красивых длинных волос остались куцые пеньки, которые торчали во все стороны. С помощью ножниц Элиор подровнял волосы, но в итоге те стали очень короткими. Хьюго все равно шло, но Аарон одним движением лишил их маленького любимого ритуала.       У Элиора ком подступал к горлу. Его негласное противостояние с отцом никогда не затрагивало Хьюго напрямую, и вот настал тот момент, когда их близкая дружба и сильная братская любовь стала угрозой для младшего из братьев. Нельзя, чтобы недовольство отца выливалось на этого чудесного мальчика. Элиор хотя бы понимал, почему отец так к нему относится, даже понимал его извращенную логику, а Хьюго будет доставаться без причины. Просто потому что он любит брата, просто потому что для него недуг ничего не значит, просто потому что ему еще нет дела до политических дрязг. Рядом с Элиором его детство под угрозой, потому что недовольство Аарона будет расти.       Уложив Хьюго спать, Элиор долго ходил по своей комнате и понял, что не может все так оставить. Он вошел в покои отца. Как же ненавистны ему были гобелены, что со стен смотрели на него. Дальние могущественные предки, которыми он мог гордиться, но которые ни за что бы не гордились им. Болезнь, затрудняющая дыхание, полное равнодушие к мальчишеским забавам и оружию, набожность и образованность — Аарон заставлял сына ненавидеть себя за то, кто он есть. И это отец еще не знал о том, что в прошлом месяце Элиор соблазнил двух солдат, пытаясь унять потребности своего тела. За это бы сразу убил.       — Что ты делаешь? — Элиор собрался с духом и обратился к каменной статуи, что по какой-то причине являлась его отцом. — К чему эта бессмысленная жестокость?       — Ты хочешь испортить Хьюго. Чтобы насолить мне, делаешь из него такое же подобие мужчины, как и ты сам.       Лицо Элиора вспыхнуло от стыда и гнева. Разве он виноват, что родился таким? Он — осколок Единого, пришедший в этот мир, как и все остальные. Не хуже и не лучше. Медальон под рясой касался голой кожи и придавал сил. Ту любовь, что он должен был отдать отцу, Элиор отдал Единому, став духовно сильнее, вытерпев все насмешки.       — Я лишь подобие мужчины, потому что ты мой отец.       От удара он оглох, а затем вновь услышал звуки, когда упал на пол. Щека ныла, кровь заполняла рот и стекала по подбородку, в голове шумело, перед глазами плыли темные круги. Корчась на полу, Элиор смотрел на отца, на лице которого не дрогнул и мускул. Полное абсолютное равнодушие к его боли.       Из глаз потекли слезы, и Элиор возненавидел себя за них. Это не от удара. Разве он не знал, как отец к нему относится, так почему плачет. Почему плачет именно сейчас. Одна слеза, вторая — они стекали по щекам, скользили к подбородку и падали на рясу, пока Элиор поднимался на ноги. Не в первый раз, когда он получил, но впервые так сильно и бессмысленно.       Не говоря ни слова, Элиор вышел из покоев отца. Это был последний раз, когда они виделись, последний раз, когда он причинил старшему сыну боль. Сначала Элиор ушел послушником в церковь, но не смог полностью посвятить себя служению Единого. То, что разочаровал и родного отца, и Его, заставило Элиора покинуть Кайрос, чтобы найти себя.       Он много путешествовал, проникся культурой востока, познакомился с замечательными людьми, познал невероятных любовников и наконец принял себя. Элиор писал письма Хьюго, но через половину мира они доходили с большим опозданием. Новость о смерти отца обрадовала его, а просьба Хьюго вернуться назад наполнила сердце неподдельной радостью. Конечно же Элиор вернулся. Его маленький мальчик превратился в рослого юношу, что теперь вытянулся и раздался в плечах. Отцу не удалось испортить Хьюго, тот не стал его копией, а остался собой. Пусть Аарон и любил Хьюго, даже проявлял свои чувства, но навсегда оставался холоден к нему. Не простил за брата.       Кайрос не принял Элиора, но ему было все равно. Тот единственный, чье мнение имело для него значение, любил Элиора и никогда не стриг волосы короче, чем по плечи.              Вымыв волосы, Элиор взял гребень и стал расчесывать их. Чтобы быстрее просушить пряди, он аккуратно перебирал их пальцами. Хьюго вытянулся на кровати и положил голову Элиору на колени, сейчас он уже не был тем мальчиком, что легко умещался на коленках Элиора целиком.       — Элиор, — тихо сказал Хьюго, нарушив их молчаливое прощание. — Спасибо, что вернулся ради меня. А ведь если бы ты этого не сделал, то сейчас…       — То я бы не получил возможность наверстать потерянное время с моим любимым братиком, — ответил Элиор.       О, сейчас он сожалел о многом, но точно не о том, что вернулся. Болезнь догнала бы его в любом месте, так почему не здесь, рядом с дорогим человеком. Судьба сделал ему странный подарок, позволив под конец испытать чувства, которыми он долгое время был обделен. Может быть он и не был счастлив, как это понимают обычные люди, но по-своему… да, наверное, был.       Элиор понял, что его время закончилось, когда рука, перебирающая волосы стала такой тяжелой, что еле поднялась. Он улыбнулся и наклонился к Хьюго, запечатлел на его лбу поцелуй и положил ладонь на губы, не дав словам нарушить тишину. Вряд ли он сможет выдержать еще больше эмоций.       С трудом поднявшись, Элиор постучал в дверь, и охранник его выпустил. Обернуться и посмотреть на Хьюго? Элиор не стал этого делать, боясь, что тот плачет. Видеть такие слезы брата слишком больно и страшно. Даже не так страшно, как умирать самому.       Он шел по подземелью к камере, но охранник, придержав Элиора за локоть, повел его дальше, к выходу. Удивление шевельнулось внутри наливающегося тяжестью тела и тут же исчезло. Ему уже абсолютно все равно, дальнейшая судьба не имеет значения, потому что скоро все закончится.       Идти было сложно, а лестница выглядела неподъемным испытанием, в буквальном смысле слова. Элиор прислонился плечом к стене и отрицательно покачал головой. С опорой стало легче, он прикрыл глаза, чтобы отдохнуть, несколько метров неожиданно сильно утомили. А вот так стоять было просто и совсем несложно, совсем-совсем несложно…       Элиор с трудом открыл глаза, почувствовав ладонь на плече. Мартин, как видение из его сладких грез, стоял рядом. Можно было протянуть руку и коснуться его, ощутить наяву… Утолить свое любопытство…       Губы Мартина оказались такими же чувственными, как Элиор и представлял. В своем полусне, в своей полужизни он коснулся ладонью подбородка, а большим пальцем очерчивал губы, о которых мечтал. Почему это чувство, что сейчас поддерживает его на ногах, расцвело в его душе так поздно? Почему именно к этому человеку? Хотя на последний вопрос ответ прост — к Мартину Найгрету невозможно остаться равнодушным.       — Элиор.       Он почувствовал не только ладонь, но и все тело. Его прижали к крепкой груди, держали в кольце сильных мускулистых рук, давали вдохнуть приятный аромат. Элиор был так близко, что слышал биение чужого сердца, пока собственное все затихало и затихало. Он поднял голову и посмотрел вверх. Как будто это все сон. Разве стал бы Мартин смотреть на него с таким беспокойством, болью, печалью.       Одна его любовь убьет другую. Достойно лучших трагедий мира, об этом кому-нибудь стоит написать роман, но уже не ему. Под конец он просто выгорел, сжег все мысли, отдаваясь чувству в последний раз.       Элиор притянул лицо Мартина к себе и поцеловал его в губы, сразу же получив ответ. Жалость к умирающему или нечто большее, акт милосердия или банальное любопытство, необычная симпатия или настоящее чувство. Элиор узнал все, когда поцеловал, когда проникся, когда на одну секунду стал одним целым. Все же он был особенным, раз смог разбудить чувства в беспощадном генерале, жившем сражениями, раз для него навсегда останется место в сердце могучего Волка Бури, раз его смерть причинит ему боль.       Тяжесть, сковывающая все члены, вдруг сменилось легкостью. Стало так хорошо, легко, совсем не страшно. Его ноги ослабели, но Элиор не упал, Мартин удержал. Элиор пристально смотрел в лицо мужчины, разбирая его слова, что тонули в мутной слабости, охватившей тело. Звучали слова любви.       Любить на смертном одре просто, преграды сгорают в последнем дыхании.