Красная слеза

      Элиор не открыл глаза. Он понял, что очнулся, но недоверчиво отнесся к происходящему. Сперва он убедился, что в мельчайших деталях чувствует все свое тело: лежит на мягкой постели с приятным на ощупь бельем, одеяло натянуто до груди, на нем просторная ночная сорочка. Зрение — главный источник информации, но и без него можно многое узнать.       Не шевелясь, Элиор прислушался. Совсем рядом слышалось тихое равномерное дыхание, что может быть только у спящего. Любопытство удалось подавить, Элиор продолжил прислушиваться к миру вокруг. А что если он откроет глаза, а вокруг Бездна? Или это новый круг, на который его забросил Единый, чтобы продолжить испытывать своего неверного слугу. А что если?..       Элиор со страхом распахнул глаза и посмотрел вокруг. Спальня… Атии. Он повернул голову и увидел ее же, спящую поверх покрывала в позе зародыша. Кровать была просто огромной и явно раньше принадлежала кому-то из членов Совета, нынешняя владелица была Элиору намного более симпатична.       Тихо, чтобы не разбудить ее, Элиор поднялся с кровати. После приступов его всегда сковывала слабость, а последний приступ был необычным. Элиор умирал, он чувствовал агонию каждой клеточкой своего тела. Все его существо, все, чем он когда-то являлся, словно усилилось, стало больше и яснее, чтобы в последний миг выпорхнуть из ничтожной оболочки. Эти воспоминания пугали.       А еще там был Мартин. Лицо Элиора вспыхнуло, и он приложил ладони к щекам в невинном для себя защитном действе. Все, что произошло, не было сном или его больной фантазией. Мартин целовал его, не хотел его отпускать, страдал. Если все это окажется ложью, Элиор никогда не будет прежним, у каждого человека есть предел, который он может вынести, его — вот этот.       Было нечто более странное, чем то, что он очнулся в спальне женщины после агонии. Его нынешнее состояние: Элиор чувствовал себя просто прекрасно. Легкость дыхания, чистая ясная голова, полная раскованность и удивительная сила во всем теле. Он неверяще коснулся собственной груди и прислушался к биению сердца — ровное, четное, мелодичное, словно и не его вовсе. Странная метаморфоза не давала покоя, Элиор осмотрелся и увидел зеркало. За секунду до того, как увидеть собственное отражение, он испугался, что увидит незнакомца. Что все же умер и по ошибке возродился новом мире, где уже не являлся собой.       В зеркале Элиор видел себя. И не себя тоже. Он всегда был очень бледным, под тонкой кожей проступали круги под глазами, при одном взгляде можно было сказать, что его здоровье сильно подорвано. Сейчас он все еще был бледен, но по-другому, той самой изящной аристократичной бледностью никогда не знавшего работы в поле человека. Губы Элиора всегда были обескровленными, он шел на уловки женщин и слегка покусывал их, если уж вдруг начинал задумываться о собственной внешности, теперь же они были здорового цвета, ярче и четче очерченнее, чем он мог вспомнить. Глаза… его глаза всегда были темной пропастью на бледном лице, а блеск лишь проявлением болезни. Теперь они стали яркими, но отражали тот огонь, что горит в душе.       Ничего в его внешности не изменилось. И изменилось все. Элиор придвинулся к зеркалу ближе, практически упираясь носом в отражающую поверхность. Даже волосы на вид стали сильнее, чем раньше! Или же это иллюзия из-за его общего чудесного преображения. Вместо смерти и Бездны Элиор получил то, чего у него никогда, ни одно дня в жизни, не было — здоровье.       Элиор закрыл глаза и плотно зажмурил, по-детски прогоняя сон, если это он. Но нет. На месте и он, и зеркало, и чужая спальня вокруг. Даже нелепая ночная рубашка на нем тоже здесь. Пошатываясь от волнения, Элиор подошел к Атии и мягко потряс ее за плечо, ему было не до приличий.       — Атия, — звал он. — Атия, проснись, пожалуйста.       Девушка открыла глаза и слегка поморщилась, после чего потянулась на кровати, поправила подушку и легла, опираясь на спинку. Вот сейчас она выглядела не лучше Элиора в его прошлой жизни.       — Что произошло? — без предисловий спросил он, предмет разговора был очевиден.       — Элиор, ты замечательно выглядишь, — Атия слабо улыбнулась.       — В том-то и дело! — Элиор повысил голос, но тут же взял себя в руки. — Атия, я не знаю, что произошло, и мне страшно. Очень страшно. Я… — он махнул ладонью, словно демонстрируя себя, — будто бы и не я вовсе.       — Все не так. — Атия закрыла глаза и несколько секунд молчала, погруженная в себя. Можно было решить, что она успела заснуть. — Это большая тайна, Элиор. Но, думаю, теперь я могу рассказывать тебе все, что угодно.              Завоевательные амбиции Империи начались два поколения назад, когда монархия достигла своего абсолютизма. Именно тогда Император стал считаться практически богом на земле, а строй, восхваляющий его, единственно верным. Этой мудростью теперь надлежало поделиться с другими народами, а заодно обессмертить имя Императора в веках. Для молодых аристократов война была самым лучшим способом прославиться и добиться значительного положения при дворе.       Еще до того как Мартин Найгрет получил свое угрожающее прозвище, он уже имел в подчинении небольшую армию, которую снарядил на собственные средства. Ему не хотели доверять большое количество людей, потому что считали, что юный офицер сначала должен показать свое мастерство под началом старших и более опытных военачальников. Мартин не хотел подчиняться, не хотел, чтобы завоеванную им славу присвоил себе кто-нибудь другой. Он был молод, горяч и хотел скорее стать известным.       Финансовое положение дома Найгрет позволило ему содержать собственную небольшую армию, с которой Мартин отправился в первый поход. Он был благоразумен и не целился на крупные могущественные государства, а воевал против небольших племен, постепенно сдвигая границу Империи. Мартин ошибался в стратегии, учился и оттачивал свои навыки, так же как и его люди.       Небольшое племя, дикое по меркам Империи — люди жили на окраине леса, питались охотой, заселили поля, ловили рыбу в реке. Всего лишь незначительная точка на карте, но именно из таких и состоят в итоге полотнища. Мартин лично участвовал в набеге, не думая, что встретит большое сопротивление. Он даже взял минимум людей, желая самому себе доказать превосходство и показать могущество.       В этом набеге все пошло не так. Дикари оказались более умелыми чем те, что встречались им ранее. Их не удалось шокировать неожиданным появлением, они были готовы и оказали значительное сопротивление. Первая битва, в которой Мартин по-настоящему проникся боем, потому что ощущал реальную опасность. В итоге имперцы оттеснили обороняющихся и принялись жечь дома; часть дикарей попыталась сдаться, часть оказывала сопротивление.       Мартин в пылу битвы преследовал человека, показавшегося ему главным. Он прорубал себе путь, пока не ворвался за ним в один из домов. Сражаться в узком помещении было сложнее, и Мартин понял, что его искусство уступает. Его противник, мужчина средних лет с полуседыми рыжими волосами, был родом не из этих мест и дрался в необычной манере. Очень быстро Мартин ушел в глухую оборону, но все же пропустил удар.       Меч врага проскользнул мимо его собственного, нырнул вниз и резко ушел назад, перерубая сухожилья на правой руке. Мартин вскрикнул и остался безоружен. В тот момент его не волновало, что в следующую секунду ему должно умереть, он смотрел на свою руку и понимал, что с такой травмой больше не сможет держать меч, останется калекой. Позор, какой позор.       В дом ворвались солдаты Мартина и схватили противника, разрушая все его надежды на спасение. Его выволокли к другим пленным, а Мартин, на ходу забинтовывая руку плащом, пошатываясь шел следом. Кровь все равно струилась по ладони и текла на землю. Боль, ярость, страх, разочарование кипели в его душе, когда он услышал громкий детский крик.       — Я помогу! Я помогу, только отпустите папу!       К ногам солдат бросилась маленькая девочка со всклокоченными волосами, грязным лицом и чистыми следами слез на нем. Она вся тряслась от страха, но упрямо смотрела на Мартина.       — Атия, нет! — крикнул мужчина, нанесший будущему герцогу роковой удар. Солдаты заткнули его парой ударов и бросили на землю.       — Папа!.. — девочка дернулась было к нему, но затем остановилась и вновь обратилась к Мартину. — Рана на руке, я помогу с ней, если оставите нас в покое.       Голова у Мартина начала кружиться, виски пульсировали болью. О чем говорит эта дикарка? Он изучал медицину и хорошо представляет последствия такого удара: в лучшем случае рана не будет мешать в быту, в худшем ладонь останется как парализованная. Мартин был в отчаянии и хотел верить в чудо, поэтому приказал подвести к нему девочку.       — Помогай, — прохрипел он.       Они вернулись в тот же самый дом, где Мартина ранили, на полу можно было рассмотреть цепочку из капель крови. Его крови. Мартин бухнулся на стул и положил кровоточащую руку на стол. Его подташнивало, казалось, что девочка сейчас спокойно возьмет кухонный нож и убьет его, а он даже не сможет сопротивляться.       Детские ладони легли на его руку, не касаясь раны. Мартин вздрогнул и зашипел, но тут произошло чудо. Его руку, а затем и все его тело окутала приятная теплота. Словно солнце, выступившее из-за туч в непогожий день и ласково щекочущее лицо; словно подогретая вода, в которую опускается измученное дорогой тело; словно огонек костра, согревающий темной ночью во время долгого и трудного перехода. Это чудесное чувство прогнало боль, страх, тревогу, оно наполнило уверенностью и светом.       Сколько бы это ни длилось, Мартин просидел в трансе, а когда взглянул на свою руку, то увидел целую кожу под коркой из крови. Он был совершенно здоров. Сжав ладонь в кулак, Мартин осмотрел себя, затем по одиночке согнул и разогнул каждый палец — обмана не было.       — Девочка, как ты это сделала?       Маленькая дикарка устало привалилась к столу, и он подхватил ее и усадил к себе на колено. Сначала она задергалась, но затем обессиленно расслабилась. Лечение не проходило для нее даром.       — Не знаю, просто умею и все. — Она выдохнула. — Я спасла вас, оставьте мою деревню в покое.       — Ты умница, девочка. Никто из них больше не пострадает.       На месте деревни осталось пепелище, но никто больше не пострадал, Мартин сдержал слово. Он переселил всех в Империю в свое имение, где малочисленный народ был под присмотром. А маленькую талантливую Атию забрал с собой.       Мартин Найгрет воспитал в себе военного гения, завоевал множество земель и выиграл десятки сражений, но не последнюю роль в слухах о его бессмертии и полной неуязвимости на поле брани сыграла маленькая девочка, постепенно ставшая взрослой. Между ними возникла странная связь, когда долгий плен и вынужденный союз превратился в подобие семьи. Мартин видел в Атии младшую сестру, а она, следующая за ним даже в далекие свободные города, подобие отца и брата.       Природа чуда, магии, которой обладала Атия, оставалась для них загадкой. Ее отец был чужеземцем, но совершенно обычным человеком, мать — непримечательной крестьянкой, умершей от лихорадки. Такой дар нужно было хранить в тайне, по большей части не из-за церкви, а из-за людей, что хотели бы им воспользоваться. Мартин хотя бы не причинял Атии зла и действительно оставил ее родных в покое. Те теперь считались гражданами Империи и жили в мире и спокойствии. Редкий пример, когда экспансия не принесла вред.       Мартину приходилось полагаться на слухи, сказки и домыслы, которые могли оказаться правдой. Если есть девушка, лечащая наложением рук, то почему бы не быть правдой легендам о девственных врачевательницах. Именно по этому Мартин держал мужчин на расстоянии руки от Атии. Его солдаты были верны, но нельзя ставить все на одну лишь только верность. Любовь способна портить самые идеальные планы.       Пока Мартину нужна была сила Атии, она вынуждена была оставаться одна. Более того, ее сила не была панацеей от всех бед и обладала рядом ограничений, поэтому Мартин никогда не был беспечен. В первую очередь он полагался на себя, затем на свое оружие, а потом на способности Атии. Образно описывая свои способности, Атия просила представить чашу, наполненную водой, и желоб, вырезанный посередине. Чтобы вода текла, нужно соблюдать некий минимальный уровень. Лечение маленьких ран могло и не пересечь его, а больших определенно. И вот затем, чтобы вновь использовать способности, нужно было ждать, пока магия, энергия, чудо или как назвать ее невероятный дар, скопится внутри.       После лечения сухожилия в день нападения Атия не могла использовать магию почти полгода. Она даже боялась, что отдала слишком много имперцу, что теперь совершенно бесполезна для него, а значит, ее семья больше не важна, но сила вернулась. Мартин использовал ее очень аккуратно и только для себя.       Способности Атии помогли ему выстоять, когда он получил страшное ранение в живот. Тогда противник был уверен в своей победе, весть о ранении и смерти Мартина Найгрета разнеслась над полем брани и чуть не повергла войска империи в позорное отступление, но вскоре он вернулся, еще более сильный и угрожающий со штандартом оскалившегося волка в руках. Враги содрогнулись, а слухи о бессмертии Волка бури укрепились. С тех самых пор его оружием стал не только меч, но и собственное имя, повергающее врагов в ужас. Репутация важна абсолютно во всем, она же и заставила Кайрос сдаться без боя.       В Кайросе Атия встретила человека, к которому смогла испытать необычные чувства. Она давно была готова испробовать ту самую влюбленность, о которой слагали легенды. Ей нужен был лишь подходящий человек. Элиор, окруженный аурой страдания, восхищающий своими манерами и знаниями, стал этим человеком. Атия быстро влюбилась в нарисованный образ, который дополнила важными для нее деталями. Насколько этот образ соответствовал реальному Элиору было сложно сказать, потому что она очень быстро получила удар в свое хрупкое сердце.       Во время приступа Элиора Атия оказалась в его спальне, где помогла в меру возможностей. Использовать силу и вылечить его без разрешения Мартина ей и в голову не пришло. Глядя на своего возлюбленного, Атия осознала, что хочет быть ближе к нему, что хочет узнать больше. Тогда она и прочла злополучные записи на его столе.       Мартин нашел Атию в своей спальне, сидящей возле зеркала и смотрящей на себя. Ее глаза были красными от слез.       — Атия! — обеспокоенно воскликнул он и подошел к ней. — Что случилось?       Атия отвернулась, а затем шепнула под нос слова, который он с трудом разобрал.       — Ненавижу тебя.       За годы их долгого путешествия Мартин впервые услышал подобное от Атии. Ему хватило проницательности понять, что в ней говорят эмоции. Несмотря ни на что, она его не ненавидела.       — Что случилось? — Мартин положил руки ей на плечи и наклонился, чтобы обнять.       — Элиор… — голос ее дрогнул так, словно она сейчас заплачет. — Элиор равнодушен ко мне.       Естественно, Мартин не был заинтересован в отношениях между его драгоценной врачевательницей и Элиором, но в то же время не мог быть грубым с невинной девушкой, что и так держал в плену.       — Ты ошибаешься, он очень тепло о тебе отзывался.       — Но не так, как о тебе! — Атия сорвалась на крик.       — О чем ты? — спросил Мартин, хотя отчего-то знал раньше, чем услышал ответ.       Записи Элиора были поэтичны, красивы, изысканы и страстны, они очень сильно запали в душу Атии. С горечью она осознавала, что ее чувства к Элиору не такие, как его к Мартину — они слабее. Любовь к образу или любовь к конкретному человеку, наделенная своими желаниями и надеждами эмоция или обнаженное и беззащитное в своей неподдельности чувство… Атия отступила, одумалась, испытала первое разочарование.       Мартин же теперь знал о чувствах Элиора, смотрел на каждое его слово и действие иначе, оценивая, каких истинных усилий ему стоит гордо держать перед ним осанку и отстаивать свой город. Мартин, которого и раньше поражал Элиор, был сокрушен. Сокрушен и растерян, потому что не знал, что делать дальше. Он боялся, что его верность Империи может поколебать симпатия к Элиору.       Все усложняла и болезнь Элиора, его неотвратимая кончина, которая случится весьма скоро. Мартин своими собственными глазами видел, что перед смертью люди способны на поразительные поступки, что для них границы возможности значительно шире. И в глубине души Мартин ждал, как еще удивит его Элиор. И как отзовется на это его душа.              Сначала голос Атии дрожал, затем набрал силу, и ее история свободно дала себя рассказать. Тайна, которую она много лет хранила, выплыла наружу. Элиор, старающийся смотреть на все рационально, был ошарашен. Настоящая магия! Он коснулся собственной груди, не веря, что стал причастен к чуду.       Религиозные книги говорили, что Единый, для которого нет ничего невозможного, способен наделять людей особыми способностями, но под этим чаще всего подразумевали исключительную веру, храбрость, отвагу. В сказаниях были и чудотворцы, но Элиор всегда считал эти сказки художественным преувеличением. Женщина, родившая сотню воинов, старуха, отдавшая искру жизни мертвому внуку, мужчина, говоривший на всех языках мира, старик, победивший тьму воинов… И девочка, спасшая врага одним прикосновением. В Элиоре с новой силой вспыхнула любовь к Единому, благодарность, за новый шанс.       — Как мое исцеление отразилось на тебе? — забеспокоился Элиор.       Атия выглядела бледной и обессиленной. Впервые она лечила настолько сложный случай, потому что это была не рана, затрагивающая определенную часть тела, а старая болезнь, пустившая корни во всем теле. Ей потребовалось направить потоки тепла во все клетки тела, чтобы избавить его от недуга. Атия была вымотана.       — Со мной все в порядке, нужно лишь отдохнуть, — улыбнулась Атия и по-женски пригладила волосы рукой, осознав свой потрепанный вид.       — А твой дар, как долго ты теперь не сможешь лечить?       — Долго. Всегда по-разному, это ведь не наука, но не меньше шести месяцев, — опираясь на прошлый опыт ответила Атия.       Полгода. На целых шесть месяцев Мартин лишил себя такой невероятной защиты! Особенно сейчас, в завоеванном им городе, где из любого окна могла прилететь стрела, где в замок могли проникнуть бунтовщики, где подговоренные слуги могли отравить еду. Элиор сразу представил себе огромное множество исходов, в которых Мартин погибает, потому что Атия не смогла его излечить. Или как в прах рассыпается его зловещая легенда о бессмертии, потому что после одного из сражений он долго, как и любой человек, встает на ноги, как у него медленно затягиваются раны.       — Мартин… он же теперь будет беззащитен? — тихо спросил Элиор.       — Я знаю.       — Зачем он это сделал?       — Ты знаешь.       Элиор вздрогнул и отвел взгляд. Он неожиданно вспыхнул, к лицу прилила кровь, а в ушах зашумело. Его чувства… эти запретные сладкие и горькие одновременно чувства, что он так долго скрывал, выплыли наружу и получили отклик. Неужели Мартин испытывает к нему нечто похожее? Все это было похоже на сон.       Как в тумане Элиор наклонился к Атии и поцеловал ее в лоб, прошептав «спасибо», после чего развернулся и ушел. Так и брел к своим покоям в нелепой ночной рубашке. Он чувствовал себя замечательно. В покоях Элиор переоделся, отложив в сторону привычную рясу, расчесал волосы и посмотрел на себя в зеркало: никогда не был таким. Элиор коснулся ладонью поверхности зеркала, очерчивая свое лицо. Как же здоровье преображает человека.       Он нашел Мартина в тренировочном зале абсолютно одного. Тот делал широкие выпады мечом и чередовал их со взмахами, бесшумно скользя по всему залу. Мартин замер в одной позе, острие его меча указывало прямо на стоящего в дверном проеме Элиора.       Мартин так и стоял, пока Элиор шел к нему навстречу, пока не забрал меч из его руки и не вложил туда свою тонкую, по сравнению с рукой воина, ладонь.