Красная слеза

      Покидая город, Элиор обернулся через плечо и посмотрел на то, как за ним закрылись ворота, отрезая его от прошлой жизни. Элиор проехал от дворца к главным воротам, но мысленно попрощался с каждой улочкой и комнатой, по которой ступала его нога: он простился с часовней, со своими покоями, с дворцовой библиотекой, с Залом Совета, с фонтаном на главной площади, с лучшей винодельней в городе, даже с веселым домом, где провел немало интересных ночей. Все это оставалось в прошлом, живущее отныне лишь в его памяти и будущих мемуарах. О, за свою жизнь он встретил немало людей, способных стать прототипами живых и неординарных персонажей. Рукописи Элиора, как и весь его багаж, ехали в одном из обозов, охраняемых с особым тщанием.       Он думал, что прощаться с Хьюго будет горше, но почувствовал, что уже пережил худшее из расставаний, когда буквально умирал рядом с ним. Хьюго держался молодцом, и лишь Элиор заметил непролитые слезы у него в глазах. Для всех остальных он был собранным, сильным, гордым голосом Императора и остатком кайросовской аристократии.       Мартин предложил Элиору занять одну из удобных карет или присоединиться к Атии, но он предпочел хотя бы начало пути проехать на лошади. Ехать рядом с Мартином и в окружении его свиты, смотреть на военный лагерь изнутри и быть частью многотысячного организма показалось ему очень интересным опытом. А еще Элиор заметил, что стал более выносливым: последние годы жизни до Мартина — как он их называл — были сопряжены с постоянной слабостью и все ухудшающимся состоянием здоровья, сейчас же вновь вернулись силы.       — Твоя армия похожа на другие, или же она особенная? — Элиору казалось, что он едет слишком близко к Мартину, их бедра буквально соприкасались. Он чувствовал, как в эти моменты вспыхивало лицо.       — Такая же, как и другие. Но лучше. Лучшие, — в его голосе слышалась настоящая гордость. Мартин посмотрел на свое войско, как отец смотрит на любимого сына. Это заставило Элиора улыбнуться, потому что нежность, адресованная солдатам, была для него странным явлением, но очень подходящим Мартину.       Элиор думал, что на него будут коситься, будут задавать неуместные вопросы или шептаться. Если Атия не вписывалась в привычную картину армии в походе, то он еще меньше подходил стройным рядам. Зато свершилась давняя мечта Аарона, его деспотичного, ужасного отца, преклоняющегося перед силой — его нерадивый отпрыск наконец-то в армии, правда в армии врагов, возвращающихся после возведения своего флага над его замком. Такие мелочи неизменно доставляли Элиору удовольствие.       Однако реакция солдат была совершенно однозначной — Элиора приняли, как равного офицерам. Когда во время привала он решил пройтись, солдаты приветствовали его и замолкали, когда он проходил рядом. Элиор был поражен единодушию среди большого войска и их спокойному принятию, что среди них ходит бывший враг, ставший выше них по рангу. Его недоумение позабавило Мартина.       — Ты все еще мыслишь мерками вашей отсталой демократии, — с оттенком презрения в голосе сказал Мартин. — Я — генерал, а они мои солдаты, подчиненные. Я не отчитываюсь перед ними.       — Я понимаю, но разве твоя репутация не… — Элиор старался подобрать наиболее подходящее слово. — Не пострадает из-за меня?       — В столице — да, возможно. Я не был там много лет, это заботит меня меньше всего.       — А твои люди? — Элиор обвел рукой лагерь, отступающий от стен Кайроса.       Мартин посмотрел на него с недоумением, и Элиор в очередной раз убедился, насколько Империя отличается от его родины. Абсолютная власть принадлежит Императору, но сам такой режим накладывает отпечаток на каждого гражданина. Подчинение авторитетам и вышестоящим, особенно в армии, впитано с молоком матери. Это удобно для верхушки власти, и это же привело к появлению самого страшного агрессора за последнее тысячелетие известной истории.       — Хорошо, — Элиор перешел на другую тему, которая имела для него большее значение. Раз Мартин уверен в своем авторитете и не боится демонстрировать любовника солдатам и офицером, то… — Где будут мои покои? Никогда не был в походном лагере.       — В моем личном шатре.       Элиор почувствовал смущение, волнение, страх и радость — так близко Мартин его к себе не подпускал. Значит, его ожидание подошло к концу. Хотя… еще только утро. Скорее бы лагерь встал на ночную стоянку, разбил палатки и зажег костры. День слишком долог.       Наблюдение за бурлящим морем людей скрасило ожидание Элиора. Он был поражен, как быстро они сооружают целый маленький город на месте, где только что была пустошь. С телег разбирали бревна, ставили палатки, доставали котелки и раскладывали вещи. Шатер Мартина вырос в центре лагеря, как настоящий дворец в Кайросе: высокий, из плотной ткани и с развевающимся гербом на вершине — являл собой символ могущества и власти.       Когда Элиор зашел, то подивился столь быстро созданному уюту. На земле лежали ковры, кровать, стол, стулья, кресла, подсвечники и большой сундук стояли на своих местах. В нескольких небольших жаровнях горел огонь, быстро прогревший воздух. Элиор посмотрел вокруг и представил в этой обстановке себя — пока что он не был уверен, что вписывается сюда.       Мартин занимался делами лагеря, поэтому пока его не было, Элиор обмылся, распаковал небольшую сумку и теперь не знал, куда себя деть. Его восточная одежда, которую он надевал по вечерам, могла вызвать вопросы. Он сам должен был вызывать массу вопросов.       — Добро пожаловать домой.       Мартин вошел и на ходу снял свой плащ, небрежно отбросив его в сторону. Он подошел к потерянному Элиору и взял его за руку, после чего притянул к себе.       — Это мой дом. Добавь сюда свои книги, восточный столик, подушки. Себя.       Элиор улыбнулся: слишком заманчивое предложение, чтобы отказываться. Особенно последняя часть, которая касается его самого. Он только собирался ответить, что поставит столик для шахмат прямо в центре шатра, как одна из занавесей отодвинулась и молча вошли двое слуг. Элиор вздрогнул и машинально попытался отодвинуться от Мартина.       Слуги полностью игнорировали их. Они поставили таз с теплой водой, от которой еще шел пар, положили чистые полотенца и, молча поклонившись, вышли. Элиор пристально смотрел на них и успел заметить в глазах сдержанный интерес к нему, но не более того.       — Твои приказы они будут выполнять так же, как и мои. — Это на данный момент волновало Элиора меньше всего.       Мартин отошел к тазу с водой, снял рубашку и стал протирать свое тело от дорожной пыли и грязи. Элиор скользнул взглядом по его спине и отвернулся, давая возможность уединиться. Он нервничал, и, чтобы успокоиться, думал об отстраненных вещах.       Сколько раз Элиор бывал в военном лагере в качестве гостя, чтобы навестить Хьюго. В военное время его брат тоже жил в шатре, пусть и не таком огромном, роскошном и богатом, однако Элиор никогда не воспринимал палатку как нечто постоянное, это всегда было временное пристанище, как гостиничный двор. А Мартин назвал эти стены — стены ли — домом. Его можно понять, ведь вся его жизнь состояла из походов и сражений, и это еще одна большая разница между ними.       Но все это не проблема, ведь Элиор, не без помощи своего отца, понял, что дом — в первую очередь люди, а не место. Сбегая из Кайроса в первый раз, Элиор не чувствовал, что покидает родные стены, дом, в котором вырос и который любил. Сейчас позади него стоял человек, подаривший дом рядом с собой, поэтому Элиор примет и дорожную пыль, и грубых солдат вокруг, и постоянное движение куда-то вперед и вперед.       Он почувствовал руки на своих плечах, а затем запах свежести от мятной эссенции, растворенной в воде. Элиор закрыл глаза и откинул голову назад, прикасаясь к плечу Мартина, чей жаркий шепот и дыхание скользили по его коже.       — Прости, что заставил ждать.       Элиор ждал намного дольше Мартина. Он ждал, надеялся, желал и фантазировал с их самой первой встречи, произошедшей здесь же. У него было больше бессонных ночей, больше тоскливых дум, что могло разогнать лишь пламя свечи, в которой сгорали его рукописи, больше боли и сожалений, что одна часть его сердца убьет другую. Ему казалось, что он ждал всю свою жизнь, но сегодня он будет вознагражден, будет вознагражден за все.       Не вырываясь из объятий, Элиор повернулся к Мартину и посмотрел ему в глаза. Столько затаенной нежности, желания и любви — и все для него. Сердце трепетало, разум до последнего сомневался в реальности происходящего, душа парила.       — Главное, что пришел, — голос Элиора дрогнул и оборвался, а Мартин стремительно сократил последнее расстояние между ними и прижал его к себе.       Крепкий, мощный, рельефный — сила Мартина ощущалась в каждом прикосновении к его невероятному телу. Отточенное в тренировках и закаленное в боях тело, в глазах Элиора оно было произведением искусства. Отдай он себя рисованию, а не писательству, то безусловно нарисовал бы картину, оскорбляющую несколько заповедей Единого. Хотя его сожженные рукописи делали то же самое.       Когда Мартин уложил его на широкую удобную постель и навис над ним, Элиор понял, что сегодня ему стоит быть пассивным. В следующий раз, в один из тысячи следующих разов, он покажет свои многочисленные таланты, будет страстным, будет раскованным, будет развратным, но сейчас Мартин исследовал его, познавал, пробовал. Мартин задавал темп, ритм и глубину близости.       В шатре было достаточно света, чтобы они отчетливо видели друг друга. Элиор слегка дрожал под изучающим взглядом нависшего над ним Мартина, он резко выдохнул и отвернулся, сердце билось слишком сильно и резко. Мартин наклонился ниже и коснулся губами беззащитной открытой шеи, Элиор вновь вздрогнул. Он немного боялся, но не своего безжалостного имперского генерала, а слишком сильных чувств, что обуревали его. Такие сильные, что в них можно раствориться.       Цепляясь, не давая себе распасться в водовороте чувств на части, Элиор коснулся плеч Мартина и скользнул вниз по рукам. Мартин отстранился, отрицательно покачал головой и помог Элиору стянуть шелковый халат, упавший на пол сверкающим черно-красным пятном. Новое прикосновение пальцев Элиора завершилось тем, что Мартин завел его руки за голову и прижал к кровати. Возбужденное тело Элиора затрепетало сильнее.       Мартин погладил тыльной стороной ладони его щеку, затем очертил скулы и спустился ниже. Твердая рука, привыкшая сжимать меч, почувствовала бешенное биение пульса на шее и замерла. Невероятный ритм, музыка, гимн их страсти и любви. Мартин погладил ключицы и спустился ниже к лежащему на груди медальону.       Поверх медальона сиял рубин. Цепочка Красной слезы была оплетена вокруг кожаного шнурка, на котором висел медальон. Элиор не стал выбирать, он соединил две самых важных части своей жизни воедино, пусть это и противоречило всем канонам. В глазах Единого любовь к Мартину была грехом, а Элиор расположил символ их любви рядом с главным атрибутом своей веры. Он жил грешником и останется им до конца.       Никогда Элиор не снимал свой медальон, но и не давал его рассматривать. Для него это была все равно что часть тела, рука или нога, поэтому он вздрогнул, когда Мартин очертил пальцем пятиугольник и круг внутри него. Элиор действительно почувствовал это прикосновение, как если бы касались его кожи напрямую. Дело в его сильной связи с Мартином, или с Едиными, или с ними обоими, и он наконец-то получил все, о чем мечтал?       Не вырывая рук, Элиор приподнялся всем телом и прижался к Мартину. Между ними остались лишь его брюки, не мешавшие чувствовать возбуждение друг друга.       — Почему ты молчишь? — тихо спросил Элиор.       — А ты?       Элиор задумался. Слышать и говорить ласковые слова, признания, комплименты, пошлости — всегда приятно, это заводит, это часть игры, в которую играют любовники, но сейчас лишние слова казались неуместными, избыточными, ненужными.       — Я наслаждаюсь тобой.       — А я тобой.       Мартин лег на него сверху, а Элиор обхватил его ногами. В едином порыве они стали неистово целоваться, забыв обо всем другом. Аккуратная бородка Мартина царапнула щеку Элиора, но тот не успел придать этому значение, в его мыслях были губы, язык и дыхание, сводившее его с ума.       Какое-то время Элиор не был уверен в своей физической привлекательности для Мартина, но теперь он понимал, что ошибался. Очень-очень ошибался — Мартин невероятно хотел его, это выражалось в его властных и собственнических прикосновениях, в его безумных и жадных поцелуях. Вновь почувствовав себя желанным, Элиор расцвел.       Он попытался ногами стащить брюки Мартина, но ему удалось лишь слегка приспустить их. Элиор недовольно застонал и губами почувствовал ухмылку Мартина. Тот быстро поцеловал его и немного приподнялся. Не изменив себе, он не отпустил Элиора и снял надоедливую вещицу одной рукой.       — Но почему?..       — Хочу.       Элиор закатил глаза и провел пяткой по ноге Мартина.       — А я хочу это, — его глаза требовательно сверкнули.       Ответная улыбка Мартина заставила все нутро содрогнуться от всеобъемлющего чувства счастья. Полного и абсолютного, отчего совершенно незнакомого. Быть в объятиях любимого мужчины, не скрываться и не бояться — для Элиора все это было нереально, недосягаемо, незнакомо. Мартин превратил мечты в реальность.       На секунду их страсть улеглась, оставив место четкому, ясному осознанию происходящего. Мартин замер, стал серьезнее. Его поцелуи перестали быть жадными, а стали торжественными, даже монументальными, словно вокруг творилась история, а не просто два одиноких человека, рожденных в разных концах культурного мира нашли друг друга и открыли свои сердца новому чувству.       Мартин отпустил руки Элиора, чтобы снять мешающие брюки, но тот продолжил держать их над головой, прижатыми к постели. Он ведь знал свои сильные стороны и прекрасно осознавал, как сейчас смотрится его худое и стройное тело, его светлая кожа и его горящие от желания глаза. Мартин был исключительным, невероятным, но все же он был мужчиной, лежащим рядом с самым сексуальным и желанным человеком его жизни. Он не стал сдерживаться.       Ладонь Мартина скользнула по бедру Элиора и прижала его ногу к себе, погладив пальцами нежную кожу. Для мужчины Элиор был достаточно женственным, но в то же время за женщину его невозможно было принять. Он был особенным, идеальным, совершенным.       У Элиора было немало любовников, но сегодня привычное давление и легкая боль были другими. Слаще, приятнее, тоньше. Ему хотелось раскрыть себя полностью и отдать Мартину, чтобы тот остаток их жизней проникал в него и владел им. Сила Мартина ощущалась с каждым прикосновением к нему, а сейчас она наполняла Элиора. Его живая фантазия наделяла происходящее красивыми эпитетами, а в голове представала сцена, которую он однажды опишет. И это будут мемуары без прикрас, без единого преувеличения.       Элиор закусил губу, переживая приступ боли. Мартин, не прекращая размеренные, изучающие толчки, наклонился и поцеловал его, предлагая кусать свои губы. Он отвлекал от дискомфорта собой, он дарил спокойствие и наслаждение. Элиор крепко обхватил его ногами и слегка выгнулся, показывая, что с ним все в порядке, что не обязательно быть таким осторожным, но Мартин довел его до финала медленно и очень ярко.       Лежа на спине придавленный к постели весом Мартина, Элиор был опустошен и счастлив. Он чувствовал себя легким, словно невесомый пух, чувствовал себя ценным, хрупким и одновременно твердым, как рубин на его шее. Слегка повернувшись, он дотянулся и поцеловал Мартина в шею. Тот лежал рядом с ним, закрыв глаза.       — Я счастлив, — просто сказал Элиор. Его переполняли эмоции, которые он не смог бы выразить словами.       — Я тоже.       Они лежали рядом, и голова Элиора покоилась на руке Мартина, прижавшегося щекой к его волосам. Иногда Элиор чувствовал легкие поцелуи, неизменно заставлявшие его улыбаться. Знает ли еще кто-нибудь, кроме него, на какую нежность способен один из самых жестоких завоевателей. Пусть никто не знает, пусть все это будет только для него.       Элиор не хотел спать, он собирался всю ночь нежиться и наслаждаться близостью любимого мужчины, вдыхать его запах и прикасаться везде, где ему хочется, но он на удивление быстро уснул. Однако давно у него не было такого крепкого и спокойного сна, ведь ни одна невзгода, ни одна беда не смогли бы прорваться сквозь защитное кольцо, которым его окружил Мартин.       Утро должно было состоять из неловкости, стыда и смущения, но Элиор смог перенять равнодушие Мартина — ему было все равно, что думали слуги и как реагировали на приказ принести завтрак на двоих и сменить простыни. Не глядя на них, Элиор приводил себя в порядок и переодевался. Он сделал одну уступку бесконечному походу, ждущему их, и отказался на время от темной рясы, отдав предпочтение удобным брюкам и плащу.       Было что-то невероятное в том, чтобы сидеть за столом напротив Мартина, пить освежающее вино и чувствовать, как тело саднит от вчерашней страсти. Элиор также чувствовал, как взгляд Мартина скользит по нему, когда он смотрит в другую строну. До вчерашней ночи Элиор еще мог бы решить, что это повод для беспокойства, но только не сейчас. В будущем… можно разлюбить, можно измениться, но нельзя вычеркнуть то, что уже было. А это изменило его жизнь.       — И так каждый день?       Он имел ввиду доносящий шум, приглушенный плотной тканью шатра и ранний подъем, необходимость двигаться дальше, но Мартин понял его иначе.       — Хотелось бы, — он коснулся рукой запястья Элиора, где вчера оставил не меньше сотни поцелуев.       — Хорошо, — ответил смущенный Элиор.       Жизнь в лагере оказалась не такой ужасной, как Элиор себе представлял. Конечно, ночи с Мартином компенсировали абсолютно все неудобства, но он думал, что все будет намного хуже. Большую часть времени он путешествовал в карете вместе с Атией, где они помогали друг другу скрасить дорогу. Девушка полностью погрузилась в материнство, признав маленького Хьюго как собственного сына. Пусть его отняли от груди, но он все еще был крошечным младенцем, которого Элиор мог часами держать на руках, пока Атия спала напротив.       Элиор много писал. Он с удивлением обнаружил, что его проза поменялась, теперь значительно больше внимания уделялось счастью, удовольствию, гармонии — раньше он боялся писать о вещах, что были ему незнакомы. Все эти перемены Элиор встречал с улыбкой.       В лагере был священник, сначала скептически отнесшийся к Элиору и его предложению о помощи. В Империи религия играла второстепенную роль, но солдаты, для которых смерть не была чем-то абстрактным и далеким, чаще обращались к Единому. Службы незначительно отличались от тех, что проводили в Кайросе. Священник обязательно упоминал Императора, пусть и вторым после Единого. Это отдавало ересью, но Элиор не имел никаких прав указывать другим на их грехи. Умиротворение, которое дарила ему старая часовня, он обретал, молясь рядом с солдатами Мартина.       Дни сменялись днями. Элиор привык к лошади, привык к грубым разговорам вокруг, привык к постоянно сменяющемуся пейзажу вокруг. Дни стали простыми и наполненными смыслом, наполненными узнаванием и близостью. Его часы с Мартином были невероятными, их разговоры, их планы, их мечты — шептались в ночи и растворялись, позволяя жить сегодняшним днем. Казалось, что всему этом не будет конца.       Для человека, прожившего два месяца в военном лагере, Элиор продолжал оставаться на удивление не сведущем в любых армейских делах. Мартин не пытался рассказывать ему об устройстве и особенностях армии, а он и не спрашивал. Однако даже Элиор не смог не заметить изменения, охватившие солдат. Люди стали более шумные, более расторопные и довольные. Казалось, что все они стремятся вперед в одном едином порыве. Элиор поинтересовался у Мартина, что происходит.       — Мы почти дома, — улыбнулся имперец. — Скоро выйдем на одну из семи дорог.       Элиор вопросительно приподнял брови.       — Из столицы к окраинам Империи ведут семь главных дорог, протяженность которых постоянно увеличивают. За последние двадцать лет строительство дорог не прекращалось. — В голосе Мартина слышалась гордость, за достижение Империи и свои собственные. Элиор самую малость ревновал к — кто бы мог подумать — к целой стране.       Возбуждение и нетерпение солдат передалось Элиору. Он оставил Атию одну и теперь ехал на лошади наравне с Мартином, не чувствуя усталости. Лагерь растянулся на несколько километров, что было неизбежно при таком количестве солдат и военных трофеев, собранных в свободных городах. Из первых рядов послышались приветственные крики, свист и радостные возгласы. Мартин пришпорил коня и рванул вперед.       Элиор замешкался, но Мартин остановился и поманил его за собой.       — Давай же.       Небо над головой было совершенно безоблачным, дорога, по которой они шли, уходила вверх по холму, закрывающему весь обзор. Выехав на вершину, Элиор сощурился из-за бьющего в глаза солнца. Глаза стали слезиться из-за рези, но он приложил ладонь ко лбу и посмотрел вперед.       Мощеная широкая дорога поражала своими размерами и качеством, а рядом возвышалась огромная бронзовая статуя мужчины, сидящего на троне. Его руки лежали на подлокотниках, голова была увенчана короной, а спинка трона представляла собой герб Империи. Мощь, сила, вызов, власть: одним словом — Император.       Элиор почувствовал почтение, восхищение, восторг. И тихий, далекий отголосок страха, неожиданно скользнувший по спине.       — Добро пожаловать в Империю.

Конец первой части