Красная слеза

      Несмотря на свой воинственный настрой, Элиор не смог взять Императора штурмом. Его положение при дворе было более чем неопределенным, что сильно мешало взаимодействую с официальными лицами. Ему приходилось делать вид, что все запросы поступают от Мартина, а отказы, о которых, к счастью, никто не распространялся, в любом случае били по репутации Волка Бури. Элиор мог добиться разговора с Посланником, но не с Императором. Подобный диалог он демонстративно отвергал, ссылаясь на свою культуру, где лишь правитель несет свое слово.       В мире абсолютной монархии бюрократическая система оказалась столь же медлительной и неповоротливой. Похоже гладкое исполнение законов спотыкается о камни людской беспечности и лени, а это уже не зависит от формы правления. Элиор был крепким орешком и продолжал осаждать Посланников и других приближенных.       В замкнутом пространстве родового замка Найгретов они с Мартином вели уединенную жизнь и находили больше общих занятий. Здесь же стали заметны различия между их интересами и предпочтениями. Популярный генерал нашел себе компанию, где можно было вдоволь обсуждать будущее армии и присматриваться к новым молодым талантам. Их дневная жизнь пошла параллельным курсом, пересекаясь лишь на официальных приемах, а вот ночи полностью принадлежали друг другу. Иногда Элиору казалось, что они медленно и незаметно отдаляются, но Мартин всегда развеивал его сомнения, когда в темноте спальни произносил настолько чувственные слова, что от них горело лицо, а сердце трепетало в груди пойманной птицей.       Чтобы как-то скоротать пустые дни, пока Мартин развлекался своим излюбленным способом — играл в войну, тренировался и показывал мастерство — Элиор вспомнил о своем призвании. Он записывал мысли и эмоции от погружения в имперскую культуру, философствовал на тему различий и сходств, говорил о будущем и прошлом. Будущее никому неведомо, а вот прошлое бережно собирается и хранится.       Желание Империи доминировать на континенте шло рука об руку с желанием вобрать в себя как можно больше. Парадоксы, так свойственные этим людям и культуре, продолжались и в отношении к побежденным народам. Завоевать, но сохранить для памяти. Величайшее творение — музей Цивилизаций. История каждого завоеванного народа, памятники культуры и творчества классифицировались и удостаивались места в одном из залов. Каждое новое завоевание добавляло страницу в этот невероятный памятник.       Музеем заведовал отдельный Орден, у которого были свои идеи и ритуалы. Очередная ересь, попытки пародировать истинную веру. В большинстве воинственных государств религия становилось одним из столпов, но Империя шла по своему особенному пути, неблизкому по духу Элиору. Впрочем, Элиор и сам носил сутану, когда не смог стать священником, но он отдавал отчет в греховности всех своих поступков, а ученые адепты Ордена нет.        Имя Мартина открыло для него двери величайшего музея, и Элиор смог забыть о невзгодах и нависшей опасности. Его почтение к труду ученых, интеллектуальная зрелость и способность в полной мере оценить значимость их деятельности подкупили адептов, и ему позволили буквально все. Под присмотром умнейшего послушника Юлия Элиор рассматривал картины, читал книги, изучал древние письменности и видел мир, каким его представляли люди сотни лет назад.       Пусть история завоеваний длилась значительно меньше, сюда привозили любые доступные труды, имеющие ценность. Целый комплекс каменных зданий с продуманной планировкой и противопожарными мерами восхищал Элиора. Он был готов здесь жить, и если бы не Мартин, то предпочел бы навеки затеряться в этих стенах.       — Я могу познакомиться с завоеваниями генерала Найгрета?       По непонятной ему самому причине Элиор избегал недавних исторических событий, с главным героем которых делил постель. Возможно, ему не хотелось узнавать об ужасах, или же хотелось видеть Мартина таким, какой он рядом с ним, а не перед другими. Но вот любопытство одолело.       Собственная культура, разложенная на полках, казалась маленькой и слишком простой. Знакомые гобелены, картины, книги. Элиор прошел мимо них и углубился в более ранние завоевания. Его внимание привлек совсем скудный уголок, посвященный небольшому народу. По-видимому, у них было больше устного творчества, чем рукописного, зато в изобилии присутствовала необычная одежда и странные, явно ритуальные узелки на рукавах и украшениях. Знакомые узелки.       Элиор покрутил в пальцах плетение нитей и закрыл глаза. Ну конечно, заколка Атии, стягивающая ее неблагородного оттенка рыжие волосы. До этого момента он столько раз смотрел на ее прическу, но никогда не обращал внимание на такую маленькую деталь. Что ж, как бы долго Атия ни жила в Империи и как сильно ни была верна Мартину, она пыталась помнить о своих корнях. Так вот где ее прошлое.       Заинтересованный Элиор попытался найти упоминание о ее совершенно уникальном даре. Письменных исторических источников почти не осталось, лишь несколько ветхих книг, написанных от руки на странном языке, где слова чередовались с рисунками. К этой книге шло приложение, написанное адептами Ордена. Очевидно, здесь не только собирали памятники, но и анализировали их. Некий Люций пришел к выводу, что это записанные детские сказки, и привел предполагаемый текст.       Среди стандартных сюжетов, кочующих из фольклора одних народов к другим, он нашел сказку о великой Напасти, отравляющей добрых и славных людей, от которой смогло спасти Чудо. Прикосновение Чуда отгоняло болезнь, а иногда и саму смерть. Чудо дарило людям звезды, свет которых еще долго отгонял Напасть. Все это могло быть и совпадением, либо же так рассказывалась история о великом даре, доставшемся маленькой девочке.       — Чудо, — улыбнулся Элиор. В языке маленького, потерянного на страницах человеческой истории народа, это слово употреблялось в женском роде.       Его находка никак не объяснила силу Атии, но Элиору хотелось скорее поделиться легендой с Мартином. Разве тому не интересно, что спасло ему жизнь и позволило их любви расцвести.       Впервые за несколько недель Элиор покинул Музей засветло и вернулся во дворец. Чтобы избежать слухов, он заходил в соседнюю комнату, в которой якобы жил, а затем через смежную дверь переходил в покои Мартина. Элиор привык заходить тихо, чтобы не потревожить сон Мартина, если тот вернулся с тренировки уставшим. Тогда он снимал с себя одежду и обнаженным приникал к сильному телу.       Элиор прошел через маленькую гостиную, где устроил себе кабинет, и почти коснулся ручки двери, ведущей в спальню, когда услышал шелест голосов. Все внутри замерло, и Элиор застыл с приподнятой рукой. Тихий голос, ускользающий голос… женский голос.       Нет, только не это, только не это. Враг, с которым он никогда не сможет справиться, у которого всегда будет преимущество, которому не нужны тайны и смежные двери. Элиор почувствовал мгновенную слабость в коленях, потому что все его тело налилось тяжестью. Быстрые вздохи наполняли легкие воздухом, который не выходил назад, а оседал в груди густым ядом. Кровь в миг вскипела, а затем мгновенно заледенела, с болью и немощью прокатываясь по израненным сосудам.       Излеченный от смертельной болезни Элиор почувствовал, что она вернулась. И усилилась. Теперь не только его легкие отказывались работать в слабом бренном теле, но и все остальные органы тоже. Сердце, легкие, желудок, кости, кожа — все это словно в миг истрепалось за тысячи лет плача и скорби. Душа, измученная и истосковавшаяся по возможности чувствовать, измененная, освобожденная любовью Мартина, испуганно заметалась внутри разрушающегося тела.       Паника отступила, и Элиор вновь смог дышать и думать. Мартин его не обманет и не причинит ему боли, он знает это наверняка. Любовь этого мужчины вошла в его жизнь и стала константой, как встающее по утрам и опускающееся по вечерам солнце. Элиор устыдился своей слабости и открыл дверь.       Мартин обнимал женщину, крепко прижимая ее к себе. Его руки на ее талии, его лицо наклонено к ее лицу, его губы прижимаются к ее волосам, его голос шепчет ей на ухо. Его глаза закрыты.       Не веря своим глазам, Элиор издал возглас отчаяния, мгновенно выдавший его появление. Женщина в объятиях Мартина вздрогнула, но мужчина не дал ей отстраниться, баюкая ее в крепких руках. Слишком хорошо Элиор знал, какое чувство защиты дарят руки непобедимого генерала, знал и не хотел делиться этим знанием хоть с кем-нибудь. Это принадлежит ему, только ему и никому больше.       Стиснув ладонь в кулак и гордо вздернув подбородок, Элиор собирался встретить обрушившуюся на него катастрофу лицом к лицу. Мир уже не в первый раз рушится до обломков, но ведь он все еще здесь и все еще сражается с судьбой. Элиор перехватил взгляд Мартина и опешил, раздираемый противоречиями.       Взгляд мужчины, сжимающего в объятиях женщину, должен пылать страстью, желанием, азартом, а в глазах Мартина были только боль и тоска. Волк Бури отлично скрывал любые эмоции, показывая истинные чувства лишь избранным, но сейчас его контроль испарился, и каждый с легкостью бы прочитал правду на его лице. Такое Элиор видел впервые.       Лишь раз Мартин полностью терял контроль при нем, но тогда Элиор потерял сознание от смертельного грудного спазма и не увидел, как рушится эмоциональная защита великого генерала. Теперь ему удалось стать свидетелем, но захотелось умереть в тот самый момент, чтобы никогда этого не видеть.       Женщина. Черноволосая красавица с огромными печальными глазами отстранилась от Мартина и перевела взгляд на Элиора. Ее губы тронула улыбка, а затем она приподнялась на цыпочках и поцеловала Мартина в щеку.       — Тебе нужно объясниться. — У нее оказался мягкий вкрадчивый голос, в котором угадывалось властное эхо.       — Неми… — Мартин продолжал держать ее за руку.       Волк Бури посмотрел на их соединенные руки и медленно разжал пальцы. Наблюдающий за болезненной сценой Элиор видел, как много усилий ушло на это движение у его мужчины. Его мужчины. Это еще так?       — Мартин.       Решительно и без сомнений женщина повернулась к двери, пролетела мимо Элиора и выскользнула из комнаты, приоткрыв дверь буквально на ширину ладони. Ее будто и не было здесь, а воздух в спальне продолжал пульсировать общей болью и трагедией.       Мартина рухнул в кресло и закрыл лицо руками.       Элиор никогда не видел его таким. И никогда не считал себя настолько неуместным. Приблизиться или сделать вид, что его здесь нет; протянуть руку и погладить по плечу или тихонько выйти, оставив наедине; попросить прощение за невольное вмешательство или выплеснуть свою злость и страх. Сомнения Элиора длились недолго. Он так сильно любит Мартина, что не может смотреть, как тот мучается от боли в одиночестве. Он заберет ее всю и примет в себя.       Элиор сел рядом и дал возможность сильному несгибаемому мужчине укрыться в его объятиях. Он поглаживал плечо Мартина и молился Единому, чтобы тот одарил его силой принять любое объяснение. Мысленно произнося молитву по кругу, закольцовывая ее в одну бесконечную мольбу слабого осколка, Элиор постепенно успокоился. Его дыхание и сердцебиение успокоились, и это спокойствие постепенно передалось и Мартину. Мужчина убрал руки от лица и выпрямился. Глаза и лицо у него оставались сухими, даже в уязвимом положении он не обнажил слабости до конца.       Молчание из тягостного и тяжелого стало более спокойным и выжидающими. Вскоре тайна из прошлого, к которой Элиор боялся подступаться, будет раскрыта.       Ему не пришлось задавать вопросы, Мартин начал говорить.       — Принцесса Немиора, единственная дочь Императора. Моя кузина.       Брови Элиора взметнулись вверх от удивления. Та самая, которая давно не показывается при дворе, та самая, что может играть одну из ключевых ролей в будущей борьбе за власть, та самая…       — Моя мать была старшей сестрой Императора. Когда я был ребенком, они с отцом регулярно приезжали в столицу, я помню сад и маленькую девочку, очаровывающую меня. Затем началась одна из войн, отец ушел в длинный поход, затем еще в один, потом здоровье матери подкосилось. Я не видел ее очень долго, а когда мы встретились…       Голос Мартина опустился до едва уловимого шепота, но Элиор не попросил повторить громче, он улавливал чувства, мысли и воспоминания своего мужчины совершенно на ином уровне, а не просто глазами, ушами и кожей.       — …я влюбился. Мы были связаны юным возрастом, близким родством и собственным высоким происхождением, любая другая связь была бы неприемлемой. Я это понимал. Я надеялся, что мы сможем пронести наши чувства незапятнанными близостью, что скроем их ото всех остальных. Неми… она была такой славной и живой, а еще доброй и открытой. Ее чувства ко мне перестали быть секретом для слуг, окружающих нас, а затем и для Императора. Чтобы пресечь, как он говорит, детскую дурость, меня отправили в армию раньше срока.       Отобранный полк для молодых аристократических сынов, минимум опасности и настоящей войны. Из-за разлуки с Неми я был зол на судьбу и творил глупости, что прославило меня буквально за первый год службы. Только тренировки, муштра и тщательное изучение стратегий могли отвлечь меня от ужасной тоски. Мои успехи заметил капитан и взял с собой в столицу, чтобы похвастаться и заодно заручиться протекцией моего отца.       В столицу я возвращался с надеждой, что теперь смогу контролировать свои чувства лучше, и со страхом, что за год Немиора отпустила нашу любовь. Я встретил ее замужней с ребенком. Моя маленькая девочка с маленькой девочкой на руках. Чтобы выбить всю дурь из головы, Император выдал ее замуж за своего доверенного человека почти на двадцать лет старше. Принцесса Немиора, его единственная дочь, будущее его рода, которое он хотел увидеть собственными глазами. У него не было сыновей, поэтому он мечтал восполнить пробел внуками.       Мартин замолчал. Элиор понимал, что они подбираются к основной части истории. Ему не было неприятно слушать о чувствах Мартина к другому человеку, к женщине, наоборот, на него давило сочувствие к юному влюбленному, чьи чувства запретны и греховны. Как это знакомо. Как это роднит.       — Я впал в ярость, — наконец продолжил Мартин, — и лишь мягкость и податливость Немиоры не позволили мне совершить худшее преступление из возможных. Она приходила ко мне и любила меня, она стала сдержаннее и осторожнее. Я получал любимую женщину лишь на ночь, лишь на короткий час, но это больше того, на что я имел право.       Нас выдал ребенок. Не крошечная принцесса Селия, оставленная молочной матери, а другой, наш ребенок. Единственный, кто знал о нас доподлинно, был ее муж, боявшийся меня до икоты, ведь я пообещал убить его. Я был очень убедителен, поэтому он молчал и даже пальцем к ней не прикасался.       Но ребенок, бастард под его именем… Джад выдал нас Императору.       Сердце Элиора замирало, словно его далекую тайну явили миру. Теперь он уже не просто держал Мартина в своих объятиях, но и вцепился в него, чтобы скрыть собственную дрожь.       — После своих первых военных успехов я стремительно стал очень популярен в армии, особенно в центральной, базирующейся возле столицы. Я разработал новую технику владения мечом и учил ей, поэтому меня знали. И любили. В те годы я видел перед собой только Немиору и ничего более, но Император приписывал мне другие амбиции. Он решил, что с поддержкой армии и родным ребенком истинно императорской крови, я совершу… Невозможное. Как будто можно убить Императора! Нашего вечного правителя!       Император спустился ко мне в каземат. Я ни разу не говорил с ним наедине, для меня он был… Императором. Я нарушил один из его законов, но не потому что этого хотел, а потому что не мог иначе. Он сказал мне, что ребенка больше нет, и что я должен отплатить за свое предательство верной службой. Не появляться в столице, не видеть Немиору. Уверен, что моя любящая матушка смогла уговорить его своим последним словом, к моему выходу из тюрьмы она была мертва.       В последний раз я видел Немиору на похоронах. Она была словно статуя без жизни внутри. Мы смотрели друг на друга поверх гроба и понимали, что так больше не может продолжаться, что наша греховная любовь сожжет все вокруг и на двух смертях дело не закончится. Трех. Я убил ее мужа в ночь перед отъездом, освободив, как я надеялся, для чего-то нового.       Теперь наша любовь не сжигала мир вокруг, но сжигала меня. Я гасил ярость чужой кровью и сделал войну своей новой страстью. Я хотел умереть, но выживал, я выходил с поля боя без единой царапины, потому что это и было моим наказанием. Затем пожар в крови угас, и наступил холод. Я разучился чувствовать, ведь так было проще. Лишь одаренная Атия, чем-то напомнившая мне Немиору в детстве, вызвала хоть какую-то приязнь. Я не любил ее как ребенка или как женщину, но она просто всегда была рядом, и холода становилось чуть меньше.       В попытке изменить свою жизнь, я вспомнил о долге перед семьей и женился. Аэлла стала союзницей, но не пробудила во мне чувства. Роллон — мой сын, но не тот самый. Тогда я вновь отдал всего себя войне, я с каждым годом ценил битвы и успехи все больше, больше, больше. Я достиг своего пика… и встретил тебя.       Оставшуюся часть истории Элиор знал, поэтому Мартин умолк. Второй раз он изливал перед Элиором свое прошлое, но в этот раз копнул намного глубже, коснувшись не только воспоминаний, но и ран. Застарелых, затянувшихся, но все равно болезненных.       У каждого из них оказалась печальная история за плечами, но разве могло быть иначе. Исключительным людям, вершащим историю государств и поколений, приходится преодолевать трудности, недоступные обычным людям. Возможно ли величие без страдания, а страдание без истинной любви.       — Элиор, ты плачешь. — Мартин положил большую сильную ладонь на щеку Элиора и нежно подхватил каплю, скользящую по уже намеченной дорожке. Прозрачная слеза, сияющая как крошечный бриллиант, повисла на кончике пальца, а затем устремилась дальше вниз.       — Правда? — он удивленно посмотрел на ладонь Мартина и только тогда почувствовал мелкие рыдания, невидимо сотрясающие тело в самой глубине будто крошечные землетрясения.       — Ты льешь мои слезы.       Глаза Мартина были совершенно сухими, хотя в них отражалось воспоминание о целом океане печали. Он прижал Элиора к своей груди и ждал, пока тот успокоится, пока шок от страшного откровения не пройдет, пока чужая боль не притупится. Их связь слишком широко открывала двери в чужую душу, отчего прикосновение к эмоциям было сродни попытки удержать в ладони раскаленные угли.       Наконец-то все карты раскрыты до конца и все тайны рассказаны. Слово, данное Императору, и упоминание первой любви — Элиор понял, почему Мартин так упорно молчал, вовсе не по глупой прихоти. Ему тяжело было слушать о том, как Мартин любил другого… другую, но его рассказ не оставил сомнений в том, что теперь — навсегда — только он, Элиор.       Ревновать к таком далекому прошлому глупо. Что было — прошло, но оставило след, сделавший Мартина тем самым человеком, в которого Элиор влюбился. Он понимал, что в душе Мартина всегда будет место Немиоре — нынешней или же той еще юной — но это никак не ущемит Элиора.       Мартин — однолюб, он не способен разменивать себя на мелкие чувства и если отдается им, то только до самого конца. Пусть обе его любви были и остаются запретными, Элиор не замена старым чувствам. Восемнадцатилетний юнец, смотрящий на мир незамутненным взглядом, не может любить также, как взрослый умудренный годами мужчина, переживший несколько потерь.       — Элиор.       Произнесенное имя прозвучало с глубокой интонацией, будто они не в уединенной спальне, а часовне с особой акустикой, когда каждое слово отражается от стен и летит ввысь, чтобы достигнуть Единого. Так произносят клятвы.       Еще одна, и самая важная.       — Я никогда больше не потеряю свое сердце. Нет той цены, которую я не заплачу ради тебя.