Зимовье зверей

I twist away as I kill this world Open doors so I walk inside Close my eyes find my place to hide And I shake as I take this sin Let the show begin Open my eyes just to have them closed once again Don't want control As it takes me down and down and down again Is that the moon or just a light that lights this dead-end street? Is that you there or just another demon that I meet? The higher you are, the farther you fall The longer the walk, the farther you crawl My body my temple, this temple it tilts Yes, this is the house that Jack built Metallica — The House Jack Built

Зернистые кадры оживают, обретают обьем, и Логан видит бегущего мальчика в серой униформе. Матерящиеся охранники, наставляющие ему в спину автоматы, не успевают его догнать, и он спрыгивает с крыши под душераздирающий крик медсестры. Тело разбивается об асфальт с глухим стуком, и Логан думает, что окажись рядом Чарльз, он мог бы остановить падение, после чего торжественно бы произнес: — Добро пожаловать в школу для одаренных детей. Джин, будь добра, покажи ему комнату, а когда он устроится, проведи для него экскурсию. И попроси кого-то из старших ребят — Бобби или Китти — чтобы за ним присмотрели. Но это не школа для одаренных детей. Это — ферма. Логан в операционной. На хирургическом столе лежит девочка с развороченными кистями рук в багровых перчатках. Перчаточная краска тускнеет и тут же свежеет, обновляется, сочась между фалангами пальцев. Сворачивается мгновенно, как только срастается кожа. Запах горелых костей, в которые вплавляют металл, — невыносим. Потом девочка сидит на полу и режет металлическими когтями запястье. Режет и смотрит, режет и смотрит. Может быть, она думает, что это игра. Логан тоже в такую играл. Женский пронзительный голос: — Laura, no! Neña, no! Ya no lo hagas! [1] Спина девочки напряженно застыла, острые лопатки торчат обрубками крыльев, между ними стоит штамп, поставленный на униформу: «Х-23». Он говорит: — Пусть срастается, но это больно. Разве тебе не больно? — Un poco, — отвечает она. — No importa. — Лучше не делай так, детка. — Por que? — Останутся шрамы. Она встряхивает черными блестящими волосами, в которых серебрится одна седая прядь, и ее плечи вдруг трясут от беззвучных рыданий. Он видит ее со спины. Но вот она оборачивается к нему, и он понимает, что она смеется. Острый подбородок дерзко вздернут, взгляд горящих рубиновых глаз — позабавленный и лукавый. — Какой ты глупый, Логан! — Тонкий детский голосок вдруг превращается в глубокий и звучный, и от его вибрации дрожат стены. Девочка поднимается одним рывком и приближается к нему, ее движения плавны и по-звериному грациозны:  — Ты что, не понимаешь? Это не кровь. Она вспарывает запястье, и поврежденная кожа вместо брызг крови осыпается ворохом алых розовых лепестков. — Правда, красиво? Он никогда не встречал подобный тип мутации. Удивительно. Неповторимо. Зачаровано он тянет к ней руку. Она улыбается с кокетливым недетским видом. — Я знала, что тебе понравится, Логан. Он собирает лепестки в ладонь — нежные и ароматные, зарывается носом и глубоко вдыхает. Девочка заговорщически шепчет: — Ты можешь получить это, когда только захочешь. Ты ведь хочешь, правда? Давай, скажи мне. Захмелевший от сладостного аромата, он распахивает губы и отвечает… Тусклый утренний свет стучит в окно. После короткой предрассветной дремы Логан просыпается уставшим еще больше, чем был до того, как залез в кровать. В первую вязкую минуту случившееся кажется ему дурным сном, одним из его ночных кошмаров, заставляющих выпускать когти. Лора все еще спит, свернувшись клубком рядом с ним, но как только он двинулся с места, она открывает глаза — ясные, не омраченные ночной тьмой. Ее колени упираются в его бедро, а ладонь лежит внизу его живота, почти касаясь зарослей его лобковых волос. Он остро ощущает ее наготу под одеялом, в него проникает тепло ее кожи. Встретив ее взгляд, он думает, что если бы у него была сейчас эрекция, то он бы умер на месте. Даже топиться бы не пришлось, стреляться адамантиевыми пулями и все такое прочее, он бы просто буквально умер от стыда и позора. Но тело одолевают иные заботы. Ступням холодно, ломит поясницу, скрипят суставы, пульсирует колено хромой ноги. Все нормально, хер не торчит. Наконец что-то хорошее вышло из того, что он старый: нет утреннего стояка. Ура, бля. — Buenos días, — Лора зевает по-кошачьи, розовый мокрый язык приветствует день. — Доброе утро, — ответно скрежещет Логан, боясь шелохнуться, он даже дышит мелкими, не щедрой рукой отмеренными порциями. Поворачивает голову к окну для проверки погодных условий, это же так важно — погодные условия. На воде плавает молочная пенка тумана. Где-то сбоку хихикают, как однажды хихикала Роуг. Чем-то он забавляет женщин, с которыми спит. Он не решается представить вчерашнюю ночь, но не исключет, что это действительно была какая-то порно-клоунада с его стороны. Чего еще от него ждать? Он старше Эйфелевой башни. Даже странно, что у него еще может встать. — Что? — нервно спрашивает он. — Какую шутку я пропустил? — Ты храпел, — радостно сообщает Лора. — Жутко громко. — Это случается. — Ты мешал мне спать. — Ну извиняюсь, мадам, — фырчит Логан и сбрасывает ноги на студеный пол. — Закрой глаза. — Зачем? — Мне надо одеться. У кровати разбросаны вещи, которые были на нем накануне, они порваны когтями, но он спешно натягивает джинсы и рубашку, прищемив молнией палец и застегнув пуговицы наперекосяк. Он смотрит на Лору, вольготно растянувшуюся под одеялом. Она честно зажмурилась и не подглядывает. Уголки губ порхают. Для нее все встало на место. Последние неровности выправлены. Ни шатких стен в занозившихся досках, ни пыльных разбитых окон, ни затянутых паутиной темных закутков для влажных секретных желаний. Только цветущий Эдемский сад во дворе, и румяное весеннее небо, и золотая вода. И счастливая хозяйка, растящая алые розы. Вот как он выглядит — дом, который построил Логан. Проклятие на этот дом. Конец всему. Начало чего-то. Так или иначе, выбор он сделал. Теперь надо жить. — Что ты разлеглась? — осведомляется Логан. — Собирайся в школу. — Ой, я сегодня такая ленивая, — Лора потягивается всем телом. — Не хочется никуда ехать. — Кажется, кто-то собирался стать великим ученым? — Я не говорила, что великим. — Любому ученому нужно — угадай, что? — сначала учиться. — Знаешь, я за все годы прогуляла всего-то пару раз. — Лора зевает и звонко щелкает зубами. — Образцовая ученица. — Молодец. — Тогда, может быть, сегодня я останусь дома? Она высовывает из-под одеяла ослепительно голые плечи, и Логан отворачивается. — Вставай, — велит он и уходит. В ванной из зеркала на него смотрит постепенно оживающий покойник. Кожа еще бледная, веки покрасневшие, глаза воспаленные, провалы под ними глубокие и даже седины, похоже, прибавилось. Но детишек он уже не напугает. Еще пару дней, максимум — неделю, и можно возвращаться на работу. Наверное, он рад, а то ему уже надоело слоняться по яхте, на которой, как назло, не нужно ничего чинить. Еще лучше было бы отправиться в море, но это позже, когда сойдет лед, постепенно трещащий по озеру паутиной. Кто-то из мутантов, кого Логан когда-то знал, мог плавить лед, но он уже забыл, кто это был. Ребекка, подруга Лоры, умеет замораживать своим дыханием, должно быть, для ее создания использовали ДНК Бобби Дрейка, Айсберга. В комиксах о Людях-Икс, которые так любила Лора в детстве, его рисовали неправильно — блондином с ярко-голубыми глазами и точеными, словно изо льда высеченными, скулами, ясное дело, раз парень связан с морозом, нужна соответствующая внешность, иначе ребятишки не поймут. Все там переврано в ее сказках, набросанных неряшливыми штрихами, все было не так, но она до сих пор хранит те ветхие страницы, и он видел, как даже сейчас она иногда достает их и украдкой листает, наверное, думая при этом гордо: «Мой папа — супергерой, полубог с плаката…» — Ты действительно сумеешь так жить? — спрашивает он свое отражение. — Действительно сделаешь ее счастливой? Он стискивает край раковины, и на светлой поверхности появляются слабые трещины. Раньше он размолол бы керамику в пыль, раньше он раскрошил бы гранит и бетон, но теперь даже гнев его стал бесцветным. Он кашляет и сплевывает. Мокрота мутная, но крови в ней нет. Пора ковылять на кухню и готовить завтрак. Лора рассеянно пьет кофе и читает свой научный журнал. Ее взгляд сосредоточен, она внимательно впитывает мудреные слова, мысленно играет с идеями, которые ему непонятны. Он не сомневается: раз она поставила себе такую цель, то изобретет вечную жизнь, пусть даже не для него. Хорошо. Вечная жизнь — последнее, чего бы ему хотелось. Лора украдкой смотрит на него поверх журнала. Украдкой себе улыбается. Если игнорировать тот факт, что она его дочь, она выглядит безумно влюбленной в него. Видимо, это следует понимать именно так. Она влюблена в него. И, видимо, так было всегда. А еще у нее вчера был первый в ее жизни секс, и она им очарована. Очарована им и сексом. Он смутно помнит вкус ее губ, и как соединились их языки. Вспоминая это, он вздрагивает. Лора ставит перед ним стакан воды и насыпает сугробы лекарств — круглых, квадратных, прямоугольных. Геометрия здоровья. — Принимай, — говорит она. Логан таращится в окно и шумно жует яичницу. — Позже, — отвечает он с набитым ртом. — Давай, пока я здесь. Он неожиданно злится: — Черт, да не собираюсь я себя убивать, ясно? — Ясно, — кивает она и втискивает стакан воды в его руку. — Пей, я сказала. Ее упрямству нечем не переломить хребет. Она — настолько его дочь, что это даже не смешно. Логан глотает таблетки, такие же безвкусные, как еда. Закатывает рукав и послушно подставляется под уколы. Пытается напомнить себе, что это все для его же блага. Ненавидит благо и себя. Как обычно. Собравшись и закинув на плечи рюкзак, Лора подходит к нему и выжидающе смотрит. На ней тяжелые ботинки и непристойно короткая юбка. Нельзя в такой ходить, чтобы мужики не пристали. Ему нужно отчитать ее, но он не понимает, имеет ли теперь на это право. Лора по-прежнему ждет, нетерпеливо постукивая мыском по полу. — Что? — говорит Логан. — Поцелуй меня. По-настоящему. — Нет. — Ты не хочешь? Он молчит. — Я ухожу и хочу, чтобы ты поцеловал меня на прощание, — обьясняет она таким тоном, будто он ребенок и не понимает простейших вещей. — В губы. С языком. — Ты не можешь требовать такого от людей. Тем более от меня. — Но мы с тобой теперь… — Я знаю! — Он бьет по столу кулаком, из которого вылетают когти. Два, а не три. Дожил. Лора подхватывает его за подбородок и разворачивает к себе лицом. Ее пальцы так сильны, что, возможно, он не смог бы сопротивляться, даже если бы попытался. — Не надо, — просит Логан, тяжело дыша. — Не делай этого, детка. Это неправильно. Словно молот бухает в ушах. Она выпускает его. — Ты даже не сказал, что любишь меня, — упрекает она. — Я говорил тебе об этом множество раз. — Не так. Ты должен сказать, что любишь меня так, как я люблю тебя. Логан кашляет. Глотает свою стерильную слюну. Тянущая боль «обручем» сдавливает затылок. Из основания одного когтя сочится сукровица. Снова нужно мазать и бинтовать руку. Он старается не помнить о том, что у него гниет скелет. — Так ты скажешь мне? Он слышит в ее вопросе страх, надрывающий ему сердце. Она сказала ночью, что счастлива. Но можно ли ей верить? Может ли она верить самой себе? Кому или чему верить? — Дай мне время, — просит он. — Ты все еще не привык? — Детка, — Логан криво усмехается и встает из-за стола, — ты должна знать, что я могу никогда не привыкнуть. Она отступает на шаг и пристально смотрит на него. Ее переполняет жажда, такая сильная, как бывает только в юности. Он ежится под ее раскаленным взглядом. Но в этот раз она отступает. — Ладно, — она разбрасывает волосы по плечам. — Я подожду. Логан осторожно кивает. Косится на ее юбку. — Ты бы переоделась. — Зачем? — Замерзнешь. — Не замерзну. — Ее кривая усмешка почти красива. — У меня горячая кровь. Это его кровь. Его кровь в ней. Его плоть в ней. Молчание. — Te quiero, papa, [2] — говорит она и уходит. Она взбегает наверх по лесенке с такой скоростью, с какой теперь он не в состоянии даже думать. Тягостная пустота завладевает им. Тишина на «Ловце солнца» никогда еще так не казалась ему похожей на сорванный голос, она давит на плечи, и Логан хрипло глотает воздух, тягучий, и душный, и обвиняющий его: ты преступил закон, тебе нет оправданий! Инстинкт говорит с ним голосом Виктора: «Беги, Джимми, беги и не оглядывайся», но куда скроешься от себя? О том, чтобы бросить Лору, и речи быть не может. Но, если он останется… — Господи, — стонет Логан, схватившись за голову. — Что я натворил?! На виске остается что-то липкое. Сукровица. Он гноится, и пачкает, и оскверняет, тошнота полощется в глотке, мерзость, мерзость, мерзость… «Беги, Джимми, беги и не оглядывайся!» Он выпускает когти и подставляет под них горло. Достаточно надавить… Недостаточно. Так он еще может выжить. Лучше сразу в череп, чтобы пробить мозг, это надежнее, почти стопроцентная гарантия. Но вдруг сработает неправильно? Он выживет, но повредит какой-нибудь центр речи или движения, и тогда Лора до конца его дней будет намертво повязана с калекой, который мычит, пускает слюну и срет под себя. Господи, почему ты сделал это, почему ты сделал это со мной, мы — твои ошибки, неудавшийся эксперимент, или не все, а только я… — Ты не представляешь, как я тебя презираю, — нашептывает ему Темный Феникс. — Ты не можешь просто лечь и сдохнуть, не можешь даже нормально умереть, не можешь ничего… Красное пятно растекается на ее груди, как злая ухмылка. Вспышки белого света перед его глазами переплавляются в ее страшное свечение, свинец — в золото. — Кровь за кровь, Логан! — шипит она. — Брось девчонку, брось свое жалкое никчемное существование и заплати мне, наконец! Так будет лучше. Он найдет покой или ад. Это просто, это совсем просто, если посильнее замахнуться, упасть и не подняться, и это принесет ему облегчение. Когда Лора вернется домой, она найдет на полу в луже крови груду мяса, металла и костей, эту кучу можно смести веником в совок и выкинуть на помойку… — Нет, — рычит Логан. — Это не выход, никакой это, блядь, не выход! — Почему нет? — спрашивает Феникс мягким заботливым тоном Джин Грей. Ее голос заливает его таким ужасом, что сводит внутренности, но он уже боялся ее раньше, не ее чудовищной силы, а незнакомого существа в знакомом теле, боялся чужих черно-алых сверкающих глаз, боялся стоять рядом с ней, и дышать, и он все равно не остановился. — Потому что я не один! — кричит он. Феникс исчезает, будто закатное солнце упало в преисподней, и Логан не знает, была ли она здесь на самом деле, или все это — лишь муки совести, но это неважно. Джин права: пока он жив, путы вины не разорвутся. Но он сделал то, что должен был. Сберег от нее мир, который она разнесла бы, как ребенок надоевшую пирамидку, выстроенную из кубиков. Он не мог этого допустить. По большому счету, единственная заповедь солдата — это долг. Он пытается успокоиться и отдышаться. Но сейчас он не может здесь оставаться, нужно хотя бы пройтись, проветрить башку и попытаться придумать… что-нибудь. Что-нибудь. Сдернув с вешалки куртку, он одевается на ходу и впервые за долгое время сходит на берег, поскользнувшись на обледенелом трапе. Разразившись лавиной ругательств, чувствует, что подвернул хромую ногу, и теперь точно далеко не уйдет. Будто пес на привязи. — Блядь, блядь, бля! — хрипит он. — На хуй все! Он упорно тащится вдоль трассы, по склизкой мешанине из снежной грязи и перебродившей прошлогодней травы, хотя мог бы пойти прогуляться в лес, полюбоваться бледной сосновой зеленью и черным кружевом голых веток с первыми набухшими почками, но он вышел не гулять, а сделать что-нибудь… Что-нибудь. Лора забрала машину, и теперь, если он собирается куда-то поехать, нужно добраться до ближайшей автобусной остановки, расположенной в трех милях от пристани. Логан не собирается никуда ехать, но идет в том направлении просто потому, что больше в округе и идти-то некуда. Добравшись до остановки, он так устает и чувствует такую пронизывающую боль в ноге, что вынужден присесть на лавку, чтобы передохнуть. Под навесом выбито одно стекло, осколки валяются на ноздреватом известковом снегу, остальные стекла — потрескавшиеся и размалеванные цветными маркерами и красками для граффити. Ядовито-желтые буквы одной из надписей достаточно яркие и крупные, чтобы Логан мог разобрать без очков: «ЧЕЛ! ТЫ В ЕБАННОМ НИГДЕ. КОНЕЦ ПУТИ». Из грязных разводов на стекле, исплеванных желтизной, выплывает изображение скорченного виной полутрупа. Логан сжимает кулак, выпускает когти и бьет.