Зимовье зверей

Автор верит, что все читатели — люди ответственные и сами знают, что им читать, но на всякий случай просит еще раз подумать перед началом этой части в связи с рассматриваемой темой. Во избежание неприятных ощущений. Спасибо.

— Что бы ты сделал, если бы не боялся? — Я бы вырвал твои глаза… — Как мило. — Чтобы вставить их в свой череп и увидеть мир таким, каким я видел его когда-то. Фильм «Бёрдман»

Берег постепенно сбрасывает зимнюю кожуру, на застиранном небе — заплатки цвета подсолнухов, а в колючем еще ветре пробиваются первые ростки тепла. Весна просыпается в своей норе, зевая и почесывая лобастую щенячью голову. Логан стоит на палубе, опираясь на корму, и наслаждается едва ли не лучшим в мире чувством, когда твое тело — тебе больше не враг. Гуляет он пока недалеко и недолго, но дышит уже без надрывных скрипов, и у него не болит все до последней ресницы. Он заходит внутрь, расшнуровывает ботинки, отправляется на кухню и заваривает чай. Относит одну чашку Лоре, стараясь ступать тише, чтобы не потревожить ее во время занятий. — Gracias, — рассеянно бросает она, когда он ставит перед ней дымящийся напиток. Лору окружают башни из книг и завалы исписанных листов, зарифмованных с деловитостью ее профиля и жестов. — Уроки? — спрашивает он просто для того, чтобы завязать разговор. Она морщит нос и улыбается, чуть снисходительно: — Конечно, нет. Давно сделала. — Тогда что это? — Он обводит взглядом бумажные пирамиды. — Химия, продвинутый курс, — она указывает на одну из книг. — Биология, — указывает на другую. — Фармакология, вирусология, микробиология. — А здесь, — она раскрывает перед ним журнал, — есть интересная статья. Прочитаешь? Прочитает, если отойдет метра на три. Или лет на двадцать назад. Он до сих пор стыдится носить очки, но еще больше стыдится это показывать, поэтому из чувства противоречия постоянно таскает их с собой в кармане, забывает протирать стекла, и все буквы для него смазаны жиром. — «Геномная архитектура хромосомных болезней человека», — читает Логан едва не по слогам. — Ага, — ухмыляется Лора, — можешь полистать на досуге. — Спасибо, — фыркает он, но берет журнал и усаживается в кресло. Перебирает страницы: — «Особенности полиморфизма микростел…» — Он сбивается и запутывается в сложности структур органической жизни. — «Микросателлитных последовательностей в популяции нутрий…» Нутрий? Лора посмеивается: — Это мне тоже нужно знать, papa. — Про нутрий? — уточняет он. — Про нутрий. «Пронутрий» похоже на название удивительного, неизвестного науке металла, свалившегося из космоса на землю. Вроде «адамантия». — И почему тебе нужно про них знать? — интересуется Логан. — Ну, а как ты думаешь? — Градус снисходительности к бедному старому отцу, не получившему высшего образования, повышается. — Я планирую изучать генетику. — Особенно, — тут она становится серьезней, — мутационные процессы, спонтанные и индуцированные. Гены-мутаторы и гены-антимутаторы. Хромосомные перестройки. Системы репарации генетических повреждений. Китайская грамота из ее уст звучит, будто стихотворения хайку. Лишь самые необходимые, точные, нужные слова. — Ты в курсе, что болезни мутантов до сих пор практически не изучены? Единственный, кто достаточно много этим занимался, доктор Хэнк МакКой, которого ты знал. Но он потом ушел в политику и оставил исследования, с тех пор область оставалась заброшенной. В ее глазах появляется вдохновенный блеск с капелькой одержимости, без которой невозможно совершать открытия: — Ее пора возродить. Она лучше меня во всем, в который раз думает Логан. И умнее. Ух, насколько же она умнее! Как жаль, что Чарльз не узнает. Ты бы так ею гордился, верно? Вечный учитель, наставник на путь истинный. Она — не то, что я… Сравнить нас — открывалка для консервов и микроскоп. — Вот как, — протягивает он. — Вот так, — подтверждает она. Лора смотрит внимательно и насторожено, как из засады: — Что скажешь? — А что я могу сказать? Тяжело поднимается и подходит к ней. Лора запрокидывает свое светлое лицо, лунное, отданное завтрашним дням. — Ты говорил, что я не должна становиться тем, что они хотели из меня сделать. Не должна становиться оружием, — она сглатывает комок волнения. — И я не буду им. Я хочу стать ученым. Логан улыбается самой тихой в своей жизни улыбкой. Склонившись, он целует ее в макушку головы и замирает, слыша такой сильный аромат, что корабль переворачивается под его ногами. Так пахнет благословение. Чувствуя усталость, он уходит к себе, опускается на кровать, не раздеваясь, и весна протягивает к нему перламутровые пальцы чрез завесу между явью и полусном, и зовет его с собой. Ему чудится летний смех, он не может разобрать — чей. Кто-то носился тогда по изумрудной зелени в парке перед школой, сквозь годы он ловит отзвуки радости, собирает россыпи счастливого смеха в горсти, и гладкая галька голых пяток мелькает перед ним в траве… Его жизнь случилась так давно, что он теряется в двухсотлетнем лабиринте. Ему пришлось бы напрячься, чтобы вспомнить, какую прическу носила его мать, за каким хером он воевал во Вьетнаме. А, точно, потащился следом за Виктором, тот готов был подписаться на любые убийства, Логан так и не выяснил, какая по счету война лишила его брата последнего подобия человечности, которой и с самого начала было не так уж много. Образы выцветают, затираясь одинаковой рыжеватой пылью сепии. Позже появляется Лора, устраивается с ним рядом, и он обнимает ее по привычке, зародившейся, когда она была маленькой, но уже тогда — слишком взрослой, слишком много испытавшей. Она излучает тепло, от которого ему делается немного жарко, и водит пальцами по его плечу, словно чертит какие-то тайные, понятные ей одной знаки. Она говорит: — Тебе придется потерпеть, пока я не изобрету нужное лекарство. Обещаешь немного подождать? Логан безрадостно усмехается: — Детка, от жизни не бывает лекарства. Он не знает, оговорился ли, или произнес то, что хотел. — Кто сказал? Переворошенная внезапной яростью, она выбирается из своего детского укрытия, миг — и она уже нависает над ним на локтях, и в ее глазах щерится зверь. Логан смотрит на самого себя и впервые не кажется себе безобразным. — Кто сказал? — повторяет она, рокот в ее горле обдает, как шквал самума, и ему все жарче, жарче… Он устал, и больше не может сопротивляться, и не отстраняется, и не сбрасывает ее, когда она вжимается в его губы своим нежным и страшным ртом. — Te amo, te amo… Ее язык шершав, как пустынный ветер, опустошающий вихрь, у слюны привкус колы и лимонных леденцов, Господи, какой детский привкус… Ее поцелуй выбрасывает его прочь из кожи. Лучше не думать, решает он, лучше не думать ни о чем, иначе я сойду с ума или совершу что-то ужасное. Он совершает что-то ужасное. Ничего другого он не умеет, даже его «хорошо» — это плохо. Никогда он не был таким безвольным и покорным, как сейчас, когда она начинает расплетать его, сдирая слой за слоем руками и ртом. Сквозняк шарит повсюду, но Логан не ощущает холода, только чувствует ее обжигающую кожу. Она как будто пытается заместить его собственную, запертую в клетке грубых уродливых шрамов. — Я сгорю за это в аду, — говорит он. — Nos van a freír por esto, — Лора пробует вызывающий подростковый тон, но только кажется решительной, на самом деле ей тоже не по себе. — Нет, — Логан качает головой, — не «мы», детка. Не бойся, только я. — Замолчи, — она снова гневается и заглушает его ладонью. — Не смей! — Ты невинна… — Заткнись! Он слышит металлический лязг. Замах. Она бьет его несильно, но он не сдерживает вскрика. Две красные полосы от когтей вспухают под рубашкой на его груди. — Скажи, что любишь меня, — требует она. — Я твой отец! — Он не успевает отловить тот момент, когда перестает говорить и начинает рычать. — Мне наплевать! — рычит она в ответ. — Это не имеет значения! Логан смеется безумным гремящим смехом: — Разве? Лязг. Ее вторая пара когтей. Лора с шипением выпускает воздух сквозь зубы и выгибается под ним. Ее захват — капкан, и ему уже не выбраться. Она впивается в его плечи и лодыжки и выдирает из него новый вопль. — Ты хочешь, чтобы я ответил, да? Чтобы я выпустил свои? — Он встряхивает ее, едва сдерживаясь, чтобы не ударить: — Что ты хочешь, чтобы я сделал?! — Ты знаешь, что! — Я ничего не знаю! У него мутится в глазах, он видит Роуг, он видит Джин, он видит Феникса и угрюмо молчащую девчонку с повадками дикой кошки, hello Kitty, you're so pretty, которую навесили на него, пришили к ошметкам его неудавшейся жизни, как лишнюю конечность, и не предупредили, чем это обернется, будь ты проклят, Чарльз, со своими разговорами о семье и любви, теперь ты доволен, старый маразматик, теперь доволен?! — Sabes que te quiero! No quiero a otro! De verdad te deseo! [1] Он трясет ее и бьет затылком об изголовье кровати. — Прекрати! — кричит он. Это больше не срабатывает, она не слушается его. Ее оскал несется на него тараном, она впивается в его шею, словно хочет ее перегрызть, неуправляемое дикое существо, она хуже меня, лучше меня… Ему немного смешно, когда они рвут друг на друге одежду, потому что это похоже на дурацкий фильм. Смешно, когда в какой-то момент он начинает кашлять, трухлявый пень и юная вертихвостка — это в первую очередь нелепо; кем бы они ни были, ей нужен ровесник с литой мускулатурой и смазливой гладкой рожей, розовощекий сопляк, которому можно морочить голову, обжиматься с ним на заднем сиденье автомобиля, глазеть на звезды, вместе мечтать, как они вылечат или разрушат мир, а потом спокойно бросить его и найти другого, точно такого же, чтобы Логан ненавидел и его точно так же, подрезая малолетнего уебка угрожающими взглядами из пещер своих глаз: «Только попробуй обидеть мою дочку, засранец, ни один патологоанатом потом кишок не соберет», а тот будет высокомерно поплевывать в его сторону и презирать, как и все они делают, вот кто ей нужен, а не рухлядь, тянущая камнем на дно. Господи, у него на полном серьезе что-то треснуло сейчас в пояснице от неловкого акробатического кульбита, ну разве не обхохочешься? Истерика, наконец, проходит, и он пробует оценить обстановку, как солдат, осознавая, что его разбитое тело все еще способно страстно желать, хотя он не должен этого делать, и все неправильно, вывернуто наизнанку, и в аду уже потирают ручонки, готовя свои сковородки, котлы и железные крюки, чтобы встретить его по высшему разряду и устроить ему базу на озере Алкали до конца времен. Он даже хочет, чтобы так и случилось, он завещает себя для ада, потому что он собирается нарушить запрет, положенный раз и навсегда, навечно для людей и мутантов. Он еще может остановиться. Он убил Джин Грей, которую любил, у него все в порядке с силой воли, и он вовсе не играет тут главную роль, дело не в нем, дело никогда не в нем, он всегда был просто статистом в их театре мутантов, но Лора кладет ладони на его облитые жесткой щетиной щеки и произносит нечто важное и правдивое: — Есть только мы. И больше никто не нужен. Ни мне, ни тебе. И, кажется, он даже улыбается, когда принимает правду, ослепительную и чудовищную, как Темный Феникс: — Да. Он целует свою дочь сам, чтобы все было честно, и не осталось бы никаких лазеек, в которых можно трусливо спрятаться от своих решений. Ее поцелуи открыты и алчны, а язык искуснее, чем можно было ожидать. В нем поднимает рев невольная ревность мужчины и нутряное, глухое, исступленное остервенение отца, готового пройтись дубинкой по головам недостойных, — неразличимые между собою чувства, они складываются в рык: она уже с кем-то это делала, кто-то к ней приближался, ее касались чьи-то грязные лапы, она отдавала кому-то свои ласки, убить, убить, разорвать на части того, кто посмел, она принадлежит только мне, так и знайте, скоты, никто из вас ее не получит! Он запрещает себе задавать вопрос, но Лора инстинктивно все понимает. Расцелованный рот нашептывает ему, что она девственна, потому что всегда хотела, чтобы он стал ее первым, первым и последним, она не хочет никого другого, только его. — Все хорошо, papa, я люблю тебя, и я знаю, что ты тоже любишь меня, даже если ты кого-то еще любил, они все давно умерли, а я жива и здесь, и ты жив и здесь, и всегда будешь, всегда-всегда, я не позволю тебе умереть, я запрещаю тебе умирать. Она сама раздвигает ноги и привлекает его к себе. Дрожащий в ожидании мир рушится, и Логан хочет спрятаться хотя бы в потемках своих глаз, но ее лучистые черты заплывают под его веки, и он понимает, что больше всего она боится: сейчас он передумает, отвергнет ее, отринет и проклянет, не останется ничего, кроме обломков, и они все равно за это заплатят. Она вздыхает, когда он проникает в нее, обмякнув на миг, разжимая свои руки на его пояснице, а потом стонет — слабо, когда он начинает двигаться, и сладко, когда продолжает. Он делает это — он это осознает — он ее трахает, погружается в ее теплую влажную глубину. Она откидывает голову назад, разметав волосы по подушке, закусывает губу; он изучает каждый ее жест, отмечает каждое движение, ловит каждый вздох. Он видит перламутровую дорожку пота на ее шее и сдерживает первый порыв слизать ее языком. Когда она привлекает его для поцелуя, он ощущает рельеф ее маленькой упругой груди и слышит, как учащенно бьется ее страстное сердце. Он не может кончить — последнее эхо совести, но, скорее всего, позже она утихнет, или ее сомнет под тяжестью правды: есть только мы. И больше никто не нужен. Ни мне, ни тебе. — Тебе не понравилось? — спрашивает Лора дрожащим шепотом. — Ты… Она не договаривает, а он не отвечает. Он встает с кровати и идет в душ, где смывает со своего члена ее кровь. Борозды от ее от когтей саднят под горячими струями, но они уже почти затянулись, и он их едва замечает. В голове что-то гулко звенит, будто колотят половником в пустом металлическом котле. Наверное, ему успели вставить адамантиевый мозг. У него есть два варианта: утопиться прямо сейчас в душе, надеясь, что захлебнется и наконец сдохнет, или вернуться в постель и начать жить во вселенной-перевертыше. Двести лет, и по-прежнему только два варианта. Его конечности переживают землетрясение, и он опирается на кафельную стенку, чтобы не упасть. Философы и так называемые мудрецы нагло врут. Из боли рождается не сила, а только боль. Логан — трус, поэтому возвращается, а, может быть, все наоборот, он слишком запутался, чтобы понимать. Он присаживается на самый край постели, не решаясь приблизиться к ней. Лора неподвижна, ее тело мерцает. — Я сделал тебе больно? — спрашивает он. — Un poco, — она показывает на пальцах. — Чуть-чуть. Но это не страшно. — Хорошо. — А я тебе? — Un poco, — он повторяет ее наивный жест. — Но это не страшно. Она смеется, как весна в цветочном венке. Она его любит. Переворачивается со спины на живот и болтает в воздухе ногами. — Я счастлива. Хочется петь. Ее кожа светится в полутьме, как рассветное облако. Логан испытывает порыв отвернуться, ведь ему нельзя смотреть на нее обнаженной. Но это осталось в прошлом. — Тогда пой, — говорит он. Но она не поет, а тянется к нему: — Обними меня, папа. Он вздрагивает от этого обращения, надеясь, что она не заметила. — Позже. Я хочу покурить. — Ты же обещал, что больше не будешь. — Иногда-то можно. — Знаешь, как называлась последняя статья в журнале, которую я прочитала? — Про нутрий? — Другая. — Нет, — вздыхает он. — Откуда же мне знать? — Она называлась «Влияние полиморфизма Е298D гена эндотелиальной синтазы оксида азота на риск развития инсульта в зависимости от статуса курения». Она выпаливает это почти в одно слово. Где-то на небесах аплодирует Чарльз Ксавье. — Ого! — присвистывает Логан. — До чего красивое название. Я такое и выговорить-то могу с трудом. — Почему с трудом? — В ее темных глазах вихрятся смешинки. — Ну, я же глупый, помнишь? — Неправда, — она мотает головой, отправляя в полет черные рыбьи хвосты. — Ты — самый умный, самый красивый, самый сильный, и храбрый, и лучший… Каждое слово вгоняет когти в его сердце. Лора целует его судорожно сжатую в кулак ладонь, обрисовывает языком вздувшиеся бугры вен. Осторожно расправляет его пальцы, прикасается губами там, где появляются когти, в тех местах ему больно теперь всегда, нарывы гноятся и боль не затихает, она не проходит от ее поцелуев, но ему становится легче. Он выдыхает ее имя, и это звучит как всхлип, словно он оплакивает кого-то очень дорогого и теперь навсегда потерянного. Лора поднимает на него взгляд, она — немного зверь, и немного — человек, и мутант, и ангел, танцующий на острие иглы, и обрыв на краю бесконечной дороги. И она — все, что у него есть. — Иди ко мне, Логан. Dame tu mano… y no temas. «Дай мне свою руку и не бойся».