Строчки

25 октября. Ялта. Клиника доктора Боровикова. (Газета «Ялтинский вестник» писала в мае 1920: «К нам прибыл Александр Савельевич Боровиков, петербургский кудесник. Пациенты новой клиники, называют его не иначе, как воскреситель. И тому имеются две дюжины доказательств. Его первого крымского Лазаря, с которым поговорил наш корреспондент, зовут Никитой Лаврентьевым, лейб-гвардии зауряд-прапорщик армии барона Врангеля. «Все брюхо снарядом разворотило» - признается Никита, который выглядит и держится как здоровый человек, - «доктор собрал по частям и сказал встань и иди!») Мне кажется, что под окнами стреляют, я неистово звоню и на пороге появляется спокойная, как камень Екатерина Павловна. - Что-нибудь нужно, капитан? Я думаю она не льстит, ей просто мое настоящее звание кажется чрезмерно длинным. - Стреляют? - Нет. Красные еще далеко. Это матросы с «Екатерины Великой» напились и буянят. Второй день никто их не приструнит. Комендант сказал, что времена теперь не те, чтоб с матросами спорить… Она сердита, и я попробую улыбнуться ей одной стороной лица. Вторая меня не слушается ни в какую. - А что войска? - Какие войска, Петр Сергеевич! Не верю я что хоть кто-то к нам в Ялту придет, кроме красных с батогами… Ох, простите меня дуру, вам нельзя волноваться! - К черту! Поручик уже три дня в отъезде, а мне бы газет или хоть сплетен городских! Что правительство? Барон? - Все бегут, милый мой. И мы собираемся. Вот на «Екатерине» как раз Александр Савельевич три места забронировал. Я вас хочу попросить… Вы не говорите ему ничего. Он остаться рвется: пациенты и все прочее. Но ему нельзя. Его большевики сразу же в кандалы и в рабство. Понимаете? Он ведь гений. - Понимаю. Это все печально, но у меня совершенно нет сил даже на тоску. Я мечтаю встать и уйти из этой чистенькой белой палаты с геранями на подоконнике, но туман в голове и проклятая слабость не позволяют мне даже встать с постели. Чертов калека! Иногда я думаю, что хорошо если б бомба Мещерякова меня прикончила. Алеша не поймет, так что ему об этом знать не нужно, но я часто фантазирую на эту тему. Насколько всем было бы легче! Главным образом Перову, который ведет себя как безумец. Я говорил ему еще в сентябре, как только смог произнести хоть слово: оставьте меня, Алексей Владимирович, уезжайте со всеми в Константинополь, а оттуда в Вену или в Париж! Все бегут, и даже мне, полуслепому и глухому на одно ухо, четко и ясно видно – ничего более не будет. Россия уже не наша. А он: плевать на Россию. Я вас не брошу. И не уехал, хотя Кудасов, как только оправился от ранения, немедленно отплыл и его с собой звал. И вот уже неделю в Севастополе выпрашивает для меня сопроводителей и места в медицинском отсеке «Генерала Корнилова». Я не верю, что кому-то есть дело до нас обоих, но он очень упрям. Такой верный, преданный и упрямый молодой человек! Как мне хочется умереть, чтоб не создавать всех этих помех! Он ведь вернется с отказом и совсем разбитый. Станет снова ругать всех подряд, не спать всю ночь в кресле возле моей койки, и плакать от бессилия, когда будет уверен, что никто его не видит. Кто бы знал, как я не хочу его мучить! И как мне жаль, что я так поздно разглядел в нем истинного друга! О чем я раньше думал? Что поручик так… фанаберия с красивым лицом и волшебным голосом. Пустышка, которую таскает с собой везде похотливый Кудасов. Красивый фасад, сладкоречивый лжец с холодными глазами. Я заигрывал с ним, прикидываясь добрячком, но не слушал его. Использовал его симпатию, но ничего не давал взамен. А теперь… Это единственный человек, которому я нужен. Нужен! В момент истории, когда уже никто никому не нужен! Боже, храни Алешу! И все же стреляют. Со стороны Симеиза доносятся гулкие, едва слышные раскаты. От них земля словно вздрагивает испуганно и съеживается. Я думаю это голос Красной Армии. Страшный, нутряной голос конца старой жизни. Ах, Валерий Михайлович, почему вы меня не убили, сукин вы сын!?! Я стараюсь больше не думать о нем, но юное, смышленое лицо само встает перед внутренним взором. Я помню каждую малую черточку, каждый смешной и милый жест, особенно его нелепую манеру поправлять вовсе не сползающие с носа очки, и смотреть чуть исподлобья, прямо и сурово. Ослеп, признаюсь, ослеп и оглох, погнавшись за призраком нежности и дружбы. Я не хочу винить себя во всех смертных грехах, но и оправдания мне нет. Я старый хитрый лис, сухарь и эмоциональная пустышка, вдруг зацвел, как майская роза. Всего лишь ощутив на щеке теплое дыхание юного и искреннего существа. Вы были очень убедительны, Валерий Михайлович! Далеко пойдете с такими талантами. Лучший лжец Совета Народных комиссаров! Браво! Бис! Я пытаюсь сфокусировать взгляд и перестать грезить наяву. Белый потолок и одинокий, напившийся крови, комар, восседает ровно посередине. Я изучил эту картину досконально. Что я испытал, придя в себя 3 сентября в этой светлой, чистой палате? Ад. Ад и сейчас следует за мной по пятам. Я мечтаю отвязаться от сонма визжащих яростных демонов, но память не позволяет мне ни шагу в сторону. Я все помню. Каждую интонацию, прикосновение, взгляд… Будь я проклят за то, что мне жарко от этих воспоминаний! Я заслужил свой ад.