Строчки

Личный дневник поручика Перова А.В. 13 ноября. Ялта. Ну вот и все, господа. Сегодня я узнал из третьих уст, что барон со всем штабом погрузился на «Корнилова», который, как мне давеча было заявлено, встает на стапели до середины декабря… Погрузилась вся эта доблестная рать и ушла за море, ждать. Видимо, лучших времен. Прав. Прав Петр Сергеевич! Человек и блоха – одного роду-племени существа. Экспериментально доказано. Коли потравить – побегут, давя своих. А я его циником называл! Красные разбрасывают листовки с обещанием амнистии, я ими топлю печь в палате. Хорошо горят. Ярко. Света не стало, Крым погрузился во тьму. Пишу только по утрам и то урывками. Дел много, а стихи, меж тем, так и прут. Мучают, жгут изнутри… Но быт важней. Убиваю в себе поэзию тасканием дров и попытками выяснить, где достать транспорт в севастопольский порт, чтобы добраться до последнего корабля из сей темной гавани. Даже лошадь хромую теперь в Ялте не достать! Петр Сергеевич чувствует себя скверно. И во многом из-за вины передо мной. С которой я ничего поделать не могу. Каждый день начинает со слов «Уезжайте!», а потом берет костыли и начинает над собой эксперименты ставить. Жалко его, но пусть лучше так, чем лежать недвижно и о смерти помышлять. Я не оставлю его, как бы он не просил. Но смысла нет ему что-то объяснять. Как безумец упрямый – бросьте, да бросьте меня, Алексей Владимирович! Нам обоим до колик страшно. Мне за него. А ему за меня. И вот я что заметил: так ужас полегче переносится. Расстреляют нас. Тут я не спорю и Петру Сергеевичу полную свою поддержку выказываю. Расстреляют, а то и вздернут на фонаре, чтоб патронов не тратить. Такая у красных амнистия в Крыму намечается. Страшно. Завтра предприму последнюю попытку добыть транспорт до Севастополя. Если нет, то я припас дюжину гранат и исправного Льюиса с тремя полными дисками. Просто так под амнистию мы не пойдем! Вчера вечером вдруг разговорились о «той» истории, я против своей воли эту беседу начал, совершенно случайно, а Петр Сергеевич поддержал вдруг, принялся рассуждать. Горько и здраво. Все ошибки и просчеты по полочкам разложил. Без пощады. Зашла речь и о гимназисте. И тут я приметил легкое волнение в собеседнике. Он побледнел, хотя куда уж больше, дернул подбородком и заговорил хрипло, приглушенно, словно ему вдруг стало тяжело дышать. - Это моя ошибка, Алексей Владимирович. И я не могу вынести, что за нее расплачиваетесь вы - неповинный человек. Если б я был умней, сейчас мы оба были бы в Константинополе или в Париже. - Или мертвы, - заметил я. - Или так, но мы бы погибли в бою, а не глупым образом. По причине моей немощи. Он очень суров к себе. Мой бедный Петр Сергеевич. И совсем не понимает моих чувств, иначе ни за что не стал бы меня отсылать. - Скажите, что же такого было в том гимназисте, - я решительно перешел болезненную черту и не дал ему сменить тему, - его звали Мещеряков, не так ли? - Все верно, - сказал он тихо, - Валерий. Что в нем? Мне трудно вам объяснить… Хотя, о чем это я! Для отговорок и лжи слишком поздно! - вскинул голову, глянул на меня хищно и болезненно одновременно, - я знаете ли влюбился, Алексей Владимирович. Да со всей страстью глупого старика! Мне показалась в нем живительная искренность и ответный жар, все было так ново и особенно, что я совершенно ослеп и сделался пьян как от опия. Стыдно и преступно. За что я поплатился сполна. Теперь вы понимаете почему вам следует уезжать? Это только мой ад, Алеша! Вы не можете делить его со мной! Отвернулся от меня и уставился в стену. Мы помолчали минуты две. После чего я сказал: - Я вас не брошу, Петр Сергеевич и не фантазируйте больше. Мне жаль, что вы были таким болваном, но я могу понять произошедшее. Мы все мечтаем об искренности и любви. А кто не мечтает - тот выгорел и умер или лжет. Так я сказал ему, подошел и легонько погладил по плечу. Хотел поцеловать седой висок, но не решился. Осел вы, поручик! Люблю его сильней с каждой секундой. Наваждение какое-то! Умирать очень не хочется. Хочется более всего поцелуев и запретного. Так что в холодном ноябре мне жарко и без шинели.