Строчки

Записки Мещерякова Валерия (предателя). Для истории. Не солги! 15 ноября. Ялта. Слышу, как за окном поют. Складно и громко. «Ведь от тайги до британских морей Красная Армия всех сильней!». Такой гордостью наполняется сердце от этих строчек! Ведь победа близка! И только мое преступление не дает мне права радоваться и ликовать как все. Я предатель многострадального народа и великой революции. Нет мне прощения! Я думал застрелиться еще в Севастополе, под прощальный гудок «Императрицы Марии», но патронов не нашлось. Да и транспорт следовало вернуть в расположение части, ведь на счету каждая единица. Каким бы предателем я не был - не смею расхищать народное добро! Я вернулся и во всем сознался Д. Он и настоял, чтоб я молчал на веки о своем предательстве и собственной кровью искупил его (потом). Мы спорили всю ночь. Д. очень сложно переубедить, у него на один мой аргумент – десять своих и каких! Большой воли человек и непоколебимый как скала. Не зря командарм говорил, что Даниил Щусь еще прославит свое имя. Я горжусь, что у меня такой лучший друг, но признать его правоту не могу. Поскольку я как есть предатель революции. И вот почему: Я пособничал белогвардейской сволочи…(запись вымарана дочерна) Позавчера в Ялте я встретил поручика П. П. сначала хотел меня застрелить, но почему-то опустил пистолет, а я стрелять не стал. Мы разговорились, и я узнал, что О. все еще жив, но находиться в госпитале в плачевном состоянии. Все, кто мог, в том числе и доктор, покинули Ялту, и один поручик теперь пытался спасти раненого. Он на ходу придумал взять меня в заложники и попробовать украсть мой транспорт, чтобы успеть в Севастополь, на последний корабль, но тут же признал свой план несостоятельным, потому что прорваться через наши кордоны ему не удастся, даже если за руль сядет господь бог. Так он выразился. И тогда я… Я сам предложил помощь! Я совершил ужасное предательство, которое искупить смогу только своей кровью! И однажды я погибну ради Революции, отдам свою жизнь за народ! И может быть тогда моя душа наконец обретет покой. Но сейчас я совершенно убит своим поступком! И в тоже время я чувствую себя лучше и чище, чем прежде. Я разрываюсь между двух болезненных идей. Чувством вины перед моими товарищами и облегчением от того, что О. жив. Я не стал его убийцей! Я спас его от расстрела и помог бежать! Я преступник и это делает меня почти счастливым! Сначала П. взглянул на меня с нескрываемым презрением и видимо собирался грубо отказать мне, но чуть помедлив, кивнул: - Пойдем. Все в Ялте пришло в запустение. На улицах царил хаос и грязь. Все сточные канавы были завалены мусором. Люди бросали все и бежали. Видя мою форму, некоторые шарахались в ужасе. Я не узнавал этот славный городок. Мы ведь не изверги какие-то. Бедные ялтинцы. Их обманули и запугали жуткими красными… Грустно. О. выглядел ужасно. Был худ и слаб. Левая сторона лица со следами ожогов. Черные глаза… Я заметил, что у О. очень яркие черные глаза. На бледном лице они особенно ясно выделялись. О. передвигался с помощью костылей. Очень плохо. И с чудовищным трудом шевелил левой рукой, правая была в относительном порядке. Он узнал меня. Быстро переглянулся с П. Тот пожал плечами. Я сказал: - Я помогу. Он кивнул, сощурив больные глаза. - Рискуете, господин мститель. - Ничего, - я почему-то сделался очень уверенным в своей правоте и даже на секунду не предположил, что совершаю предательство. Мне хотелось что-то ему сказать, но слова прилипли к горлу, и я только прокашлялся, все поправляя и поправляя дурацкие очки. Мы легко прошли кордон, и за два часа домчали до Севастополя. Я не видел ничего подобного никогда: пароход выглядел как безумный муравейник. Поначалу я даже не понял, что это за хаотическое копошение. Люди. Сотни людей, карабкающихся вверх по головам сотен людей. П. исчез в толпе, а О. тронул меня за рукав. - Благодарю вас, Валерий Михайлович. - Петр Сергеевич… - начал я, но опять предательски закашлялся и ничего толком сказать не смог. Одни глупости о том, как я рад, что он жив, но мне жаль и прочее. - Бросьте, - проговорил он, - все это теперь не важно. Вы спасли нам жизнь. - Я не хотел вас ранить… То есть… Я не хотел, чтобы так вышло… - Не важно. Все теперь не имеет никакого значения. - Вы куда теперь? - Куда-то, - он знакомым жестом, вскинул подбородок и попытался улыбнуться мне, - куда-то. Вернулся П. с креслом-каталкой. Протянул мне ладонь, сжал мою руку сильно. - Вы удивили меня, господин гимназист. Ну. Прощайте! Я взглянул на О. пытаясь запомнить его лицо. И вдруг как наяву увидел все: наши ночные посиделки в клубе, прогулки по набережной, разговоры обо всем, его красивый тихий голос, и объятия, от которых меня бросало в дрожь, его страшные, пьяные и отчаянные глаза в тот роковой день… Я теперь понимаю, почему там, на пирсе так страстно захотел пустить себе пулю в висок! Да, я предатель… Но было еще одно, о чем я Д. ни за что не расскажу. Никому нельзя знать такое.