Психоделика любви: Начало

— Скажите, так зачем вы порезали себе вены? — Мне приказал голос. Яркий свет фонарика заставлял сужаться бусинку зрачка, поглощенную в омуте бездонно-черной радужки. Итачи долго моргал, после того, как Орочимару закончил тыкать в глаза треклятым фонариком, вероятно проверяя, не находится ли Учиха под действием наркотических средств. Закончив стандартную процедуру проверки, главврач стянул со скрипом медицинские перчатки и облокотился на стол, с интересом и насмешкой разглядывая актера погорелого театра. Итачи выглядел, как типичный тяжело больной: бледный и худой, скорее даже изможденный тягостями жизни, к которым он не был готов морально. И, вероятно, это должно было послужить причиной тому, почему он демонстративно перерезал себе вены на территории клиники. И сейчас Учиха поглаживал перебинтованное запястье, расфокусированным взглядом смотря в одну точку. — Значит, голос? И что же именно он сказал? Чтобы вы пришли на площадку нашей психиатрической клиники и перерезали себе вены? — Именно так. — Какой предусмотрительный голос, привел вас прямо в больницу. Очень ответственная форма шизофрении, я бы сказал, — не без злобной усмешки ерничал мужчина. — Вероятно, мне и правда нужна помощь. Со мной в последнее время что-то не так. — Это простительно — смерть родителей, болезнь брата, — почти сочувствуя кивнул Орочимару. — А помощи, я так понимаю, нет? — Нет. — Вы, что же, живете совсем один? — Один. — И никто не знает о том, что вы здесь? — Никто. Ресницы дрогнули, глаза хитро сузились, а на губах мужчины всплыла странная, довольная улыбка. — В таком случае, почему бы вам недельку не полежать у нас? В общем отделе. Пройдете парочку физиотерапий, попьете успокаивающее, подышите свежим воздухом. У вас нервный срыв, Итачи. Но это не смертельно. — О маниакально-депрессивном психозе меня уверяли также. — Человеческий мозг — штука сложная и очень тонкая, нельзя предугадать заранее, что может преподнести наша психика. Вы согласны со мной? — Более чем. — Кстати, почему бы вам не сходить прямо сейчас на групповую терапию? Есть такое мнение, что чужие проблемы лечат собственные. Чувствуешь себя не таким одиноким. В глазах Учихи мелькнула искорка, которая едва не выдала его с поличным. И, сдержав свой порыв, Итачи безразлично пожал плечами. Оттолкнувшись от стола, Орочимару подошел ближе, дотронувшись до плеча Итачи. — Сходите, я уверен, вы останетесь под впечатлением. Учиха скосил взгляд на руку, как он думал, задержавшуюся на его плече слишком долго для простого подбадривающего эффекта. А от проницательных кислотно-желтых глаз, впивающихся в него, будто маленькие, но самые острые иголки, ему стало дурно. Итачи поднялся, тем самым избавившись от неприятного близкого контакта, и снова потер замотанное правое запястье. Симулируя суицид наглым образом — настолько, что Итачи готов был поклясться, что ему никто не поверил — для Учихи было главное, что он проник в Красную Луну, находясь на тонкой грани между пациентом и простым гостем. Он волен уйти через неделю, но этой недели ему хватит вполне, чтобы найти Саске, узнать, что здесь происходит и забрать брата с собой. Он наивно полагал, что в жизни все возможно по одному его желанию. На первый взгляд групповое занятие могло показаться просто анонимным собранием, где каждый делится общей для всех присутствующих в тайном обществе проблемой. Но флер непринужденной беседы стирался стоило присмотреться к изможденным лицам, к нескрываемым безумным улыбкам и взглядам, будь то выпученные на тебя глаза, словно ты спустившийся с небес пророк, или безразличие, какое могло быть у серийного убийцы, скучая, вырезающего сердце в еще сопротивляющемся теле. Итачи становилось душно и жутко с каждой минутой. Хотелось вскочить и рвануть в окно, предусмотрительно забитое решеткой позади противоударного пластика. В группе, в которую его привели, были преимущественно подростки. Вероятно, одну из таких групп посещал и сам Саске, а значит, он может что-то выяснить после у самих больных. Если, конечно, есть резон пытаться добиваться информации у психически больных людей. Все замерли, когда вошел врач. Даже самый буйный, сидящий в углу комнаты, прижав колени к груди и раскачиваясь взад-вперед, замер и стих. Повисло неприятное напряжение, которое свидетельствовало о том, что больные либо уважали, либо боялись вошедшего мужчину. И Итачи больше склонялся ко второму варианту. Один вид на этого эксцентричного молодого человека мог вселить ужас в особо тонкую, поддающуюся впечатлениям душу: непослушные ярко-рыжие волосы, холодный взгляд голубых глаз, напоминающий застывший лед, и пирсинг. Все лицо врача покрывал пирсинг. Мужчина обвел присутствующих мучительно-долгим взглядом, остановился на Итачи, и присел на стул напротив больных, со внушительной стопкой карт на коленях. — Сегодня, по традиции, раз в месяц групповое занятие проведу я. Возражающих нет? Некоторые больные отрицательно замотали головой. — Прекрасно. Может, кто-нибудь хочет поделиться своими впечатлениями за эту неделю? Рассказать нечто новое? Свое мнение о лечении? Может, кто-то что-то переосмыслил в своей жизни? — Можно я! Можно я! — обе руки вытянул энергично настроенный блондин, все это время едва удерживающий себя на одном месте. Казалось, что сзади кто-то поджег ему фитиль, и бедняга не мог усидеть на месте. — Я Наруто Узумаки! И я стану будущим президентом Японии!!! Я введу закон, по которому в обед во всех кафетериях будут бесплатно подавать рамен! А еще я люблю Сакуру-чан, и я женюсь на ней и сделаю первой леди Японии! Ни один мускул не дрогнул на лице врача, так, словно заявление его нисколько не впечатлило, а скорее он уже устал выслушивать одно и то же. Потому что Итачи заметил, как многие присутствующие закатили глаза. Не выдержав, Учиха подал голос: — Прости, но Япония монархическая страна, у нас нет президента. Только император. Бедный Наруто, огорошенный подобной новостью, открыл рот. Весь его смысл жизни перевернули вверх тормашками, да еще и под дых врезали. Но, несмотря на секундную растерянность, паренек засиял еще более яркой улыбкой и указал на себя большим пальцем. — В таком случае я стану первым президентом-императором! А еще я обязательно верну Саске на наши групповые занятия! Итачи точно током прошибло, краска ударила ему в лицо, и он едва сдержал порыв немедленно подскочить к Наруто, схватить за грудки и спросить где Саске. Но Учиха сдержался, а когда отвернулся от Узумаки, столкнулся с тяжелым взглядом их врача. — А вы, кажется, новенький? Я раньше вас не встречал, — и пробежался по обложкам медицинских карт. — Я поступил сегодня в обед. Орочимару-сан, вероятно, не завел еще на меня медкарту. Меня зовут Учиха Итачи. Десятки глаз вылупились на Итачи, отчего Учихе стало не по себе, и он нервно потер шею. Но врача его фамилия не впечатлила. — Что же вас сюда привело? Что с вами не так? — Я думал, это вы должны мне сказать, что со мной не так. Врач перестал быстро выводить строчки в карте, пальцы лишь на мгновение сжали ручку сильнее обычного. — Я порезал себе вены, потому что так мне приказал голос. — Голоса повсюду, Тоби тоже их слышит, — донесся тихий протяжный голос. Сидящий на полу, в отличие от всех, человек в маске, чей голос больше напоминал ломающийся голос мальчишки в пубертатный период, ковырял под ногтями и раскачивался из стороны в сторону, что-то ворча себе под нос. — Тоби, может, сегодня ты снимешь свою маску? — Тоби не может. Тоби хороший мальчик, он ничего не видел. Тоби стесняется новых лиц. — Наш новенький не кусается, ему наверняка тоже будет интересно посмотреть на твое лицо. — Как же я вас всех ненавижу, когда же вы заткнетесь! Все это время сидящий в углу комнаты юноша, прятавший лицо в коленях, взревел, как раненный зверь, кончив рыком полным боли. Когда он поднял лицо, Итачи вздрогнул — слишком сильно это лицо напоминало Саске. Но не внешностью, а состоянием. Такое же болезненно-бледное, с черными кругами под глазами. Он провел темно-красными ногтями, под которыми запеклась кровь, по лицу и сорванным от крика голосом продолжал истерично верещать: — Я хочу спать! Дайте мне мое снотворное! Погрузите меня в сон без сновидений! Я не могу спать сам, иначе они снова за мной придут! Я не хочу больше чувствовать эту боль! Песок, он повсюду! Мне больно! Больно! Почему вы этого не понимаете? Стоящие на входе санитары потянулись к смирительной рубашке, которая, вероятно, принадлежала кричащему юноше. Он свалился на четвереньки, отчего стал напоминать настоящее животное. — Гаара, мы с тобой уже говорили об этом. Ты не можешь всю свою жизнь сидеть на нашем снотворном. Ты должен учиться спать сам, — холодно ответил врач. — Но мне больно! — В боли нет ничего страшного. Боль — у нас в мозгу, ты должен научиться её контролировать. Итачи было хотел вставить слово, но его одёрнул рядом сидящий парень. Чуть наклонившись к Учихе, он зашептал: — Лучше не надо. Пейн не любит, когда его перебивают на собраниях. Итачи взглянул на своего соседа, вероятно, ровесника, которого сначала издалека можно было спутать с девушкой из-за длинных светлых волос. Единственный целый глаз смотрел на пластилиновую фигурку, которую он сминал в холенных пальцах. — … ангел меня понимает, — Итачи зацепился за обрывок фразы Гаары. Уже полностью поднявшись на ноги, покачнувшись, он направился на Пейна. — Она поет мне колыбельные, чтобы не было так больно. Она тоже хочет спать, и поэтому наблюдает за спящими. Санитары подхватили Гаару, не позволив наброситься на Пейна. Мужчина, выказывая весь свой скептицизм, косо наблюдал, как бьющегося в припадке Гаару скручивают в белые жгуты, на губах парня запузырилась белая пена, вид которой привел в волнение многих пациентов. Тоби начал раскачиваться взад-вперед и причитать, что он хороший мальчик. Поднялся плач, смешанный с гоготом. Вскочивший на стул Наруто закричал, что он тоже видел ангела. Кто-то выскочил из комнаты, завопив на всю округу. А рядом сидящий блондин подскочил так внезапно, что Итачи подпрыгнул от страха, и запустил пластилиновую фигурку в удаляющихся сотрудников больницы, тащащих Гаару. — КААААЦ! Фигурка врезалась в спину одного из санитаров и упала на пол. Пейн перевел ничего не выражающий взгляд с сиротливо лежащей птички на ее обладателя. Блондин гневно зарычал, вскинул руку, указав пальцем в сторону своего творчества, и гневно вскричал: — Не смей недооценивать мое искусство! Ты думаешь, я шучу? Искусство — это пламенная вспышка экспрессии, которая…!!! Крики неудавшегося подрывника удалялись по мере того, как его тащила из комнаты прибывшая подмога, едва не волоча по полу. Во всем этом шуме и хаосе, Итачи упал со стула и согнулся пополам, заткнув уши. Он готов был поклясться, что сам начинает сходить с ума. Безумие могло оказаться заразным.

***

После ужина Итачи направлялся в общее мужское отделение, когда внимание его привлекло нечто не совсем нормальное в жизни простых обывателей, но вполне привычное для психушки: из-за угла торчала разговаривающая сама с собой задница. И по мере того, как приближался Учиха, голос становился отчётливее, и Итачи узнал его. — Тоби? — Вы видите мою задницу, но не мою тонкую душу, — кокетливо захихикала виляющая задница. — О боже, — все, что на это сказал Учиха, многозначительно покачав головой. — Тоби, можно мне пообщаться с тобой, а не с твоей задницей?  — Моя задница - часть меня, она все знает, как и я, — но задница скрылась, и из-за угла выглянул Тоби, прижавший к маске указательный палец, вероятно, посчитав, что жест выглядит как фильтрующий. — Ты знаешь Учиху Саске? — Ну конечно. Ведь Тоби и сам Учиха. Разве моя задница не выглядит, как типичная Учиховская? Итачи застыл, не зная, стоит ли вставлять свои претенциозные комментарии по поводу того, что он думает о его заднице, но мотнув головой, скорее себе, чем Тоби, на грани вежливого терпения, монотонно процедил сквозь зубы: — Ладно, тогда где Наруто? Наруто нашелся в общем душе, где, чинно расхаживая из угла в угол с пеной на голове и полотенцем на бедрах, мальчуган репетировал свою будущую президентско-императорскую речь. — Наруто, ты знаешь, где Саске? Наруто нахмурился, недовольный тем, что его так беспардонно прервали, и уставился на Итачи злобно-агрессивным взглядом. — Учиха Саске, Наруто, ты ведь говорил о нем сегодня на групповом занятии. — Правда? — и стрельнул хитрым взглядом в сторону. Итачи подошел ближе и, приняв правила местной игры, тихо, чтоб посторонние их не услышали, зашептал: — Я проголосую за твою кандидатуру в президенты-императоры. Засиявший неподдельным счастьем Узумаки, взбил на голове пену, так будто поправил корону и зачесал указательным пальцем в ухе. — Саске совсем отбился от рук, встал на неверный путь, все о своей мести и говорил, начал кидаться на больных и персонал. Я слышал, что он обжег одному врачу лицо так, что у того теперь шрамы, вот его и утащили туда, наверх. — Наверх? — Ага, в башню сектора Б, там живут конченые психи. Типа Хидана Дзимпачи. Оттуда, говорят, больше не возвращаются. Но этот так, местные страшилки. А вообще тут хорошо, раменом даже кормят, — скрестив руки, Наруто пустился в описания гастрономических изысков и даже не заметил, что слушателя его и след простыл.

***

Итачи пытался выкроить тишину. Во время отбоя разгорались настоящие адские пляски из истошных криков, безумного смеха, скребущих невидимых когтей и грохота — больных затаскивали по койкам. Не все любили спать, для кого-то ночь ассоциировалась с девятью кругами ада. Но Учиха с упоением слушал тишину, воцарившуюся через час после отбоя. Он просчитывал варианты, как лучше попасть в корпус для буйных больных. Прикинься он сам конченным психом, его не выпустят на свободу. Проникнуть? Но как? Разве что украсть одежду санитара. Но для этого ему нужно изучить сам замок перед осуществлением замысла. А возможности полностью свободно передвигаться по замку у него нет. Мысли прервала скрипнувшая дверь. На пороге появился высокий мужчина, улыбнувшийся устрашающей улыбкой с обнаженными белоснежными клыками, совсем как у акулы. — Прошу прощения за нарушенный покой, если вы уже отдыхали. Я немного припозднился. Я ваш лечащий врач — Хошикаги Кисаме. — Лечащий врач? — изумленно переспросил Учиха, почти возмущенно. — Орочимару говорил, что я просто пройду пару физиотерапий и попью успокоительное. — Но кто-то же должен их вам выписать и следить за вашим состоянием, — Кисаме подвинул стул к койке и, присев, закинул ногу на ногу, открыв пока еще пустую карту. Со стороны он выглядел беспечным и располагающим к себе, с не сходящей с лица улыбкой и беззаботным тоном ленивого кота, сытого и безынтересного к делам насущным. — Что же, если судить по картине, которую мне описал Орочимару, у вас небольшой нервный срыв. Вы попьете успокаивающее, пока что один раз в день в течение трех дней, а там посмотрим на вашу реакцию. Кисаме протянул таблетку и стакан с водой, который Итачи быстро осушил. — Нам ведь не нужно проверять, выпили ли вы таблетку? Итачи в шутку открыл рот, но Кисаме не стал проверять. — У меня есть к вам вопрос: здесь лечится мой брат. Учиха Саске. Я бы хотел с ним увидеться. — Учиха Саске… — Да, Наруто упоминал, что он находится где-то наверху. — А, Наруто, мы всей больницей с него орем. Он разбавляет наши серые будни. А что до Саске. Да, я помню этого мальчика. Проблемный случай. Кажется, его врачом был один новенький — Какаши, но он уволился, семейные проблемы. Кажется, сейчас его лечит Обито. Но его тоже нет на месте. Но с Саске все должно быть в порядке. Не волнуйтесь. Сейчас он на этаже для буйных. Как ему станет лучше, вам устроят встречу, я вам это гарантирую. Последнее, что увидел Итачи — оскалившуюся улыбку, которая преследовала его всю ночь. Мир закружился сумбурным хороводом, перед глазами поплыло. Голова отяжелела, когда все тело превратилось в пушинку. Итачи уронил голову на подушку, но провалился сквозь и падал. Долго падал в бездну, потеряв счет времени. Он летел, как летают бросившиеся с крыши суицидники — потеряв счет во времени из одного мгновения. И ждала его бездна, сотканная из страха неведения. И в этом падении он слышал истошные вопли, скрип половиц и шорох в стенах. Тревожный топот, что бил набатом по нервным клеткам. Итачи казалось, что он весь обратился в один орган — слуховой. Звуки поглотили его. Звуки просачивались сквозь него, как пронзающие иглы. Он перестал падать так резко, что ему стало больно. Больно, как тому голосу, что верещал откуда-то из-за стенки. Больно! Больно! Картинка перед глазами зарябила, откуда из-за помех, как в сломанном телевизоре, показалась скалящаяся улыбка Кисаме из ровных рядов клыков, она тянулась и сжималась, как в повторе. И голос, голос не прекращал кричать: — Ты ошибка! Здесь ты ошибка! Вакцина 4А! Ты что, не понимаешь! Оскал, говорящий голосом Саске, то приближался, то отдалялся, он растягивался и сужался. Зубы разомкнулись, обнажая нечеловеческую пасть, что тянулась к Итачи. Учиха чувствовал тлетворное дыхание безумного сна, ощущал, как слюна капает на его лицо, но сколько бы Итачи не пытался, не мог ни проснуться, ни пошевелиться. Истошный вопль перекрыл все крики, он шел откуда-то изнутри, и Итачи готов был поклясться, что кричит он. В окно под потолком бились черные птицы. Вороны клевали стекло, трещавщее сеткой паутины. За дверью сопело тяжелое дыхание. Приподняв голову, Итачи казалось, что лежит он прямо перед дверью и видит высунувшийся у порога собачий нос, принюхивающийся так, как принюхивается хищник к льющейся поблизости свежей крови. Рычание рвалось из-за скалившихся клыков Кисаме. И уронив голову на подушку, твердую, как гранит, Учиха ощутил, как боков коснулось нечто острое. Из-под кровати тянулись тени рук со скребущими когтями, вонзающимися в плоть сквозь одеяло, пробирающиеся к больничной одежде, под кожу, к органам, они тянулись к центру, раздвигая все органы, чтобы сжать желудок в кулак. Второй голос донесся издалека, едва досягаемый, непривычно спокойный на фоне душераздирающих воплей, и Учиха цеплялся за него, призывая и притягивая к себе невидимой нитью. С каждым словом различая, что принадлежит он женщине: — Не спи. Не спи, иначе они придут за тобой. Колыбельная из обрывочных фраз принесла призрачное спокойствие, в котором Итачи забылся настолько, насколько позволяло время, и медленно открыл веки. Мигающий свет фонаря с улицы осветил стены напротив, где мигали кровавые следы на стене в форме крыльев. Тень от стены двинулась в его строну, и он понял, что женский голос шел от неё. Но свет погас, или болезненный сон снова сморил его, тьма вновь легла тяжелым пологом. А когда Итачи открыл глаза вновь, в палате уже играл солнечный свет. Желудок пронзила кинжальная боль. Подскочив с постели, Итачи рухнул на пол и сотрясся в рвотных судорогах.