Психоделика любви: Начало

Сигнализация выла, как стонут душевнобольные в ночную грозу. Церберская башня то и дело освещалась мигающими лампочками, включающимися в экстренных ситуациях​. В проблесках света, который исчезал каждую секунду, погружая коридор обратно в родную тьму, мелькали снующие больные — в панике, в возбуждении, в страхе. Итачи пробирался сквозь потные, грязные тела, норовящие утянуть его в живую реку хаоса. Но Учиха вырвался, всматриваясь в искаженные, перепуганные безумные лица, ища брата. Он кричал его имя, звал Саске, вопя на всю округу, силясь перекричать возбужденный гвалт. Подбегал к клеткам-палатам, из-за которых цеплялись чужие пальцы и дрожали незнакомые голоса с потрескавшихся губ. — Саске!!! — Итачи закричал со всей силой, как воет волк в полную луну — с отчаянием быть услышанным собственной стаей. Зажмурив глаза и сжав кулаки. И протяжный крик его разнесся, казалось, по всей башне. На мгновение все стихло, он перестал слышать крики психов, только один слабый голос в этот момент казался для него громче собственного крика. — Итачи? Учиху забила нервная дрожь, не веря собственным ушам, он весь обратился в слух, и медленно обернулся. Он готов был продать Дьяволу душу, только бы еще раз услышать свое имя голосом Саске. — Итачи? — чуть увереннее и громче. Итачи кинулся к решетке палаты в правом углу коридора и, вцепившись в прутья, всматривался в глубину тьмы. — Саске…. Медленные, уставшие шаги, и тени низвергли нечто похожее на человека. То, что увидел Итачи, не могло быть его братом, но говорило оно именно его голосом. Исхудавшее, костлявое сгорбленное тело, из-за плохого освещения походившее на старика, если бы не гладкая кожа и иссиня-черные отросшие волосы, спадающие на лицо. — Братик, ты правда пришел за мной. Медленно, но резко человек поднял осунувшееся лицо с впалыми щеками, потрескавшимися порванными губами, на которых засохла свежая кровяная корочка. Глаза скрывали бинты с кровоподтеками на месте глаз. Если у Смерти мог быть лик, она бы выглядела как Учиха Саске. — Господи, — прошептал Итачи и сполз на колени. В глазах зарябили слезы, заструившиеся долгой, никому не видимой дорожкой по щекам. — Саске, мой глупый маленький брат, что они сделали с тобой. Нет, что я сделал с тобой. Саске со свистом втянул воздух и, сделав резкий шаг вперед, свалился ничком, застонал от боли и, вытянувшись, медленно пополз к Итачи, протягивая дрожащую костлявую руку. — Итачи, это правда? Ангел все-таки услышал мои молитвы? Ты пришел спасти меня? Голос осип от слез, Итачи знал: Саске плачет вместе с ним, но в отличие от его слез горя, это были слезы надежды. — Прости меня, Саске. Прости… Я идиот. Я такой идиот. Горький комок встал поперек горла, не позволяя членораздельно говорить. Итачи выл от боли и обреченности. У него не было сил встать, но он упрямо тянул прутья решетки в разные стороны, будто мог и правда сломать их и вытащить брата на волю. И Учихи не заметили, как голоса психов постепенно стихали, а им на смену пришел юркий, тяжелый топот. Итачи протянул руку сквозь прутья, успев коснуться кончиками пальцев руки брата. Саске сжал ладонь, но поймал лишь пустоту. — Нет! Нет! Нет! Не бросай меня снова! Братик, где ты? Скажи хоть слово! — взревел младший Учиха и заерзал как распластанная лягушка, залегав руками. Он тянул руку к пустоте и не знал, что в рот Итачи засунули кляп и, повалив на пол, скрутили в смирительную рубашку, что старший брат беспомощно, мыча и плача, наблюдал, как Саске хватается за пустоту, стеная и умоляя, чтобы брат взял его за руку. Укол в шею, и Итачи поглотил навязанный ненавистный для всех пациентов Красной Луны сон. Саске поднялся с трудом, не с первого раза, и, боясь вновь потерять равновесие, навалился на решетку, прислонившись к ней лбом. Тяжело дыша, он вслушивался в треклятую тишину, пытался поймать хоть один звук. Вот он. Шаги. Кто-то приближался к его палате. — Итачи? — с надеждой позвал он. — Итачи здесь нет, и никогда не было, — промолвил завораживающий, глубокий голос с хриплыми нотками. Саске сжал прутья, заскрипев зубами, и разгневанно воскликнул: — Он был здесь! Я слышал его голос! Я чувствовал его! — Это лишь твое воображение, Саске. Ты принимаешь желаемое за действительное, ты сам усугубляешь свою болезнь, терзая себя наивными мечтами. — Ты врешь мне, Обито! Итачи был здесь!!! Я знаю это! Из тени вышел мужчина с уродливыми шрамами на правой половине лица. Держа руки в карманах медицинского халата, он остановился на расстоянии, достаточном, чтобы Саске не смог дотянуться до него. — Твой брат бросил тебя, Саске, упек в психушку, и наслаждается жизнью, свободной от тебя. — Ты мне лжешь! — всхлипнул Саске, медленно оседая на колени. — Это правда. Даже несмотря на то, что ты изуродовал мое лицо в момент лечения, я все равно желаю тебе счастья. Я бы не стал тебе врать. — Ты ведь тоже Учиха! Почему? Почему ты мне не поможешь? Выйди на связь с Итачи! С моим дядей Мадарой! Пожалуйста! Я так больше не могу! — Скоро мы вылечим тебя. Потерпи еще немного. Скоро мы придем за тобой. — И взметнув полами халата, удалился в оковы тьмы.

***

Черное перо медленно оседало в свете мигающих операционных ламп. Лампы моргали, как мигает больной, пытающийся отогнать фантасмагорические видения. Казалось, перо повисло в воздухе, но Итачи знал: время в сером мире замедленно. Скучно-серый мир, который описывал Гаара, менялся, окрашиваясь в алый. Операционная лампа скрутилась в круг, представ луной на бескрайнем алом небе, плачущем вязкой капающей на лоб кровью. Перо легло на раскрытые в немом крике губы, проникло внутрь, растаяв горькой смолой. Она заполнила рот, не позволяя сжать зубы — смола застывала, так что не вдохнешь полной грудью. — Сколько ставить вольт? Голоса напоминали помехи сломавшегося телевизора — искаженные и слишком тихие, как шепот соседа за стенкой палаты. — Ставь для начала 40, не хочу поджарить ему мозги в начале третьей фазы. — За то, что он сделал, его бы следовало подключить сразу к седьмой. — Ты так на меня смотришь, будто это я дал им ключи от восточной башни. Скажи спасибо этому придурку Обито с его идиотскими экспериментами. Итачи медленно повернул голову. Полностью ало-прозрачное пространство, центром вселенной которой являлся он — на операционном столе, с зафиксированными жгутами руками. С рядом стоящей капельницей, откуда медленно по трубке к венам бежала кровавая дорожка, заполняющая вены разъедающей болью. Учиха завыл, выгнувшись в спине, но тяжелая рука надавила на плечо, приструнив попытки сопротивления. Он помнил эти голоса. Знал эти изуродованные лица. Нечеловеческая синяя голова Кисаме, что отцеплял иглу от вены. Какудзу с глазами дьявола прикреплял электроды к его груди. Орочимару, медленно настраивающий рядом стоящий аппарат со множеством горящих лампочек и тумблеров. Закончив приготовления, главврач подтянул две продолговатые трубки к вискам судорожно дышащего юноши. — Что…что вы делаете? — полностью осипшим голосом нашел в себе силы прохрипеть Итачи, борясь с парализующей усталостью. Оскаливший подбадривающую улыбку Кисаме развернулся, прижав согнутую руку к груди, и заговорил самым невинным и правдивым голосом, на какой был способен закоренелый садист. — Мы проводим физиотерапию, Итачи. Это всего лишь электросон. — Вводите ему вакцину 3а, — приказал четвертый человек, так и оставшийся инкогнито. — Нет, нет, не надо. Учиха тщетно заерзал, как змея, пойманная в ловушку, способная только извиваться и шипеть на своих обидчиков. Игла пришпорила вену, и луна в пустом небе растроилась, вытянувшись в шеренгу. — Начинайте электрошоковую терапию, — властно приказал неизвестный. Сотни невидимых игл вонзились через виски, точно пущенная в голову пуля: они пробирались к самому мозгу, кусая и разрывая черепушку на части. В глазах каскадом, словно бенгальские огни, сверкали искры. Крик, доносящийся из потаенной глубины, разрезал перевернувшийся вверх-дном кровавый мир, полный боли и отчаяния. Но крик переглушило тревожное карканье воронов. Вестники смерти, как настоящие ястребы, рассекали в небе, ожидая наживу, чтобы разорвать её в клочья, испить её смешавшихся с кровью слез. Одна птица кружила над Учихой и, тревожно забив крыльями, приземлилась на живот пациента, наклонила голову вбок и запрыгала на тонких спичечных лапках. Клюнула на пробу в обнаженный торс. И будто поднесенный ей дар пришелся по вкусу, принялась шустро склёвывать кожу, вырывая по маленькому кусочку. Кусочек за кусочком. Пачкая крылья кровью, которая привлекла десятки парящих птиц, ринувшихся к кричащему в агонии Учихе. Перья лезли в рот и нос, резали глаза, бьющиеся крылья исполосовали лицо как лезвие скальпеля. Итачи превратился в одну большую изодранную кровоточащую рану. С выклеванными глазами, с вырванным одним проворным клювом языком, с пробитыми органами, ошметки которых глотали ненасытные птицы. Крики больше не звучали сопровождающей музыкой. Итачи устал кричать как живой мертвец, тело которого еще не осознало свою смерть; он дергался в судорогах, запрокинув голову, и сжимал зубами фиксатор, пока Кисаме выжимал новые 40 вольт. Стрелка опустилась к нулю, и выгнувшееся тело обмякло, как точкой кульминации прозвучал глухой хрип. Итачи уронил голову на бок, остекленевшие глаза смотрели вникуда. — Что же, я был не прав. 3 фразу он, по крайней мере, пережил, — ворчливо процедил Какудзу, поймав на себе ехидный с проблесками гордости взгляд Хошикаги. Кисаме потянулся к фиксаторам, чтобы отцепить путы от рук Учихи, но кисть врача грубо перехватили. Некто стоял прямо позади Итачи, но у юноши не было сил даже поднять голову, он тупо смотрел в кровавую пустоту, слушая карканье ворон вместо бешено колотящегося сердца в груди, которое выклевали, не оставив даже маленького ошметка. — Вкалывай вакцину 3б. — Нельзя, — воскликнул Орочимару, грозно подняв руку. — Нельзя. Нельзя мешать сразу два препарата. Ты что не помнишь, что было с объектом 15? Мгновенное внутреннее кровотечение. Мы не можем разбрасываться материалом направо и налево. — Твой материал сует нос туда, куда не следует. Вкалывай, — безапелляционно приказал неизвестный. Кисаме растерянно застегнул фиксатор обратно, Орочимару, злобно заскрежетав зубами, резко развернулся, взметнув темной копной волос, и направился к шкафчику, где хранились все пронумерованные вакцины. Учиха больше не слышал стаю голодных птиц. Мир вокруг принял очертания процедурного кабинета с едким запахом медикаментов, с бело-серым кафелем стен, с операционными лампами, слепящими глаза. И надвигающийся шприц к левой руке. — Итачи, — медленно нараспев позвал высокий детский голосок, неестественно дружелюбный и писклявый. Он слышал его уже. Однажды. Это больное видение. Страшно открыть глаза. Жутко ощущать, как по тебе передвигаются маленькие игрушечные ножки. Но Учиха открыл глаза. Остро наточенное лезвие ножа сверкнуло в искусственно-слепящем свете. — Время играть, Итачи, играть! Играть! Поиграй с зайкой!!! Истерично заверещавший игрушечный заяц обрушил десятки ударов по грудной клетке, захлебывающегося в крови Учихи. Кровавые пузыри запенились на губах, перемешавшись со слюной. Припадочный смех и сотрясающаяся игрушка, вонзающая нож в кровоточащее месиво — последнее, что увидел Учиха перед тем, как женская рука схватила завизжавшего зайца за шею. Сознание покинуло Итачи, чье тело теряло вес с каждый секундой. Больше он не чувствовал боли. По крайней мере, физической.

***

Боли больше не было. Только невидимые шрамы, исполосовавшие всю душу, которую Итачи всегда считал здоровой. Но сейчас, лежа в своей палате, где играли утренние предрассветные лучи солнца на стенах, он не мог уже сказать, где явь, а где фантазия. Где его кошмары, а где бьющая под дых правда. Что есть Красная Луна? Что есть настоящая боль — физическая или душевная? Спит ли он по ночам или бодрствует в страданиях? Одно Итачи знал точно: он больше не может оставаться в Красной Луне. Он должен немедленно забрать Саске и бежать из треклятого санатория Сатаны, где властвуют черти. Дверь противно заскрипела, приводя пациента в чувство. Не поднимаясь с койки, Учиха встретил добродушного, улыбающегося Кисаме пустыми, ничего не выражающими глазами, заплывшими от слез. — Доброе утречко, Итачи. Как себя чувствуешь после прогулки по темным коридорам восточной башни? — Как я себя чувствую? — по слогам повторил Учиха и отвёл взгляд к потолку. Моргнул. Кисаме подвинул стул и присел рядом, с любопытством и озорством наблюдая за легким ступором пациента. Если Хошигаки и ожидал услышать нечто безумное, то к этому он не был готов: Учиха с лихой резвостью подскочил с койки и, схватив Кисаме за грудки, повалил на пол, со всего размаху врезав в челюсть. — Как я себя чувствую?! Как я себя чувствую после того, как вы пытали меня? — взревел Итачи нечеловеческим воплем, продолжая наносить безжалостные удары. От неожиданности Кисаме пропустил несколько ударов, которых хватило, чтобы ему расквасило лицо. Он попытался оттолкнуть взбесившегося Учиху, но тот с невероятной силой, вцепился в его шею. — Сейчас ты прочувствуешь на себе, ублюдок, как я себя чувствую! Вбежавшая охрана подхватила Итачи подмышки и, повалив на койку, принялась скручивать в смирительную рубашку. Но Учиха вырвался и ринулся на выход. Остановил его удар электрошокером от подоспевшего на шум Пейна.

***

— Учиха Итачи. Итачи не хотел возвращаться. На грани чего он скользит на это раз, над чем смеялся впервые дни? Ему дали легкую пощечину, но достаточную, чтобы привести в чувство. Когда Учиха открыл глаз, расфокусированный взгляд бегал по размытому ярко-оранжевому пятну. В нос ударил резкий запах нашатыря. И откашлявшись, Итачи помассировал переносицу, глубоко задышав. — Кажется, приходит в себя, — шипящий ехидный голос. Орочимару. Итачи едва не сорвался с места, чтобы накинуться на этого ублюдка, но на плечо резко надавили, призывая сесть. И Учиха вновь поднял взгляд на сидящего напротив лечащего врача Дейдары — Пейна. Рыжее пятно с пирсингом, с холодным расчетливым взглядом расплавленной стали, ни одной эмоции на лице, будто выточенный из гранита человек. — Вы меня понимаете, Итачи? — Да… — Вы понимаете, что натворили? Мало того, что вы проникнули на запрещенную территорию, и втянули в это моего пациента, так вы выпустили тяжело буйных больных. Хидан Дзимпачи убил двух медбратьев и одного пациента, второй тяжело ранен. Вы осознаете свою вину? Слова Пейна не имели значения, что-то нравоучительно-пустое о том, что он нарушил порядок, выпустил психа Дзимпачи, который угробил парочку пациентов и медбратьев, пытающихся его скрутить. Итачи было все равно, он пытался сфокусировать взгляд на нечто неуловимом, за спиной Пейна. Что-то или кто-то. Он моргал так часто, что глаза заслезились, и наконец-то поймав эфемерный лик, поднял взгляд выше, застыв, задрожав, затаив дыхание. Вспомнив сотни баек, забыв все слухи и сплетни. Смотрел в теплые карие глаза, излучающие понимание и любовь ко всему живому и, быть может, неживому. Пирсинг, как и у жуткого врача, но только под пухлой нижней губой, синяки под глазами, на удивление украшающие, гармонирующие с фиолетовыми коротко стриженными волосами. Пейн говорил, смотря пристально в глаза Учихи, что смотрел за его правое плечо в пустоту, в которой будто увидел пришествие пророка. Учиха Итачи смотрел на сидящую на столе, подогнувшую ногу в колене девушку. — Кто это… — А? — незнакомка вытянулась и, удивленно выпучив глаза, показала на себя пальцем. — Ты меня видишь? — Ну да, — ответил Учиха. Пейн замолчал, переглянувшись с коллегами. Учиха даже не заметил, что оказался в конвое элиты Красной Луны. Орочимару, Какудзу, Кисаме, который, к слову, потирал заклеенный пластырем разбитый нос. Даже секретарь Кабуто присутствовал, размешивая сахар в чае для своего начальства. — Ты вообще слышал, о чем я говорил? — нисколько не рассерженно спросил Пейн. — Нет, — честно ответил Учиха, полностью сосредоточенный на лице часто моргающей незнакомки. Она соскочила со стола и подошла чуть ближе, но не обогнула Пейна, наклонилась, опершись ладонями о колени. — Ты наконец-то увидел то, что не желал видеть. — Этот голос он уже слышал. В своих снах, ласковый мелодичный женский голос. — У вас девушка за спиной. Пейн обернулся, но никого не увидев, переглянулся с коллегами, не скрывающих ехидных улыбок на такое замечание. — Здесь нет никаких девушек. Как же нет? Итачи видел её даже отчетливее, чем их всех! — Но я вижу её! Она смотрит прямо на меня! Вы издеваетесь надо мной? Вы специально это, да?! —Учиха подскочил, даже Какудзу не смог удержать его на стуле. — Специально пригласили её сюда и строите из себя идиотов, что не видите её, чтобы выставить меня сумасшедшим! Орочимару кашлянул в кулак, подавив рвущийся смешок. Незнакомку будто спугнул крик, она сделала шаг назад, еще и еще, направляясь к стене. — И? Где же твоя девушка? — все же спросил Орочимару не без издевки. — Вот она, у стены! — как невоспитанный ребенок Итачи указал на стену пальцем, к которой подошла спутница его кошмаров, но прикоснувшись к ней, она исчезла, а на стене отпечатались кровавые разводы в форме крыльев, медленно исчезающие, как следы на снегу. — Прости, лично я никого не вижу, — искренне сожалеющим тоном посетовал Кисаме и снова потер пострадавший нос. — Нет, — прошептал Учиха и упал на стул, смотря на стену как огорошенный. — Это наверняка все галлюцинации после шоковой терапии. — Шоковой терапии? — возмущенно переспросил главврач и, взяв приготовленный Кабуто чай, отпил горячий напиток, подойдя ближе. — Вы притащили меня в кабинет 99, я видел эту цифру. Ввели мне в вену какую-то дрянь, подключили провода к моим вискам и били током. Я видел это все, вороны клевали мои легкие, а зайка-убивайка потрошил меня. — Итачи говорил это монотонным безжизненным голосом. — Прости, Итачи, но в кабинете 99 лежат одни тряпки да швабры. Тебя никак там не могли бить током, учитывая, что шоковую терапию не проводят уже с года так 90. — Ты лично подключил меня к аппарату!!! — взревел Учиха. — Может, мы пройдем к кабинету 99 прямо сейчас? М? — Орочимару интригующе поднял бровь. Итачи подорвался с места, но, не позволив надеть на себя смирительную рубашку, в конвое охраны прошел со всеми врачами к 99 кабинету. Да, именно эту дверь он увидел. Он толкнул её уверенно, без сомнений, для того чтобы познать самое глубочайшее разочарование в жизни. Он засомневался в собственной адекватности. Ведь 99 кабинет представлял из себя маленькую кладовую с ведрами, швабрами и тряпками. — И? Где же именно я тебя подключал? Рядом с этой шваброй или этой? — издеваясь, Орочимару подхватил одну из швабр. Но Учиха попятился назад, усталость разливалась по всему телу, он готов был заплакать, но сдержался, позволив увести себя обратно в кабинет, усадить на тот же стол. Пейн единственный не пошел с ними, сидя в той же вытянуто-напряженной позе. — Плохо дело, кажется, наш сумасшедший… — но главврача перебил раскатистый злобный хохот. Согнувшись в три погибели, Итачи схватился за голову, хохоча как умалишённый. Он не сумасшедший, нет, он видел девушку, над ним проводили экскременты! Все это правда! Это реальность! Это не может быть кошмарами! Не мог он как Гаара заплутать между явью и иллюзией. — Я не сумасшедший! — отчеканил он по слогам, рыкнув в конце. — Не сумасшедший? — беззлобно, но с насмешкой спросил Орочимару и, встав рядом с Учихой, указал на перебинтованное запястье. — Вы порезали себе вены, потому что вам приказал голос. — Нет! Нет! — ретиво закачал головой Учиха, затопав ногами. — Я сказал это, чтобы проникнуть в клинику и найти Саске! И забрать его из этого дурдома! — и подскочив вытянул трясущуюся в припадке руку. — Ты гребанный пидор! Я знаю, что ты насиловал Саске! И не только его! Но и меня! — Итачи напоминал сорвавшуюся с поводка бешеную собаку, только Какудзу, перехватив юношу, смог спасти своего коллегу как минимум от выбитого зуба. Орочимару передернуло как от пощечины. Он нервно засмеялся и пробежался взглядом по присутствующим, пожав плечами. — Что за чушь? Но Пейн поднял на Орочимару тяжелый взгляд, от которого главврач, будто начальник здесь не он, пристыженно понурил голову, нервно прочистив горло. — А ты, — Итачи вырвался из хватки Какудзу и пошел на отступающего от него как от прокаженного лечащего врача, — Ты, Кисаме, травил меня лекарствами, чтобы меня глючило! Со мной все было в порядке, пока ты не стал пичкать меня этой дрянью! Кисаме, отступая от Учихи, не прерываясь строчил в его медкарте, состроив понимающую рожицу, качая головой и кивая, мол, да, каков он, оказывается, подлец! — Вы все здесь больные на голову! — очертив круг рукой, Итачи едва не задохнулся от собственного крика и душащих слез. — Это по вам психушка плачет, а не по мне! — Итачи… — Орочимару с самым альтруистическим порывом прикоснулся к плечу Учихи с нежностью и состраданием. — Не прикасайся ко мне, или я убью тебя!!!! — заверещал истерично Учиха, и его забило в нервных судорогах. Орочимару примирительно поднял руки, и сделал шаг назад, тут же официально обратившись: — Как видите, господа коллеги, нервный срыв перешел в новую стадию — навязчивую идею. Навязчивая же идея привела к галлюцинациям. А вы прекрасно, понимаете, что это означает. — Шизофрения, не иначе, — пискнул Кисаме, продолжая описывать историю болезни в карте. — Учиха Итачи выпустил Хидана, чтобы создать хаос, и сбежать с кем?.. С умершим братом, — помпезно провозгласил змеюка, подняв указательный палец. — Что? — Итачи точно молнией поразило, окатило ледяной водой, он терял опору из-под ног. Его повело в сторону, и схватившись за стол, он пытался подавить приступ паники. — Нет, нет, нет! — Итачи, вы знаете, почему попали в эту клинику? — Орочимару подошел так близко, что Учиха чувствовал его дыхание на своем лице. — Вы порезали себе вены через день после того, как я сообщил вам о том, что ваш брат покончил с жизнью. — Нет! Ты врешь! — прорычал Итачи и плюнул в лицо Орочимару. Мужчина механически отер плевок рукавом и тяжело выдохнул. — Вы все! Гребанные больные уроды! Вы пользуетесь тем, что люди здесь беззащитны! Это вас нужно лечить, а не меня! Мой брат жив! Вы все сами твердили мне это! Что он восточной башне! — Кабуто, вызови охрану, и приготовь двойную дозу…. — Слушаюсь. Все развивалось как несмешная шутка, страшный сон, бред сумасшедшего. Итачи всегда считал себя умнее и проворнее других, он никогда не надеялся на других, полагаясь только на себя. Он был уверен, что держит свою жизнь только в своих, пускай и молодых, но цепких руках. Но сейчас он оказался зрителем собственной судьбы и беспомощно наблюдал со стороны, как медленно идут на него накаченные дородные мужчины, как смирительная рубашка стягивает его тело словно вторая кожа. Даже собственный крик казался фоновым шумом плохо поставленного спектакля. Он никогда раньше не кричал. Никогда не плакал, как здесь, в «Красной Луне», а сейчас глаза застилала пелена жгучих слез от бессилия, обиды и унижения. Учиха не знал раньше, сколько силы и жажды свободы в его теле, чтобы сопротивляться, извиваться и биться в чужих руках. — Отведите больного в палату, — приказал Орочимару и, подхватив принесенную Кабуто инъекцию и шприц, оставил Кисаме в кабинете, где тот черным по белому в официально открытой медицинской карте пациента номер 60 закончил описывать картину болезни с окончательным диагнозом. Шизофрения. — Я не один! Я не один! Я соврал! Я живу не один! У меня есть близкие! Пациенты выглядывали из-за углов, кто боязно уносился прочь, кто с любопытством выходил в коридор, наблюдая, как по полу волокут извивающегося пациента в смирительной рубашке. Лицо его полностью закрыли черные пряди из растрепанного хвоста. — У меня есть дядя! Учиха Мадара! Он будет искать меня и Саске! Вас всех засадят в тюрьму! Учиху затащили в палату и бросили на койку. — На живот или на спину? — спросил медбрат у вошедшего Орочимару. — На живот. Вытащив Итачи из рубашки, его закрепили фиксаторами за руки и ноги, так что он мог только дергаться и вопить. — Кабуто, Обито в курсе? — как можно тише спросил главврач, пока закрепляли Учиху. — Возможно, он частенько таскался все это время с Тсукури и Учихой, — также шепотом ответил правая рука. — Нужно выяснить, что он думает по этому поводу. Найди его. И проконтролируй, чтобы Мадара-сан никогда не узнал об этом маленьком инциденте. — Слушаюсь. — Оставьте нас, — жеманным жестом Орочимару указал всем присутствующим на дверь. — Дальше я справлюсь сам. Когда двери закрылись, Орочимару стряхнул волосы за спину и, положив инъекцию на прикроватную тумбу, принялся распаковывать шприц. — Значит, я тебя насиловал? Итачи молчал, у него сел голос, чтобы отвечать. Он лишь тяжело и сипло дышал, глотая слезы и сопли, исподлобья смотря, как ублюдок заправляет шприц. — А я-то старался быть нежным. Даже следов на тебе не оставлял. Но придется для сравнения показать, что такое настоящее насилие. — И резко содрал больничные штаны вниз, оголяя ягодицы. — Нет! Не смей меня трогать! Не оставляйте меня с ним! Кто-нибудь! Внутримышечный укол, едкий смех, ледяные пальцы на оголенной коже и звук расстёгивающейся ширинки. Итачи стиснул зубы, закрыв глаза, предпочитая кошмары реальности.

***

Итачи не спал. Слушал крики и бормотания умалишённых, не замечая, что и сам бормочет, что он не сумасшедший, что Саске жив, что все это не правда и просто страшный сон. Нет никакой Красной Луны, они с братом дома, родители живы. И они счастливы. Нет никаких фаз, вакцин и раздирающей боли в анусе. Нет никакой палаты, где единственный источник света из маленького окошка под потолком, куда бьются ветки. Итачи лежал на спине, смотря на пляшущие тени на стене. Орочимару все-таки перевернул его и отстегнул. Теперь он понимал Саске, узнав, что такое вкус спермы во рту. Саске был не прав. Молоко в столовой намного лучше, пускай оно немного и прокисшее. Тень в виде крыльев отделилась от стены, двинувшись в его сторону. Учиха зажмурился, хватит с него галлюцинаций на сегодня. Кровать прогнулась, наверняка он сам просто пошевелился. Или ему показалось. Психам вечно что-то кажется. Например, когда открываешь глаза, а над тобой нависает, опершись ладонями о простыни, молодая девушка и пристально-пристально смотрит в глаза. — Ты правда меня видишь, Учиха-старший? — Да, — устало прохрипел Итачи, ему уже надоело удивляться. — Ты ангел? — Мое имя Конан Хаюми. И я покончила с собой десять лет назад. Приятно познакомиться.