Психоделика любви: Начало

Десять лет назад Конан Хаюми покончила с собой, не осознавая, что свела счеты с жизнью не только своей, но и чужой. Небо не плакало: висело хмурой тучей, закрывшей звезды и луну, погрузившей тихий дворик спального района в черное одеяло. Яхико не знал, сколько простоял на балконе, сжимая перила и смотря в одну точку. Где-то там, внизу, так далеко и одновременно близко лежало тело. Тело близкого человека, которого он не смог спасти. Даже не пытался. В прострации и исступлении, покачиваясь из стороны в сторону, молодой человек вернулся в комнату, позвал свою девушку по имени. Но Конан не откликнулась. Даже Нагато не было на месте. Не дождавшись лифта, Яхико медленно брел по ступенькам, глядя, как одна ступень сменяется другой. Он так и смотрел бы в одну точку, но лестница закончилась, и в лицо ударила холодная пощечина ветра, пропитанная запахом смерти. В свете уличного фонаря, на смертельный огонь которого летели суицидники-мотыльки, Конан выглядела поистине прекрасно. Красный ей всегда шел; Яхико заметил это еще в школьные годы, когда они учились в одном классе. Но сейчас красного казалось слишком много. Точно бархатная простынь, кровь растянулась под вывернутым в неестественной позе телом: руки и ноги распростреты, словно у поломанной тряпичной куклы. А грудь поднимается и опускается вниз под нажимом бледных рук Нагато. — Нагато… Нагато не слышал ни Яхико, ни трещащего уличного фонаря, ни доносящейся музыки с кафе в другом конце двора. Он продолжал делать массаж сердца и вдыхать в ледяные губы собственный кислород, как учили еще на первом курсе. У него даже была пятерка по оказанию первой помощи, и вот наконец-то его бестолковые знания пригодятся, чтобы спасти любимого человека. Но Конан не шевелилась, лежала с закрытыми, как в глубоком сне, глазами, и при каждом толчке рук юноши, под её раздробленной головой раздавался шмякающий тошнотворный звук. — Нагато, — прохрипел Яхико. Он не понимал, от чего ему хотелось плакать и кричать больше. От того, что видит мертвое тело любимой девушки или что его лучший друг упрямо пытается вернуть к жизни труп?.. Нет. Душа его наполнилась тягучей ревностью. Несмотря на смерть Конан, он был даже взбешен при виде картины, на которую сам не был способен. Неужели между Нагато и Конан могло что-то быть? То, что он не замечал все эти годы, прямо перед его носом… — Нагато, прекрати! — взревел Яхико, взмахнув рукой и зажмурив глаза. Наконец-то оскорбляющий звук из свиста чужого дыхания рот в рот прекратился. Медленно он открыл глаза и вздрогнул, попятившись назад. Неистовая боль пронзила сердце, а виски словно прошила длинная иголка. Сидящий на коленях Нагато, приподняв тело Хаюми, крепко прижимал её к груди, пустым и одновременно бешеным взглядом смотря на приятеля. Он уронил голову на бок, прижавшись к лицу мертвой девушки, и, не брезгуя ошметками из крови и мозга на затылке, приглаживал спутанные синие пряди. — Яхико, Конан, кажется, наконец-то уснула. Это ведь хорошо? Теплый карий взгляд задрожал, расширившись в правдивом ужасе, и задрожав всем станом, парень схватился за голову, издав на всю округу истошный вопль. Яхико наконец-то дождался дождя. На похороны небо не поскупилось слезами, которые он не мог позволить себе — знал, что он не имеет права сломаться. Нагато уже сломался, не переставая плакать даже во сне. Он ни разу не обвинил Яхико в смерти Конан, зато Яхико корил себя каждую минуту. Но есть ли смысл в самобичевании и пустых обвинениях? Мертвых уже не вернуть. А сейчас у него остался друг, которому нужна твердая опора, чтобы пережить общее для них горе. И Яхико положил руку на плечо дрожащего Узумаки, сотрясающегося в очередном порыве слез над могилой Конан. — Нагато, давай постараемся как следует, закончим университет, станем лучшими психиатрами и откроем свою клинику, чтобы помогать людям. Чтобы больше никто не причинял боль своим близким, будем стражами их кошмаров, — и как можно увереннее улыбнувшись, ведь улыбка эта была единственным проблеском света, протянул руку Нагато. Узумаки прекратил плакать: взглянул на протянутую ладонь, поднял холодный, стальной взгляд серо-голубых глаз на друга. И, неуверенно улыбнувшись, яро закивал, закрепив их клятву рукопожатием. Они создадут место, где станут стражниками чужих кошмаров, чтобы спасти чужие души от боли, ведь самую близкую они уберечь не смогли.

***

Мертвенно-стальной взгляд серо-голубых глаз не выражал ни единой эмоции на бледном пирсингованном лице Пейна. Выкованное из истинной боли, которую он видел в искаженных лицах не одного десятка пациентов Красной Луны. Выточенное из не одной сотни криков, которые он пропустил сквозь свое сердце, привив тем самым душу от сострадания. Не пробрал его и этот крик. Истошный вопль, какой может издавать горящий заживо человек. Или же выгнувшееся тело в закрытой барокамере, начиненное проводами от пяток до макушки. Оно билось в судорогах, ломало костяшки пальцев до крови о противоударное стекло. А его глаза, давно изувеченные шестой фазой, были надежно перевязаны пропитанным кровью бинтом. Стоящий у аппарата Обито опустил рычаг, понизив отметку подаваемого тока на экране машины до нуля. Прислонившийся к стене Орочимару нервно кусал нижнюю губу, то и дело бросая косые взгляды на Пейна. Агонизирующее тело застыло и резко рухнуло, издав хруст, характерный для дробящихся костей. Стекло поддалось в сторону. Орочимару нехотя медленно подошел к испытуемому и посмотрел на часы, проверяя пульс. — Мертв. — Пациент номер 45 Учиха Саске, смерть наступила в ходе 7 фазы, — подвел итог Обито, скупо чиркнув в медкарте строчки, послужившие эпитафией. — Я могу забрать его тело? — спросил Орочимару, и не понятно, кому именно был обращен этот вопрос. Обито издал судорожный вздох: согнувшись пополам, схватился за пронзенную невидимыми иглами голову и протяжно зарычал сквозь зубы. — Опять его клинит на «Тоби»? — Орочимару скривился, и, не выпуская руки Саске, передернул плечами, наблюдая за страданиями коллеги; которые, к слову, его не особо трогали. — Делай, что хочешь, чертов извращенец. Меня это не касается, — пробасил Пейн. Не обратив внимания на Обито, он направился прочь из башни. Тяжелая жизнь, тяжелые будни, не менее тяжелая ответственность. Его ждал собственный пациент. Врач Красной Луны уверенной твердой походкой пробирался по пустому коридору клиники, по которой разносилось эхо его шагов. Вот и кабинет номер 99. Пейн прошел внутрь, навернулся на стоящую рядом швабру, чертыхнулся, откинув её в сторону и нащупал маленькую, едва заметную ручку, после чего толкнул потайную дверь внутрь. Посреди кабинета, где уже не раз приходилось побывать Учихе Итачи, на операционном столе лежал Дейдара, борющийся с насильственным сном. — Ну что, Дейдара, ты не послушал меня. А не послушные дети в наказание получают боль. Много, очень много боли. Последнее, что помнил Тсукури — это воплощение безумия и жестокости в лице Хидана, тупую боль в голове, шум и гам. Теперь же все заполняла непривычная тишина. Тишина, за которой последовал претенциозный надменный голос: — Твое искусство ничто. Подрывник подскочил с места и едва не навернулся о собственную кровать в доме, который он ненавидел и из которого сбежал. Он убегал и сейчас; прочь от треклятых стен, прочь, мимо лиц, на которых читалось то, что он ненавидел больше всего в этой жизни. Он искал выходы из кабинетов школы, откуда его выгоняли год за годом. По пескам дворов, по зелени парков. И всюду люди оборачивались, хихикая и шушукаясь, и везде он слышал свое имя в этом непритворном саботаже. — Это Дейдара. — Эта бездарность. — Он правда считает это искусством? — Бедные его родители. — Что за урод. — Он опасен для общества. — Когда его уже посадят? — Что он здесь делает? — Я не хочу, чтобы мои дети росли рядом с этим чудилой. Безликие лица вытянулись в шеренгу, а их эпицентр — Дейдара Тсукури, беспомощно затыкающий уши, пытающийся заглушить шепот и тихие смешки, которые были громче любого крика. Этот противный скользкий холодок по его спине из чужих слов, которые он слышал из года в год. Почему они не признают его? Что он сделал им? Разве они не видят? Не видят? Он гений нового мира! Он создатель, а не разрушитель! Все они слепцы и глупцы! Но он не может сбежать от криков глупцов. Их много — он один. Толпа права — он не прав. Сто слов против одного. Как сотни залпов выстрелов против одного маленького взрыва. Но этот взрыв когда-нибудь будет сиять ярче сотни одновременных выстрелов! Его взрыв — один единственный и истинный! И Дейдара взорвал их всех. Устроил свой крик души, который прозвали терактом, прямо в университете. И брызги крови раненных стекались к его ногам, образуя одно кровавое пространство. Небо свернулось спиралью, представ алой луной, на которую смотрел беспомощно Тсукури, запрокинув голову. — Ты самая тривиальная никчемная бездарность. — раздался самый первый голос, от которого по спине закусали мурашки. Подрывник медленно обернулся, чтобы столкнуться взглядом с Учихой Итачи, взирающим на него с невидимого пьедестала сверху вниз. И взгляд этот воплощал самый сокровенный страх парня — презрение. Кабинет наполнился истошным воплем пациента. Пейн отключил подачу вакцины из капельницы в вену, и Дейдара, захлебываясь слезами и запузырившейся на губах слюной, уронил голову на бок. Пейн, опустив ладони по обе стороны от головы Тсукури, судорожно вдохнул и выдохнул, размял шею и прошипел, так, словно боль, испытанная Дейдарой, прошила его сердце. — Давай, Дейдара. Не сдерживайся. Познай же истинную боль «Красной луны». Можешь кричать, твои крики никому не причинят боли.

***

Что значит «быть психически больным»? Насколько опасна шкала этого «сумасшествия»? И как определить сумасшествие? По способности видеть то, чего не существует? Смотреть на мир по-другому? Жить не ради ценностей нормальных людей? Говорить не так, как положено? Итачи не знал. И это случилось с ним. За одну неделю пребывания в психиатрической больнице «Красная Луна» он стал психически больным. Но, быть может, и был всегда, а здесь ему всего лишь раскрыли глаза на истину. Забившись в изголовье кровати, поджав к груди колени, он уже полчаса непонимающе смотрел на сидящую напротив девушку. Слишком реальную для призрака, стоит сказать. Непохожую на мертвеца, который покончил с собой 10 лет назад. Естественно-бледная, с такими человеческими синяками под глазами от хронической бессонницы, будто фиолетовые тени рассыпались с верхнего века. С реальным голосом. Одетую в непонятно что; можно было подумать, что она подскочила с кровати поздней ночью и, в одной ночнушке и на босу ногу, нечаянно забрела в психушку. И у призраков не может быть пирсинга под нижней губой. Итачи хотелось протянуть руку и вытащить винтик, чтобы убедиться в этом раз и навсегда. — Ты смотришь на меня так уже полчаса, — констатировала факт Хаюми. — Я жду, когда меня отпустит. — Я не галлюцинация препарата, который в тебя вкололи. — Нет, галлюцинация. Сумасшедшие видят их постоянно. — То есть, тебе легче поверить в то, что ты сумасшедший, чем в то, что я мертва? — закатив глаза, огрызнулась беззлобно Конан и тоже поджала под себя колени. — То есть, ты хочешь сказать, что ты призрак, который покончил с собой в этом замке? — Нет, я сделала это в другом месте. — Тогда что ты здесь делаешь? — Я привязана к этому месту из-за одного человека. — Какого человека? — Не могу сказать, пока ты не начнешь в меня верить. — По-твоему, я сейчас разговариваю сам с собой, если не верю в тебя? — Ты считаешь, что я твоя галлюцинация. Так что со стороны психиатрии ты сейчас говоришь сам с собой, потому что не веришь в меня. — Но если сейчас кто-нибудь зайдет в палату, то он увидит, как я беседую с девушкой или с самим собой? — Смотря кто зайдет, — и пожала плечами, бросив короткий взгляд на дверь. — Персонал точно не увидит. Они не хотят видеть. А некоторые пациенты врут, что видят меня, чтобы «не отбиваться от коллектива». Например, как Наруто. — Выходит, ты все-таки Ангел? — Да, меня почему-то так называют. — Может, из-за тех кровавых крыльев на стенах? — Может быть. — Так к кому ты привязана? — А ты в меня веришь? Итачи механическим движением подхватил подушку за спиной и запустил ею в свой глюк. Подушка прошла сквозь девушку и приземлилась на полу рядом с дверью. — Пиздец, я свихнулся, — подвел итог Итачи и, закрыв лицо руками, заржал в голос. Такой смех он слышал не раз из палат других больных, а теперь и сам заразился безумием, точно инфекцией. Даже симптомы те же. Конан — само монашье терпение — наблюдала за сотрясающимся юношей и, было, с тоской в глазах потянулась к нему, но одернула руку, едва до его лица оставалось чуть больше пары сантиметров. — Я сумасшедший. — Ты не сумасшедший, Учиха Итачи. Если следовать твоей логике, я тоже сумасшедшая, если верю в то, что я призрак, как и в то, что ты видишь в меня. Быть может, наша взаимная вера или взаимное безумие породили меня, аморфную надежду в твоем разуме. Это так похоже на религию, согласись?.. — Я сумасшедший, — продолжил настаивать Итачи, сжимая в пальцах сальные черные пряди — один рывок, и он вырвет их с корнем. — Я видел вещи, которых не существует. Я выдумал, что меня пытают, когда в 99 кабинете лежат только швабры. — Повторюсь еще раз, Учиха-старший. Ты не сумасшедший. В 99 кабинете действительно хранятся швабры и ведра. Однако за всей этой провизией, в стене, находится дверь, которая и открывает вход к кабинету шоковой терапии, где Орочимару любит проводить «процедуры». Все, что ты видел, одновременно правда и неправда. Но ты не псих. Также, как и большая половина обитателей этой клиники. Многие из них жертвы обстоятельств, персоны нон-гранта, свидетели, которых устранили, не убивая. И лишь небольшая кучка из них пришла сюда уже с готовой болезнью, и ты не из этих ребят. — Ты сказала, что покончила с собой, — совладав с истерикой, Учиха глубоко вдохнул и выдохнул. Судорожно помассировал веки. Он не желал смотреть на «Конан». Все еще упрямо принимая её за свою галлюцинацию. — Зачем ты это сделала? — Во имя любви. — Это связано с тем человеком, к которому ты привязана? — А ты веришь в меня? Итачи поднял взгляд, как у побитой собаки. Конан была слишком милой для кошмара, слишком терпеливой для человека. Сидела, поджав коленку, как тогда на столе Орочимару, и пристально смотрела в глаза, расфокусировано бегающие по её стану. — Ты назвала меня Учихой-старшим, — озарение пришло к Итачи, как подступающая волна на берегу моря, предвещая о шторме. Он дёрнулся, затрепетал и, попытавшись унять судорогу, схватился за правую руку. — Верно. Саске говорил о тебе. Дыхание сперло, когда сердце заклокотало в истерзанной груди. С тупой отчаянной надеждой взглянул Итачи на поднявшуюся Конан, что с тоской устремила взгляд на высокое решетчатое оконце под потолком. — Саске? — нашел в себе силы произнести имя любимого брата Итачи и, уняв подступающие слезы, прошептал: — Ты говорила с моим братом? — Да. Я была рядом с ним все это время, пока он находился «здесь». Он был так несчастен и очень обижен на тебя. По правде говоря, я представляла тебя по-иному из его рассказов. Он говорил, что ты бросил его, сбагрил в психушку, потому что никогда не любил его и считал обузой. Ему не хватало родителей, он был очень зол на весь мир, и не знал, куда деть это разъедающее чувство, пожирающее его изнутри. Он хотел помощи, кричал о ней всей израненной душой. Но вместо помощи, попал в обитель таких же кричащих душ. Итачи скривился, зажмурился и отвернулся от отвращения к самому себе. Ему было страшно представить, что Саске мог умереть с такими мыслями о нем. Только не так, только не тогда, когда он нашел и почти смог спасти его. Итачи готов был подвергнуть сомнению все, что угодно. Не верить в себя. Но он знал точно, хотел знать: Саске жив. Саске обязан быть жив. — Так он жив? — Итачи воскликнул недрогнувшим голосом, а даже яростным, злобной надеждой, которой его дразнили. Конан обернулась, неопределенно не то кивнув, не то покачав головой, и зашептала: — Прости, я не знаю. Они забрали его в церберскую башню…. — И в чем проблема? Разве ты не можешь прямо сейчас, используя свои трюки с прохождением сквозь стены, войти в башню и найти Саске? — Итачи не осознавал, что кричит слишком громко, и оставшийся дежурный прекрасно слышит, как пациент разглагольствует в гневе сам с собой. — Не могу, — попятившись, Конан скуксилась от крика и потупила взор. — Я не могу… Я боюсь. Церберская башня — сосредоточие страданий и боли, там все материализовавшиеся кошмары. Они все там, я не хочу… — Ты чертов призрак! Ты уже мертва, чего тебе бояться! Ты сейчас же пойдешь и…!!! — Итачи кинулся на Хаюми, но, пройдя сквозь неё, рухнул на пол, застонав от болезненного приземления. Он подтянулся на вытянувшихся руках, засопев от боли, тогда Конан попятилась назад и, сожалеюще покачав головой, ринулась к стене. Кровавый след крыльев отпечатался и тут же исчез, как и подобает галлюцинации…

***

Какудзу улышал смех Хидана, стоило только отпереть дверь восточной башни — раскатистый, звонкий и искренний в своем безумии. Остальные молчали: слушали Хидана, притаившись, памятуя о смерти, которую садист принес в их черные дни, окрасив их в красный. Иногда своего пациента боялся и Какудзу — очень редко, но даже у него просыпался инстинкт самосохранения. У Какудзу было правило: всегда держаться на дистанции. Он знал, что Хидану ничего не стоит зубами вгрызться в его глотку — не побрезгует. И сейчас, войдя в палату-клетку, он подключил лампочку, сиротливо болтающуюся у входа решетки. Дзимпачи раскачивался слева направо, закованный в несколько слоев смирительных рубашек, поверх которых сплетались цепи, и, благодушно улыбаясь, смеялся. — А, Какудзу, принес мне синюю таблеточку? А может быть, красную? Не интересно, хочу все 100 вольт, а еще лучше ту вакцину, кажется, 10Г, мне было так больно, так хорошо, когда там следующая фаза? — Говорил он, тараторя на одном дыхании. — Следующая фаза? — как бы непонимающе отозвался лечащий врач, а сам мысленно поставил галочку выяснить откуда и как мог узнать пациент о их фазах. Не могут их подопытные свинки слышать разговоры непосредственно в процессе фаз. — Даа, видишь ли, скрывать смысла больше нет, я знаю, что тут происходит, — глаза сверкнули в свете тусклого света, и Дзипамачи, завалившись на бок, перекатился с кровати на пол, попытавшись подняться на ноги. — Я не такой дурак, каким могу показаться. Видимо, дело в том¸ что страх не затуманивает мой разум, как другим. Хочешь мое мнение? — А у меня есть выбор? — устало хмыкнул Какудзу, и обогнул койку, достав на всякий случай электрошокер. — Я бы предложил тебе взятку, чтобы договориться. Но психам деньги не положены. Поэтому просто послушай меня. Хидан, оставив попытки подняться на ноги, устало оперся о кровать и поднял голову, разочарованно цокнув. — Вам нужны свои люди. Шпионы среди пациентов. Свой псих среди психов. Своеобразный антивирус, который находит вирусы и устраняет их. Какудзу самодовольно бы рассмеялся ему в лицо, но сдержанно, криво улыбнулся: у них уже был свой человек среди психов. Хидан, заметив реакцию на свои слова, закряхтел странным смехом. — Ааа, нееет, я не о таком шпионе, как ваш чудила в маске. Какудзу дернулся; теперь ему стало не до смеха, он едва не пошел на Хидана, слишком много болтающего, и еще больше знающего. — Психа может понять только псих. Так что он неидеальный шпион. Хотя… кто его знает, что он за фрукт. Вам нужен более «сумасшедший». Чтобы не допускать поломки системы. Если один винтик расшатается, весь механизм придет в негодность, рано или поздно. А я этого не хочу, мне здесь нравится. Вам нужен кто-то сильный, как я, чтобы держать в узде таких, как Учиха Итачи и Тсукури Дейдара. Ведь такие, как этот Учиха — раковая опухоль Красной Луны. Какудзу убрал электрошокер. Бегло глянув в сторону решетки, он запустил руку под медицинский халат, достал рацию. И, не отрывая от скалящегося Хидана изумленного взгляда, коротко пробасил: — Орочимару, нужно поговорить.