Психоделика любви: Начало

Хочешь, чтобы общество приняло тебя — поступай отмеренной им тебе ролью, а не как бы ты посчитал нужным поступать. Учиха Итачи усвоил этот урок в Красной Луне. Он понял: Красная Луна оставит его в покое, когда он прекратит сопротивляться и признает, что он сумасшедший. Он должен стать сумасшедшим, сыграть свою роль ради свободы. Ведь свобода была так близка. За каменными стенами готического замка. За воротами, окаймлёнными поволокой высокого напряжения. За несколькими десятками километров густого тернистого леса, через который ему предстоит перебежать. Ведь Учиха держал в руках ключ свободы. Когда они с Дейдарой создавали взрывчатку для замка архива, чтобы забрать доказывающее преступления Красной Луны личное дело Саске, Тсукури нарыл в творческом беспорядке — страшном хаосе хлама в углу; даже санитары не решались выкинуть его — старинную карту. Видите ли, Дейдара утверждал Пейну, что беспорядок способствует его выздоровлению, воспроизводя домашнюю уютную обстановку. Итачи сомневался, что уют выглядит так. Но, по крайней мере, в этой груде хлама Учиха заметил карту. Совсем как в старых приключенческих фильмах — пожелтевшая, затвердевшая, несшая в себе отпечаток не первого десятилетия.  — Что это? — спросил он у Тсукури. На что тот пожал плечами и, небрежно вырвав её из рук друга, повертел в разные стороны. Карта как карта, которую он успел где-то стащить, но не помнил, где. На следующий день, на завтрак Дейдара подошел подозрительно притихший. Боднув Учиху ногой, под столом он протянул ему сложенную в несколько слоев уже знакомую карту, и сквозь зубы прошептал: — Эта карта замка. Я изучал её всю ночь и все утро разгуливал по владениям, сравнивал, это точно она. И знаешь, что я в ней обнаружил? — Что же? — Тоннель в нашу свободу. Смотри, вот эта подземная схема: это путь канализации, пролегающий через весь замок. Если учесть его положение, можно сделать вывод, что он идет через центр замка, в восточную и западную башню, но здесь есть ответвление, вот этот поворот, он ведет…. — Он ведет в лес, — закончил мысль за Тсукури Итачи, едва не воскликнув на всю столовую. Казалось бы, безумно обсуждать и рассматривать подобные вещи. Однако охрана не обращала внимания на происходящее перед их носом, ища лишь то, что пытались утаить, шепчась по темным углам. — Бинго! — и, стукнув ложкой по пустой тарелке, Дейдара расплылся в победной улыбке. — Я нашел дверь в подвал. Она под тяжелым замком, но если мы соберем более мощную бомбу, не растратив материалы на архив, её хватит, чтобы сорвать замок. — Но дело Саске!.. — Подумай сам, что приоритетнее: выбраться отсюда без папки или же выкрасть папку и лелеять её у себя под подушкой? Итачи понимал: Дейдара прав. Как бы он не хотел, осуществить все желаемое — невозможно. Если все идет по плану, значит, вы что-то делаете не так. И он дал добро. У него есть билет в один конец. Но было кое-что, что Итачи не мог оставить. Хаюми Конан. Несмотря на собранную бомбу, несмотря на найденную карту, он не мог покинуть Красную Луну, бросив запертого ангела в клетке под названием «Красная Луна». Крылья Конан не позволяли рассечь небо над воротами и пиками-стражами. Крылья Конан связаны кровавыми нитями — кровными узами. И сколько бы Дейдара не молил Итачи осуществить побег, Учиха ждал. Ждал встречи с Пейном. Но Пейн как назло пропал из поля зрения, точно пирсингованный врач всегда был плодом больного воображения. Учиха ждал дня, когда у него появится возможность совершить поступок под стать сумасшедшему — напасть на лечащего врача Дейдары с целью забрать то, что украл Пейн. Но в своем упрямом альтруистическом порыве помочь умершей душе найти свободу, в которой она, возможно, и не нуждалась, Учиха Итачи достиг задуманного. Во время четвертой фазы пути выздоровления. Операционные лампы больше не слепили; их кусающий разящий свет стал привычен, как и холод, сковывающий беспомощное тело под действием наркотика. Итачи слушал тишину, наполненную щелчками тумблеров и шипящими, как скворчащее на сковородке масло, лампами. Шепотом помех, плавно переходящих в голоса. Какудзу, будто часть отлаженного механизма, точными заученными движениями настраивал аппаратуру, пока Кисаме через шприц заправлял капельницу, уже приготовленную у операционного ложа. Хлопок дверью, и новые голоса. Сквозь пелену наступающего бреда Итачи видел подошедшего Хидана Дзимпачи. Тот озирался вокруг с восторженным блестящим взглядом и не вырвавшимися смешинками на жуткой улыбке, не сулящей добрый смех. — Ну нихуя себе! Так вот как все выглядит с этой стороны! — и, хлопнув в ладоши, предвкушающе потер ими. — Я готов! Что мне с ними сделать? — Остынь. Сегодня ты будешь в качестве зрителя. Считай это обучающими курсами, — осадил Какудзу, даже не взглянув на своего бывшего пациента. Обижено фыркнув и матернувшись, Хидан отошел в сторону, облокотился о стену и скрестил руки с видом заядлого профессионала, не согласного с действиями коллег. Операционные лампы свернулись в тугую спираль, разлившуюся алой краской. Расправившись крыльями ангела, она осветила зарей кровавые небеса: словно раствор, струящийся по венам, окрашивал небо серого мира в алый, словно художник пролил банку краски, вместе с глухими стонами выгнувшегося Итачи. На фоне утопающего мира он цеплялся лишь за один образ, удерживающий его в собственном мире — кровавые крылья, вспыхнувшие, как клеймо на стене, спустив на поднявшийся ад Хаюми Конан. Итачи бы выдернул собственную руку из тела, лишь бы дотянуться до единственной частички света в этой дрянной пародии ада. Он тянулся к Конан, что с сожалением и мольбой выжить, отражающейся в невыплаканных слезах, тянула свою призрачную руку, не способную прикоснуться к Итачи. Взгляд её пристыженно опустился. В нем появилась неистовая боль тоски. Ангелы беспомощны на эшафоте, шепчущие никем не слышимые молитвы и слова успокоения. — Начнем, — радостно объявил глашатай в лице Кисаме. И пока небо заливалось столкнувшимися в битве закатом и зарей, что, схлестнувшись, озарили кровавый мир, вороны реяли вокруг Красной Луны, учуявшие наживу, которую в скором времени принесут в жертву во имя истинной боли. Рычаг под властью Какудзу медленно потянулся вниз, как педаль автомобиля перед стартом. Один из воронов выбился из стаи, хлопая величественными крыльями, опускаясь к телу, которым в скором времени сможет поживиться. Невротический смешок снующей по кабинету игрушки, соскочившей с плеча недовольного, скрестившего руки Дзимпачи. На плечо развернувшегося Какудзу лихо запрыгнул зайка-убивайка, занеся нож и кинувшись на Учиху. Итачи прикрыл глаза, вдохнув полной грудью, сконцентрировав все силы в руках. И прошептал одними губами молитву, слагаемую не одним пациентом. Молитву единственному ангелу, заточенному в сером мире, окропляющемуся пущенной на алтарь кровью из разорванных кистей рук. И, ощутив всю физическую боль, пропущенную вместо тока сквозь душу, Конан прочувствовала её всей душой. И эта боль выплеснулась в одной вспышке гнева. Затрещали электрические лампы, к которым одновременно подняли взгляды врачи. Один Хидан скучающе зевнул, раздосадованный невозможностью поучаствовать. Холодный ветер обуял жертвенный алтарь Красной Луны, если бы Дьявол услышал их и ступал по ступеням сквозь врата через Смерть. Ремни затрещали по швам под давлением силы человеческой и призрачной. И, вскинув руками над головой, Конан закричала со всей силой, что таилась в её живой душе, такой сильной и искренней, что поднятые со стола бумаги взметнулись ввысь в белоснежном вихре. Растерявшийся персонал, опешив, отвлекся от работы. Какудзу отпустил рычаг, прикрывшись руками. Капельница, никем не удерживаемая, полетела на пол. Дёрнувшийся, чтобы поймать её, Кисаме, был остановлен ударом в челюсть. Ремни треснули, и подорвавшийся с криком Учиха Итачи, выхватив из бортика скальпель, угрожающе выставил инструмент перед собой. Белоснежный бумажный вихрь щитом заслонил собой беглеца. Учиха проскочил под ним, вырвавшись из незапертого кабинета номер 99. — Какого?! Хидан, возьми его! — рявкнул Какудзу, уворачиваясь от острых, как лезвие бритвы, листов. Дзимпачи, никогда не страшащийся боли, прошел сквозь лезвия бумаги, исполосованный его поцелуями, и вырвался из кабинета. Бумага в один момент рухнула на пол, так резко, будто и не было режущего ветра — коллективная галлюцинация, которую растерянный, переполошившийся персонал списал на простой сквозняк. Всего лишь сквозняк, что закрыл своим дуновением дверь, не позволив больше никому покинуть помещение. Конан сквозь стиснутые зубы, сжимая слабыми пальцами невидимые цепи, сдерживала дверь, выигрывая время для Итачи. Для Итачи, что мчался по темным коридорам спящей Красной Луны. В коридоре, в конце которого ему навстречу завернул Пейн. Как красный флаг для быка, невидящего ничего кроме своей цели. И Итачи сделал то, что так тщательно планировал все эти дни: сбив с ног, навалился на лечащего врача Дейдары, дернул за пирсинг, разорвав нижнюю губу, и вырвал штангу. Хлынувшая кровь оросила его лицо вместе с медицинским халатом Пейна. Учиха подарил ему взамен то, чем питался Пейн в байках Дейдары — резкую, знакомую, такую прекрасную боль. Боль вместо удара. Пейн попытался схватить Учиху за шкирку, но и Итачи, полоснув руку выскользнувшим скальпелем, проскочил, вырвавшись из хватки. Он не слышал ничего. Тишина оглушила его. Он бежал так, как если бы мчался навстречу своей свободе — так легко он себя чувствовал, скользящий на лезвии, вымоченном адреналином. Промчался по лестнице, в пролете которой раскачивался повешенный мальчик, не видя сыплющегося песка из разинутого в немом крике рта. Не слышал угрожающих криков Хидана вслед. Не видя, как с постов подрывается охрана. Не видя окровавленный пирсинг в кулаке, что сжимал с такой силой, что отросшие ногти впивались в кожу, пуская очередную жертвенную кровь, даже сейчас окрашивающий рождающийся новый мир. В дверях стоял обглоданный труп незнакомого мужчины, держащий вывалившийся желудок в руках, как мать держит лелеемое дитя. Итачи проскочил мимо и обернулся, когда дверь захлопнулась перед носом охраны, а мужчина стоял на крыльце и смотрел ему вслед. Хидан, не остановленный препятствием, выбил собой окно и решетку с энтузиазмом настоящей гончей, мчащейся за грешной душой. Охрана с небольшим отставанием мчалась следом. Учиха, босыми ногами, с разрезанной майкой, обнажающей грудь, мчался по лужайке через сосновую рощу. Пот застилал глаза, и только когда он врезался в ворота, Итачи услышал, как ударило сердце. Еще и еще. И, сделав несколько шагов назад, Учиха с воплем отчаявшегося в предсмертном прыжке зверя, замахнулся, швырнув ключ от цепей Хаюми Конан. Штанга пирсинга перелетела через ворота, шмякнувшись в зябкую поглотившую её почву. Итачи схватили, подняв над землей, и швырнули в ворота, приложив со всей силы головой, так, что сперло дыхание. Ток электрошоковой терапии не настиг его, заменив собою электрическую дубинку. Где-то в замке ударили сброшенные цепи с крыльев Хаюми Конан.

***

— Обито. Обито никогда не имел кабинета. Обито их ненавидел, потому что Обито его никогда не предоставляли. Лишь изредка, без именной таблички. Учиха остановился, с неприязнью взглянув на остановивших его Орочимару и верно следующего за ним Кабуто. С самой сладкой ласковой улыбкой Орочимару дотронулся до плеча бывшего пациента, заговорив участливым тоном, как если бы он и правда интересовался его состоянием: — Как ты, Обито? Мы давно не разговаривали по душам. — У меня нет времени чесать с тобою языками. Сам знаешь, скоро прибудет начальство.  — Верно. О нем бы я и хотел с тобой поговорить. Так сказать, обсудить кое-какие нюансы. Они продолжали говорить на ходу, ведь Обито продолжил путь, стряхнув с плеча руку старика, как самое мерзкое, что только могло к нему прикоснуться. — И эти нюансы имеют фамилию Учиха. — Обито, это не смешно. Завтрашнее утро — утро отчета. Я хочу знать, что ты ему доложишь. — Все, что произошло за время с последнего отчета, ни больше, ни меньше, — беспристрастно отчеканил Учиха голосом судьи. — Даже Итачи и Саске? Они ведь были пациентами. — Саске был. Итачи еще можно вылечить. Орочимару чуть замедлился, идя позади, притихнув, притаившись, как змея в кустах, уже давно выбравшая жертву. — Ты правда так считаешь, — сказано было так, чтобы никто не услышал, а громче воскликнул: — Значит, ты доложишь о них? — Тебя это не касается. Каждый в системе занимается своей работой. Я не лезу в твою работу, ты не лезешь в мою, — скрипучим голосом, скривившись так, что лицо перекосило, Обито развернулся, чтобы оповестить Орочимару о том, что разговор окончен. Но все произошло очень быстро. Обито не сразу осознал, как Орочимару вытащил из кармана скальпель и без усилия провел им по горлу Учихи выточенным хирургическим жестом. Ни моргнув и глазом. Ни шелохнувшись. Как каменная статуя с рукой убийцы. Обито, захлебываясь в крови, схватился рукой за улыбающуюся рану, и, рухнув на колени, запрокинул голову, смотря на главврача умоляющим, выпрашивающим взглядом, так сильно, что рана на горле расширилась, и кровь забила сильнее. — За что? — прохрипел он сквозь кровавый кашель. — Я ведь вылечился. Тоби хороший мальчик. — Обито, — сожалеюще покачал головой Орочимару, чинно вытерев скальпель поданным Кабуто платком. — Наличие халата на твоих плечах никогда не делало тебя выздоровевшим. — И, убрав скальпель в карман, нагнулся, пригладив Обито по голове, как неразумное дитя. — Ты всегда был и останешься сумасшедшим. Игра в доктора была лишь частью твоего лечения. Смерть освободит тебя от сумасшествия, как освобождает всех. Долго умирал Обито. Завалившись на спину, с подогнутыми ногами, смотрел в лица главврача и его секретаря, следящими за его смертью как за маленьким спектаклем. И, когда замерло тело Учихи Обито, вылечившегося посмертно, Орочимару головой подал знак Кабуто. Подхватив тело, оба потащили Обито по коридору. — Что будем делать с его телом? — поинтересовался Кабуто. — Выкинем туда же, куда и Какаши — в трубу канализационного стока. — Но стоило ли его убивать? — Как «антивирус» он дал сбой. В нем нет больше надобности Красной Луне. К тому же у нас теперь появились новые глаза и уши, одобренные лично Пейном. — Вот как, сам Пейн? — поразился Якуши, и улыбнулся так, будто догадался о ком идет речь. Они прошли в служебное техническое помещение — каменное, холодное, заброшенное. Орочимару отпустил ноги бывшего пациента, открыв створку в широкой трубе, и, вместе с Кабуто, сбросил тело Обито вниз. — Отлично. Если меня будут искать, не отвлекайте, я хочу попрощаться с моим любимчиком, пока еще есть время, — и, утерев руки от грязи и крови, плотоядно улыбнулся. — Так значит все-таки все? Не жалко расставаться с ним? — Безусловно, жалко. Но такого желание босса клиники. К тому же, он обещал мне оставить подарочек, пускай и сломанный.

***

Итачи хотелось смеяться в лицо судьбе, ведь с клеймом проигравшего он остался победителем. Он смог. Он выбросил пирсинг Пейна за пределы клиники, и видел сладкие сны, где ангел реет там, где ему и подобает быть со времен сотворения мира — в небесах. Но когда Итачи проснулся прикованный ремнями на родной, провонявшей потом койке, в палате, где царствовала сырость, тени и хлорка, он повернул голову, от резкого движения которого хрустнули суставы шеи. Рядом лежала Конан, с закрытыми веками, как спящий живой человек. От живой её отличало только отсутствие дыхания и тепла. Но и холода от неё никогда не было. Ничего. Одно ничего из пляшущих теней и света в его фантазии, соткавших образ прекрасной девушки спящей в его постели рядом, с ладонью над его рукой — невесомой, не осмеливающийся в страхе пройти сквозь неё и напомнить о своем несуществовании. Итачи долго всматривался в недвижимые глазные яблоки, в застывшие ресницы, в бледные пухлые губы, хронические фиолетовые синяки под глазами — идеальные под цвет волос вместо теней над верхними веками. С пирсингом под нижней губой. Учихе хотелось до него дотронуться, будто надеясь, что Хаюми нашла его за воротами и успела надеть. Будто призрак способен на это. — Почему ты не ушла? — Потому что я не могу бросить ни тебя, ни Пейна, — тяжело вздохнув, прошептала Хаюми, не открывая глаза. — Так ты не спишь? — А призраки спят? Отнюдь, — ответила на собственный вопрос с кривой улыбкой и неподдельным страданием на лице. — Это моя личная плата за самоубийство. Я по-прежнему не могу уснуть. Призрак, застрявший в собственной бессоннице — поистине ужасная плата за смертный грех. — Я смог, — так же шепотом, дернувшись, будто пытаясь придвинуться ближе, точно не было ремней на запястьях и лодыжках. — Я вырвал пирсинг и выбросил за пределы клиники. — Знаю, я уже была там. За воротами. Я действительно свободна. Ты освободил меня, Учиха Итачи. — и, открыв глаза, Конан перевернулась на бок, лицом к Итачи, всматриваясь в бездонные глаза, окаймленные лопнувшими капиллярами. — Но я не оставлю тебя здесь. — Все в порядке, у нас с Дейдарой есть план, и мы скоро выберемся. Верь мне. — Я не смогу оставить Пейна. — Почему ты так верна ему? — Потому что только из-за меня он стал «Пейном». «Пейна» не было, пока я не причинила ему боль. Если кого и стоить винить в ваших страданиях, то только меня. — Жестоко винить ангела, — Итачи расправил пальцы, пытаясь подушечками задеть, почувствовать кожу Конан. Я никогда не была ангелом — читалось во взгляде Хаюми, но она лишь отвернулась, чуть сжав пальцы над ладонью Учихи. — Если бы мне только хватило сил разорвать путы на твоих руках. Но, увы, я израсходовала всю силу только лишь бы поднять бумагу — все, на что способен бесполезный призрак. — Расскажи мне, как появился Пейн. Не сразу решилась поведать чужую историю Хаюми. Долго молчала, всматриваясь в трещины потолка, покрывающих их паутиной невидимого паука, который ткал всю Красную Луну, из вычлененных криками больных нитями. Боль рождается в душе. Боль рождается в сердце. Боль — реакция мозга на раздражитель, сигнализирующая об опасности. Боль призвана сообщить хозяину о сбое системы. Боль — это подарок. Боль — это щит. Но боль может стать и мечом. Обрушиться клинком правосудия, рукой человека, что взвалил на себя бремя судьи. Не каждый готов взять на себя подобную ответственность. Для этого, пожалуй, необходимо прежде свихнуться. Яхико Итеро и Нагато Узумаки клятвенно пообещали друг другу открыть психиатрическую клинику, где бы они смогли помочь страдающим людям, нуждающимся в помощи, когда они не смогли помочь любимому человеку. Яхико спустя годы взял под свое крыло Нагато, вручив ему белый халат, который он принял с сомнением и страхом, но все же принял. Яхико никогда не унывал, даже спустя долгие года считая, что справится со всем сам. Этой упрямости и самоуверенности, вылившейся в цену чужой жизни, ему было не занимать. Яхико был слепым гордецом, не привыкшим принимать сторонней помощи, взваливая все на свои плечи. Яхико считал, что после всего пережитого Нагато станет лучше под его крылом. Кто как не друг лучше всех сможет помочь ему? Все шло прекрасно. По плану, разработанному им или, быть может, кем-то другим. Пока во время лечения один из пациентов не вырвался из слишком слабо закрепленных ремней на стуле во время электрошоковой терапии. Как в медленном фильме наблюдал Узумаки выхваченный не то шприц, не то скальпель, воткнутый в плечо его единственного оставшегося лучшего друга. Которого лишили и его в этом страшном мире, похожем на дешевую трагикомедию в кино после 22:00, в пустом зале, где Нагато сидел на предпоследнем ряду — прочь от ответственности первого ряда, но еще не в конце, вне него. Разлившаяся кровь под ногами напоминала полупрозрачное алое море, по которому брел Узумаки в свете операционных ламп вместо освещающей ночь луны. Как одинокий моряк в сизом тумане, не видящий ничего кроме собственных неслушающихся рук. И тогда закричала истинная боль, вырвавшаяся из разодранной груди. Родилась боль, выплеснувшаяся через края уже давно заполненного бокала. В диком неистовом отчаянии свершил первое лечение Нагато Узумаки, схватив пациента, приковав его к столу так сильно, что кожа побелела вокруг кистей. И вылечил его посмертно, выжав все вольты энергии, насколько была способна аппаратура. Не было больше в его жизни ни Конан, ни Яхико. Умер и Нагато Узумаки, родив на его месте безграничную, отчаянную и истинную боль. В дыме жаренной заживо плоти, в маленькой лужице крови под ногами, в свете мигающих ламп родился Пейн, поклявшийся, что каждый услышит его крик, каждый почувствует его боль, каждый узнает о его горе. Он создал мир. Он создал систему. Он создал Красную Луну.