Только не сдавайся!

Я бежала вперед, скованная страхом и подгоняемая ужасом. Мне все чудились тяжелые шаги за спиной, хотя на улицах нашего ночного города было не так много людей. Редкие машины освещали темные переулки, такие же редкие прохожие окидывали меня сонным взглядом, а бывало, и вовсе добродушно свистели в след. Ветер мягкими и прохладными волнами чуть касался горячих щек, остужая и приводя меня во вменяемое состояние. Куда мне дальше? Друзья остались в клубе, в неведении, домой же я вряд ли смогу сунуться в ближайшие часы, так куда мне дальше? Останавливаясь и устало осматривая перекресток, стараясь сориентироваться, я сделала пару шагов вперед, как меня резко остановили. Чья-то большая и тяжелая рука опустилась мне на плечо, слегка сжимая ткань свитера и заставляя дернуться от такого привычного и излюбленного мною страха. – Наконец-то, догнал… – Тяжело дыша и сгибаясь пополам, учитель помахал перед моим лицом рукой, пыхтя наподобие паровоза. – Ты, случаем, в забегах не участвуешь? Ох, – прогибаясь в спине и стряхивая капельки пота со лба, Дмитрий Сергеевич попытался улыбнуться, а я - сдержать нахлынувшее желание зареветь у него на плече. Желание обнять человека, который так искренне на меня смотрит. Я не знаю, почему это чувство, чувство потерянности и одиночества, вдруг охватило меня всю, без остатка. Был ли виноват в том алкоголь, или же обычные гормоны вдруг начали действовать, откликаясь на преподавателя, как на объект вожделения – я не знаю, но это тягучее, непонятное и опустошающее чувство было внутри меня, разрастаясь по всему телу, заставляя допускать совершенно немыслимые фантазии и решения. – Что Вам? – Замявшись, и, наконец-то, развернувшись к учителю, я опустила голову, дабы не встречаться с ним взглядом. – Тебя, наверное, дома ругать будут, давай провожу? – Его голос был тихим и наполненным неким сочувствием и раскаянием. Дом. Как давно я не была по-настоящему дома. Когда откуда-то снизу, из своей детской реальности, из которой на любую взрослую жизнь нужно задирать голову повыше, я радостно ловила мамину улыбку ее тонких, окрашенных алой помадой, губ. Эту улыбку я знала отлично – улыбка гордости и счастья за своего ребенка. Как мама испытывала страх, который как дыхание или чихание, укладывался в инстинкт продолжения рода, как она, будучи молодой, бегала со мной по просторам комнат и тогда я могла рассказать ей все, абсолютно все. Но что случилось потом? Я выросла, и мне уже не надо было запрокидывать голову, чтобы смотреть на взрослую жизнь, мне хватало лишь поднять взгляд повыше. И моя жизнь, та прекрасная светлая жизнь, растворилась среди этих отвратительных запретов и клеток. Все сломалось, как карточный домик, рассыпалось, и никогда больше не собиралось. А все почему? Я так и не узнала, да и спрашивать боялась, вдруг на решетки еще повесят замки и обмотают все колючей проволокой. POV Дмитрий Сергеевич Минуту или две мы молчали, пока она, в ожидании, внимательно следила за мной этими сосредоточенными серыми глазами, которые не изменились ни на каплю. Нечто, вроде угрызения совести, заставило дрогнуть мою суть, и в короткий промежуток времени я почувствовал сожаление – сожаление, что будучи таким взрослым, я умудрился обидеть такую маленькую девочку, такую дорогую маленькую девочку. Сожаление, что имея все права ее отчитать, я продолжал лишь ухмыляться в ее адрес и смотреть на то, как она глотала залпом эту отраву в стакане. И только когда я увидел, что ею стали интересоваться другие мужчины, я, наконец, вышел на сцену и показал себя не с лучшей стороны. А все мой длинный язык. Я, верно, тоже не изменился с нашего детства. – Мария, извини, что я так сказал, – мне самому становилось стыдно, лишь от одной мысли, что я смел такое ляпнуть. Когда-то давно, будучи еще семнадцатилетним мальчишкой, я навещал, неоднократно, семью Терехиных. Тогда я и увидел эту бесцветную девочку. Но на тот момент, она была ярче всех красок. Она заражала своим оптимизмом. И я, тот, кто на самом деле не имел цвета, заболел ее яркостью и ни разу, с тех самых пор, не пожалел. – Вы не виноваты, простите, мне надо домой, – ее голова была вызывающе поднята вверх, с гордым и презрительным видом. Только глаза Маши выражали стыд и отчаяние за свою неловкость. Эти знакомые спутанные рыжие волосы, оттеняющие белизну лица, эти редкие веснушки на носу и огромные серые глаза. Она выросла такой хрупкой серой мышкой, на которую я бы никогда и не посмотрел. – Я все-таки провожу? – Снова попытка приблизится к ней. Она меня, видимо, так и не вспомнила. – Не стоит, – отмахиваясь худощавой рукой, девочка развернулась на носочках и пошла в противоположную от меня сторону, странно пошатываясь и едва уловимо вздрагивая. Нет, она не изменилась, видимо, это я забыл, какой она была тогда, десять лет назад. Тогда, когда я впервые понял, что человеческая душа – цвета мармелада.