Только не сдавайся!

– Ты где была? – Натянутые голосовые связки родителей набирали мощность. В этот миг, который проносился у меня перед глазами, когда тяжелая рука отца занеслась надо мной и с оглушительным шлепком коснулась в ударе моей щеки – я узнала жестокое звучание слова «ненависть» слишком хорошо: грызущая боль, оцепенение тела, ярость животного, сводящаяся к невыносимому страху перед своей сутью. Сердце сжимает холодная ложь, поднимаясь выше, по стенкам горла и в виде сплетения звуков вырывается из уст: – В библиотеке. – Я умела врать, мне приходилось, когда я в тайне зачитывалась книгами Стокера, или повторно пересматривала зарубежные фильмы, которые для меня были под цензурой. Я умела врать, когда мне впервые протянули сигарету и я жадно, неумело, затянулась тошнотворным дымом свернутого куска бумаги. Но после, выяснилось, что мне нельзя никаких сигарет, из-за детской уснувшей астмы и я бросила это занятие – курить, но не врать. – Да она по мужикам ходила! – Вскидывая руки вверх, отец с усмешкой выдохнул, хлопая ладонями по своим ногам,- это ведь очевидно, Лена, ты видишь, куда катится наш ребенок? – Я жмурила глаза, боясь снова получить по лицу. Было больно: щеку обжигали пульсирующие точки, раздирая при этом тканевые волокна. Было больно, даже не физически, а где-то глубоко внутри. Где-то там, где хранятся все чувства, наверное, глубоко в душе. – Саша, ну не надо прям сразу так. Мари, – сухой, даже очень строгий, голос мамы заставил дернуться и вытянуться как струна, – где ты была, говори, живо. – Ее голос не был громкий, напротив, он был даже спокойным, но таким холодным. Таким непривычным для меня, что даже мурашки пробежали по коже, поднимая дыбом волосы. – Я… Я… – Запинаясь и усердно глотая воздух, я пыталась собрать свои мысли в кучу. Одну большую кучу, дабы объяснить все родителям, сказать, что я была не права, что я не могла вот так уйти… – Так. Ты нас опозорила перед моими партнерами и, в конце концов, заставила волноваться. Домашний арест. На неделю! Из комнаты не выходишь, про учебу можешь на время забыть. Так же про друзей, а я знаю, что они у тебя есть, про интернет, про телевизор и все средства связи, ты меня поняла? – Снова вскипел отец, залепив, а иначе я и назвать не могу, еще одну пощечину. *** Невозможно описать то лихорадочное, раздраженное, противоречивое состояние духа, в котором я теперь проводила свои дни. Я ни разу за семь дней не была в одном и том же настроении более двух часов. Так же, я не могла толком есть и все свое свободное, а его было достаточно, время, я уделяла книгам. Так как в моей комнате была еще и уборная, то нужды выходить из своего убежища я больше не видела. Попытки родителей проникнуть в комнату были тщетны, и им оставалось лишь приносить мне все больше переплетенных листков в обложке под дверь. Зачитываясь разными женскими романами, где главная героиня обретала счастье, пусть и ненадолго, я противопоставляла этим девушкам себя и даже нередко представляла себя на их месте. Они все, поголовно, влюблялись в красивых, даже больше, идеальных мужчин. И я этого не могла понять. Почему же они, те, что сами не были идеальны, могли посягнуть на что-то из ряда вон выходящее? И почему эти божественные существа, которыми представлены нам главные герои, смотрят на таких как они? Что они видят за копной не уложенных волос и грубыми характерами? Где они разглядывают их женственность, под каким микроскопом? Почему замарашки, какими часто и являются жертвы романа, со словарным запасом сапожника, встречают свою любовь в лице прекрасного принца, а не подобного им мужика? Разве это не парадоксально? Но за все время, пока я вчитывалась и пыталась найти хоть какое-нибудь объяснение феномену, я пришла к выводу, что для каждого есть свой идеал женщины и идеал мужчины. Точнее не так. Есть вещи, бесспорно, противные: разбросанные по комнате грязные носки, или вечно капающее изо рта повидло, за вечерней чашкой чая. И красивые люди, умные, чистоплотные естественно нравятся всем намного больше. А любовь, такая настоящая и сильная, может научить прощать эти капельки повидла, заставлять им умиляться и не то, чтобы просто терпеть, а полюбить за это еще сильнее. И приходя к выводу, что даже романы полезны, я шестую ночь, закрывая все новую и новую книгу в пятом часу утра, смыкаю привычно глаза, стараясь скорее уснуть. И утро, очередное тихое, почти мертвое утро воскресения, такое же, как и субботнее и пятничное, не предвещало мне ничего интересного, кроме как очередной книжки в тугом переплете. – Мари, это папа… Дверь откроешь? – Сонный, или даже не так усталый голос отца, с хрипловатыми нотками, прозвучал за дверью. – Нет, – тихо, стараясь не выдавать испуга в голосе, я натянула до головы еще теплое одеяло. Мне было страшно, безумно страшно. А если он снова ударит меня? Или того хуже, прогонит из дома, или выкинет все, так полюбившиеся, книги. – Ясно. – Ударив кулаком по деревянной преграде, что она даже задрожала, я услышала тяжелые, но быстрые шаги папы, отдалявшие его от моей комнаты. Хотелось закричать, сбросить с кровати стопки книг на пол, швырнуть чем-нибудь в эту белую дверь и покинуть эти чертовы зеленые стены комнаты. Так хотелось, до боли хотелось, но мне лишь оставалось прижимать единственного друга – книгу - плотнее к груди и безмолвно закипать дальше. До определенной точки своего кипения.