оборванец

Прошел приблизительно месяц с той сцены на рынке. Мирон за это время очень изменился: загорел, подтянулся, тело стало поджарым, проступили небольшие мускулы и кубики пресса. Что и говорить — лечебный чистый воздух и бабушкины обеды творят чудеса. Федоров целыми днями пропадал на улице, гоняя в футбол с местными дворовыми ребятами. Прибегал он лишь к позднему вечеру, весь в мыле, грязный, усталый и пиздецки голодный. Кидал мокрую от пота футболку в стирку и шел на кухню, где уже дымились полюбившаяся картошечка с мясом, сладкий чай, где бабушка гладила его по бритой голове («мне сказали, что я выгляжу как девчонка, ба, давай сходим к парикмахеру») и ласково сетовала на внешний вид внука. После Мирон, по обыкновению, читал в своей комнате очередную книжку и так и засыпал с утомленным, но предовольным видом. Он заметно похорошел. Подрос, скулы источились, глаза заискрились милым ехидством и ребячеством. Он уже не был тем забитым питерским мальчиком, но и хулиганом тоже не стал. Зато обрел целую кучу приятелей и напрочь забыл о том парне в коричневой курточке. Они больше не пересекались, лишь раз Мирон видел его у какой-то хачовской шашлычной. Стоял со стеклянными, воспаленными глазами с покрасневшей роговицей, шатался от каждого порыва ветра, цеплялся дрожащими пальцами за стены и был в абсолютном неадеквате. Когда Федоров прогуливался по бульвару и заметил рослую фигуру — хотел было тормознуть и ринуться в противоположном направлении, но это было и не нужно. Оборванец, мучимый неясным припадком, даже не заметил Мирона, позволив тому, в свою очередь, проскочить мимо. Все действительно наладилось. Матери стало лучше. Ее голос приобретал все более радостные нотки, и Мирон нутром чуял, что у нее не так болит. Что болит, он не знал. Бабушка молчала как партизанка, не боясь допросов с пристрастием. Мама болеет. Но мама выздоровеет. Мирка, не переживай.

***

На пороге стоит жаркий, пестрый июль. Он неловко мнется, боясь скинуть стоптанные кеды, стесняясь войти. Мирон, пропахший ванильным мороженым и хабаровской улицей, с распростертыми объятиями принимает его, повествуя о последней прочитанной книжке Толкина. Еще о соседской девочке Яне, любящей лютики, дяде Диме, что хорошо рисует и зовет Мирона в гости, Ваньке из первого подъезда, который набил себе дома партак на ладошке и теперь в претензии на Мироновские руки. Ванька, на самом деле, хороший, кстати. Он Мирону нравится. Как друг, конечно. Он часто делится ирисками. Еще у него велосипед. — Пасуй мне, Миро! — машет руками Ваня, показывая свою готовность поймать мяч, — давай, я открыт! Адреналина через край, а азарта до одури. Мирон бежит как Бэйл, финтит как Неймар, а чувствует себя Марадоной, не меньше. Мирон пасует Евстигнееву, зажмуриваясь от восторга. Ваня пинает не совсем так, как хотелось, и в аккурат мажет. Ехидный мяч уебывает далеко за пределы не то что ворот и сетки, а куда-то за дом, и игру приходится остановить. — Ну е-мое! — Блять, Ваня! Ваня лишь ржет и разводит руками, пока Олег бежит за мячом, а Мирон падает на скамейку, чтобы передохнуть. Через две минуты игра возобновляется с новой силой, и, благодаря Тимарцеву, они вырывают победу из рук команды соседнего двора. Все постепенно расходятся, усталые, грязные и изнуренные, Мирон тоже плетется довольный к дому, когда его резко стопорит Ванька. — Слу-у-шай, я так жрать хочу, можно к вам? — он премило хлопает длинными ресницами, и складывает руки на груди, — ввек не забуду, честно. — Думаю, бабушка не будет против. — Супер! Пока Ваня увлеченно поясняет за вред голодовки для растущего организма, Мирон думает о чем-то отвлеченно-приятном. — Здрасьте, я поесть! — врывается в квартиру Евстигнеев, но со скепсисом поворачивается к Федорову, — а где все? Мирон на секунду столбенеет, удивляясь, что бабушки нет, а потом вспоминает. — А, так она ж уехала на ночевку к подруге на пару дней. Всё здесь в моем распоряжении, наверное, до среды. — А сегодня чо? — Понедельник. — О, ну так я составлю тебе компанию! Остаток дня они проводят за просмотром Никелодеона, поеданием чипсов, за которыми они тут же сгоняли, оставляя приготовленный заботливой Зоей Аркадьевной ужин нетронутым, и разговором по душам. Уходит Ваня лишь к позднему вечеру, сердечно кидая Федорову респекты за отличное времяпрепровождение. — Я бы и завтра зашел, чтобы ты не расслаблялся и не скучал, но мы с родителями едем в поликлинику. — Ой, а зачем, ты разве болеешь? — Мою татуировку обнаружили и теперь боятся, что это ерунда вредная. Тащат к дерматологу. Мирон покатывается со смеху, провожая Ваню до двери. — Твоя авантюра не осталась безнаказанной. — Зато красиво. Утверждение сомнительное, но Мирон спорить не хочет. Он закрывает за Евстигнеевым дверь, после душа ныряет в постель и с упоением читает до трех ночи. При бабушке такие вольности были непозволительны. Со сладким предвкушением еще одного свободного дня Мирон откидывает книжку на тумбочку, заворачивается в одеяло и засыпает. *** Слава сидит на зассаном крыльце облезлого подъезда, раскинув конечности в разные стороны, и сонно наблюдает за медленно-тягучим пробуждением двора. Великолепное умиротворение заполняет этим утром его скомканную душу. Рядом его новый друг, псина по дурацкой кличке Грайм, рвет на клочья то, что осталось от голубя. Пес с восторгом подвизгивает, когда Карелин по-собственнически гладит его по загривку, немного оттягивая короткую шерсть. — Да ешь ты, ешь, — обнимает бродяжку мальчик и зевает, — все для тебя, брат. Вся морда у собаки в крови, а в зубах птичье крыло хрустит и крошится. Слава лично добывал завтрак для своего приятеля. Каждый из представителей Хабаровских беспризорников совершал подобные казни с птицами. Была и особая забава. Алгоритм доведен до абсолюта: оглушить камнем разжиревшего голубя, что вальяжно разгуливает, положить на трамвайные рельсы, которыми кишит город, и ждать, когда трамвай переедет трупик. Зрелище симпатичное и доставляющее, вызывающее бурю эмоций и удовольствия. Особенно когда контроллеры не шманают за хулиганство и успеваешь дать деру. Славик лыбится, обнажая зубы сомнительной белизны, вытирает тыльной стороной ладошки влажный лоб и с удовольствием пялится на еще пустой двор, не запачканный людской нежитью. По утрам тут так спокойно и безопасно, а в теле так ласково, что хочется петь или, как минимум, насвистывать веселый мотивчик. Приятно пахнет сладкой сиренью, смолой, а лучики солнца неаккуратно падают и липнут на лицо. Пес уже поел и теперь скачет по ступенькам вокруг него, и, честно, Слава никогда не видел такой преданности и любви в чьих-то глазах. Иногда Карелину кажется, что он — такая же побитая палкой и выгнанная из дома собака. Но чаще — что он дикий волк, которого приручить было априори невозможно. В мальчишеской голове кружатся какие-то аллюзии на старину Лондона, чьи книжки он втирал в десна, обитая в детдоме, какие-то ассоциации и отождествления, которыми он любил себя занимать. Ванек с Мишаней стоят поодаль, пинают ветхую оградку клумбы с анютиными глазками, и ждут, когда Славка насладится рассветом. Из зловонного подъезда, тем временем, выходят две девочки-студентки, увлеченно о чем-то болтая, и Слава шугается их, отскакивая от двери. Девочки красивые, ухоженные, вкусно пахнут. Они в розовых сарафанах и обсуждают Марло и шекспировский вопрос. Карелин провожает их взглядом, мысленно чертыхаясь и внутренне завидуя их ебырям. — Собака! — пищит та, что с курносым носом и размазанным по щечкам румянцем, — какая ми-и-илая! — Ой, не подходи, вдруг она лишайная! — Сами вы лишайные, — угрюмо бурчит Карелин и кидает в их сторону увесистый булыжник, — проваливайте-ка. Милые личики девушек моментально искажаются гримасой отвращения и презрения, когда на горизонте предстает Слава. Они поспешно уходят, ускоряя шаг, громко жалуясь друг другу на быдло, на гопоту, на таких, как Карелин. Пес сначала бежит за ними, а потом несется обратно к Славе, роняя его на густые заросли травы. Слава ржет и валится на имитацию газона. Двор просыпается. На панельки, бетонные сваи, строительный мусор, облупленные качели падают первые утренние лучи. Город просыпается. Просыпаются местные жители, комиссары, проститутки, доктора. Просыпается и мафия, и игра на опережение начинается: кто добежит быстрее, кто ухватит больше, кто спрячется лучше. Кто сможет мимикрировать под обывателя и внедриться в доверие — тот и умничка. И как же, с-сука, с этого мутит. — Пойдемте, пацаны. Ваня и Миша стоптали там к хуям уже все цветы, и теперь они веселой такой компанией идут на окраину Хабаровска, в частный сектор. По словам дружественной банды, состоящей из Вити по кликухе СаДист, мощному, полному парню лет шестнадцати, Замаю, киргизу, подкидывающему Славке томики Селина из своей библиотеки, и долговязому Феди по рождению и Букеру по понятиям, там можно отлично провести время, не боясь мусоров. — Фарту масти Антихайп, — кидает зигу Карелин, когда они встречаются с братишками у какой-то шаурмичной на трассе, — чо по планам? — Шалом, Гной, Светло, Джигли — деловито кивает СД, играясь с ножиком, соскребая с него грязь, — принесли? — Конечно. — Ну, значит, все в силе. Слава лишь скалится, хрустит шеей, тычет в Ваню, который достает из рюкзака три бутылки Столичной, и они все вместе идут через чьи-то огороды в небольшую рощу. Идут дружно, напевают Многоточие, в голове приятно зудит мысль о скорой попойке. — Знаешь, Слав, вот так хочется чего-то такого… ну, гадкого, — растягивает капризную улыбку Федя, который вообще-то из приличной семьи, и который увязался за местной шпаной непонятно из каких соображений. Славе он не нравится, слишком навязчив и слишком корчит из себя бунтаря, но Карелин старается быть снисходительным и терпимым. По крайней мере, Букер ему полезен, потому что любит таскать из дома алкаху. Однажды Федя даже притащил дешманский коньяк и очень им хвастался, пока, в конце концов, сам же с него не блевал на Карелинские джинсы, — хочется чего-то диаметрально нового, сечешь? Слава морщится и любезно отталкивает Букера, потому что для Игнатьева подобное — напыщенная иллюзия протеста и выебоны перед хуесосами в классе, а для Карелина — попытка не проебать себя окончательно. Федя после школы поступит на юридический и будет пропивать зарплату, а Слава и в школе-то уже год как не учится. Городские трущобы, спайсы и соли, передозы по малолетке и отсутствие будущего — залог счастливого детства. А у Феди хорошие родители и заботливая бабушка, почти неиспорченная карма, стремления и амбиции. У Славы только крысиные подвалы, мертвые улицы, система, убожество и нищета, и даже выбора-то особо нет, и даже, блять, завтра нет. — Федя, иди-ка нахуй. Федя обиженно смотрит на Славу, закатывает глаза и ворчит под нос, что Карелин дохуя выебывается. Карелин почти готов снять с себя дырявый кроссовок и пульнуть им в Букера, но Витя одергивает его. Федя дурной, не трогай Федю. Нахуй Букера! В такой обстановке расхлябанности и взаимных подъебок они и добираются до места назначения. Слабо освещенная опушка, прогнившие корни деревьев, запах влажной земли и жженой травы бодрят и вполне располагают. Они плюхаются все вместе на землю, раскладывают скромную закусь и достают бутылки водки. Разумеется, больше всех выхлебывает Букер, хотя и Славик порядком налакался. Задушевные разговоры за рузке кэжуал и прочую хуйню начинаются уже после пятого глотка, и всем до пизды весело и задорно. Мальчики превращаются, превращаются мальчики… в элегантных алкашей. Светло и Джигли, которые корешатся с пятилетнего возраста, толкают кулстори о зашкварах друг друга, Андрей дремлет. Карелин поясняет за жизнь в интернате. Говорит с фальшивым похуизмом, вставляет шутеечки, но факт, что Славку не очень любили детдомовцы, очевиден и нихуя не смешон. — А потом я съебал, короче. Дениска, друг мой, на шконке соседней лежал, отговаривал, мол, директор и воспиталки искать будут, но, в сущности, никому ничо не надо. — И куда ты без образования-то? — наивно удивляется Федя, делая глоток, — нельзя же вечно по подвалам прятаться. Слава понимает это, слава богу, не тупой, но вариков у него нет. Не для этого он уебывал из интерната, чтобы вернуться через год и опять хлебать говно в виде местного контингента и уебищинской обстановки. Спасибо, не голодный. — До шестнадцати как-нибудь перекантуюсь, а там работу найду, если не сторчусь, — беззаботно отмахивается Славка и отбивает пальцами по пустой бутылке, — или подамся в музыку, короче. К полудню становится невыносимо жарко и знойно, поэтому они решают ринуться на реку. Всей стаей, по разбитым дорогам и хлюпающим лужам, они несутся к любимому Амуру, вдоль которого Хабаровск вытянут аж на 33 километра. Ноги ватные, передвигаться тяжко, как на кривых ходулях, мысли в голове приторно слипаются, а пот неприятно сочится, мокнет за шкиркой. — Вот кайф! — шепчет Светло, когда они добираются до реки, на ходу расстегивая клетчатую рубашку, шлепая босыми ногами по влажному песку, — кто последний останется на берегу, тот туалетный шнырь! Вся компания взрывается полупьяным гоготом, и все лезут в воду. Амур широкий, народу полно, и Славе охуенно. Расходятся они, предовольные, только к позднему вечеру, когда не видно уже ни реки, ни берега. Слава даже почти протрезвел, но устал как собака. Он бредет по пустой улице один, потому что все ушли домой, даже Светло пошел к матери, и лишь Слава опять ничейный волочит ноги к родному подполу. Остатки задора исчезают, радости дня пропадают в пугающей темноте ночи. Когда небо снова прячется под куполом подвала, а запах гнилья бьет в нос, Слава чувствует то самое, что «щемит в душе тоска». Опять. Собака скулит где-то в ногах, тонущих в потемках, и Карелину самому хочется тихо взвыть от иссушающей грусти. Федя, конечно, долбан, но он, увы, прав. Слава находится в поистине безвыходной ситуации. Он, при любом раскладе, выродок и изгой, который нахуй никому не упал. — Спокойной ночи, ебучий мир, — Слава вытягивается на матрасе и засыпает, — еще развлечемся. Но сон его был недолгим. Очередной кошмар в виде интернатовских флэшбеков бьет под дых, заставляя хрипло закричать и проснуться в поту. Слава не верит в вещие сны, но он так боится. Он очень боится. Его всего колотит от ужаса, когда он вспоминает. Обычно, в такие моменты помогает стакан или игла, но сейчас у него ничего нет. — Надо пройтись, — решает Карелин, обтирая проступившие от ужаса дрянные слезы. Он выкуривает сигаретку «Донского табака», давясь едким, ядовитым дымом, высовывается из подземки и направляется в сторону Спасо-Преображенсого собора, любимого места в Хабаровске. Кусок красочно-омерзительного страха все еще впивается в головной мозг, и с этого люто пидорасит. Опять блядский интернат. Опять его пиздят в туалете за то, что заступился за Борисова. Опять на него косо смотрят порванные лица, опять его костяшки окровавлены, опять Леша, что младше на три года, вытирает о мятую футболку свое побитое лицо, опять пахнет нашатырем, опять гады обхаркивают своим туберкулезом комнату, опять из губы что-то сочится, опять лживые слова воспиталки «Славочка, ну ты сам на рожон лезешь», опять побои на теле Дениса, опять «Слава, да не парься, к этим блядям лучше не лезть», опять швы на теле рвутся, а боль плавится, опять угрозы срезать скальп, опять желание откинуться, опять «Господи, пусть Лешу не убьют», и все это опять льется на голову помоями. — Слава, мне всегда будет больно? — Леша сдавленно, жалобно шепчет, забивается в пыльный уголок, — Слава, скажи мне. — Надо бежать. — Нет, я не могу. — Денис, а ты что думаешь? — Я не могу Юлю бросить. — Нас тут убьют. Вы, блять, не понимаете что ли?! Надо рисковать! — Там больше шансов быть убитым… — Леша, твоя трусость тебя прикончит. Где, где теперь Леша. Слава сбежал, а они-то остались. У Славы теперь есть Ваня, Миша, искореженная душа и соль. А у них? С такими мыслями Слава доходит до остановки, проскальзывает в какой-то двор, чтобы сократить путь. Улица. Угол домов 43 и 45 — отличное место отлить. Только Карелин пытается расстегнуть ширинку непослушными пальцами, получает кирпичом по затылку. — Ну что, Машнов, вот мы и встретились! *** Мирон просыпается от диких воплей из открытого окна. Бабушка никогда не разрешала спать с форточкой, но сегодня никто ему ничего не может сказать. Крики настолько громкие и душераздирающие, что Федоров не в состоянии приглушить их, даже если закроет окно. Он выглядывает и видит толпу пацанов, мутузящих чье-то тело. Туша даже не пытается сопротивляться, просто позволяя вдавливать себя в грязь. Мирон — хороший мальчик, он знает, что делать. Его учила бабушка. Он кидается к тумбочке и достает свисток. Спросите у любого со двора — только у тру ребяток есть свисток. У него он красивый, синий. Мирон свистит со всей силы в куда-то потемки, и вся шпана врассыпную разбегается в разные стороны. В следующую секунду Мирона мучают православное самопожертвование и циничное равнодушие одновременно. Вполне вероятно, что быдляки сейчас опять прибегут и Федорову тоже прилетит по шапке, но мама учила, что людям надо оказывать первую помощь. Почему-то идея позвонить 112 не приходит в голову. Мирон набрасывает легкую ветровку и выскакивает из квартиры, героически вспоминая уроки ОБЖ. Дверь подъезда со скрипом отворяется, и Федоров добегает до жертвы побоев. В темноте нихуя не видно. Вот вообще нихуя не видно. — В-вам плохо? — очень умный вопрос от очень умного мальчика, садись, пять, Мироша, — я могу помочь? Человек не отвечает. Его лицо возмутительно изуродовано и приправлено не только следами кирзачей, но и кусками грязи. — Потерпите, я сейчас, — Мирон не знает, что предпринять, такому все-таки его не учили, — что же делать, ох! Он дотрагивается руками до запястья парня, желая проверить пульс, всматривается в лицо, и вдруг вскрикивает. Игра зациклена, а жизнь невъебенно иронична. Это же тот самый, — простреливает пугающее.