оборванец

— Нет! Черт! — сдавленно кричит Карелин, когда сзади на него наваливается куча потных и грязных тел. Он узнал их. Это те самые выродки, мучающие его с друзьями в интернате. Боже, как он надеялся, что не увидит их больше. — Думал, сменишь фамилию, и мы до тебя не доберёмся? Очень зря, Машнов. Очень зря. Да ты у нас землю жрать будешь. Слава вымученно морщится, когда слышит забытое обращение к себе, лихорадочно пытается вывернуться и выбраться из цепкой хватки, но гопота лишь с большей силой набрасывается на него, улюлюкая и воинственно крича. Он падает навзничь на грязный асфальт и закрывает голову руками. Каждый знает — против толпы не попрешь, так надо хотя бы остаться живым. Слава пытается отбиваться и звать на помощь, но, по сути, это бесполезно. Кто в глубокую ночь пойдет спасать, на минуточку, сиротку от избиения. Никто, конечно. Человек десять безостановочно колотят его, таскают за шкирку, превращая в кровавую кашу, размазывая мокрой лужей по рыхлой земле. Мясники вминают его в сырую, темную почву, что-то хрустит и, возможно, крошится. Слава запрокидывает голову, пытаясь еще раз взглянуть на мертвые звезды, хохочущие над юродивым во время бойни. Изо рта течёт струйка окрашенной слюны, лицо облеплено грязью, в затылке пульсирует режущая боль. Краем глаза Карелин видит в руках хулиганов заточенные ножички, обычный атрибут обитателей детского дома номер 78. Его зарежут, зарежут как свинью. Вот и поборолись. — Блять, хватит, — отчаянно бормочет он, размоченный и стоптанный, получая удар под ребро, — ненавижу вас, ненавижу, сука. — Ты так долго прятался от нас, Славян. Но мы не могли не навестить старого приятеля, — говорит самопровозглашенный главарь, обнажая рот с выбитыми передними зубами и сгнившими у десен клыками, — а вот Леша был бы рад нас видеть. Помянем, — он тычет Славе в лицо своим алюминиевым крестиком и целует побрякушку съеденными губами. — Что вы с ним сделали? — болезненный ужас простреливает висок, заставляя зажмуриться, потому что все тело сводит от боли, — что вы, блять, с ним сделали? — Ничего. Он просто упал. — Упал?! — В погреб. Под интернатом. Его съели крысы. Слава уже не Слава. Наслоившаяся масса скорби и страдания. Из внутренних ран потоком хлещет желчь и гной, из внешних тоже что-то там капает. Он закатывает глаза, отключается и не застаёт уже ни оглушающей трели свистка, ни Мирона, склонившегося над ним, ни прочих элементов чудесного спасения. Федоров тем временем рассматривает причудливый орнамент кровоподтёков и ссадин, блуждает взглядом по телу бывшего мучителя, рассуждая над тем, что ему делать. Пацан мыслит авторитетами. Он думает, как поступили бы мама, дядя Дима или герои любимых книг. Все твердят в один голос: бросать нельзя. Надо помочь. Сердце у Мирона не черствое, ещё не успело, он честно презирает мстительность и подлость. Позволить себе оставить в таком состоянии человека, пусть даже того, что снился в кошмарах, он не может, ну, блять, не может. Пульс есть. Значит, парень жив, и не все потеряно. Мирон сидит на корточках над ним и пытается привести в чувство. — Сейчас, сейчас, вызову скорую, потерпи, — позвонить в службы — лучшая идея из всех, что пришла к Мирону за последние десять минут. Он уже собирается встать и бежать со всех ног домой к телефону, как вдруг парень (рассеченная плоть) приоткрывает слипнувшиеся веки и губы, тянет руку к куртке Федорова и слегка дергает его за рукав. — Стой, не надо… Мирон ойкает и опять склоняется к Славе. — Почему? — Меня ищут, мне нельзя в больницу. И помогать мне там не будут. — И что же делать? Молчит. Тяжело и хрипло дышит, отхаркивает кровь, размазывает сопли, слюни по разбитому еблу. Мирон сидит рядом, освещаемый слабым отблеском уличного фонаря, и терпеливо ждёт, когда ему дадут указания. Слава же пытается сообразить, как ему не отъехать прям здесь, а, желательно, добраться до дома. Но ничего. Кроме цикличной карусели «Лёшка, Лёшка, Лёшка, как же больно» ничего нет. Маленького Мирона, пристроившегося рядом, он даже не замечает, настолько сфокусирован на своем состоянии. — Да ты иди, старик, я полежу и встану, — наконец отвечает мальчику Карелин, — я сейчас уйду… только подожду маленько… — Они сейчас вернутся, — Мирон наклонятся к Славе и очень озабоченно мямлит что-то, — надо уходить. — Тогда подсоби. Он помогает Славе, будто хрупкому, подняться, и тот, стискивая зубы и кулаки, опираясь на ребенка, кое-как встает, облокачиваясь на серую стену здания. Рука Славы с большим вздувшимися венами на остром плече Мирона, Федорову немного некомфортно с этого, а разница в росте настолько велика, что Карелин кажется каким-то исполином, по сравнению с мелким. Сперва они стоят молча, всматриваясь в непроглядную темноту, где затерялись уроды, а потом Слава цедит. — Вот спасибо тебе, братишка. А теперь я пополз к себе, наверное… — он смазано ухмыляется порванным ртом, дарит Мирону крепкое, пацанское рукопожатие и, последний раз сплевывая, медленно передвигает ноги в сторону улицы. Не пройдя и метра, он оступается, сгибается напополам и с глухим стоном падает на скамейку. — Пиздец, — все, что может вымолвить он, вытягивая гудящие ноги, приглаживая взлохмаченные волосы, — придется ночевать тут, не дойду. Мирон подбегает и садится рядом, наблюдая за Славой, который пытается расположиться так, чтобы было наиболее безболезненно, и устало кренится на Федорова. — Тебя мама ругать не будет, что ты с всякими испорченными оборванцами по ночам сидишь? — любезно интересуется Слава, всасывая кровь из пальца, буквально зализывая царапки и сталкивая десятилетку с лавочки, — давай пиздуй отсюда, а с утра меня разбудишь. Мирон нехотя спрыгивает и всё ещё тихо ждёт, переминаясь с ноги на ногу. — Ой, как мягонько, — кашляет Карелин, кладет руку под битую дурную голову, готовясь ко сну, — ну чо ты стоишь, вали, пока мамка не заметила пропажу сыночка. — Дома никого нет. — А у меня и дома-то нет. — И как ты один тут будешь? — Почему один? Вон звёзды какие яркие со мной. Мирон поднимает голову вверх и действительно видит, что купол небосвода буквально зафарширован блеском созвездий. Надо же. Не замечал. Он, щурясь, вглядывается в них, пока шею не начинает сводить, а в глазах щипать. — Слушай, пойдем ко мне? Тебе же помощь нужна, — сипло шепчет Мирон, и Слава с удивлением таращит зенки, чуть не валясь с облупленной лавки. — Ты серьезно, что ли? Или так спизданул? — Серьезно. — Нет уж, спасибо. Знаю я, что в подобных бетонных блоках с беспризорниками делают, — Карелин шмыгает носом, кидает руку в сторону многоэтажки и пожимает плечами, — иди домой, ночь на дворе. Мирону ничего не остается, как повиноваться. Он возвращается в теплую квартиру, оставляя Славу спать на улице. Выразительная сцена мальчиков, что мутузят одного, настолько въелась в детский мозг, что Федоров не может прекратить ее прокручивать. А сам портрет парня, что ползает по земле словно опарыш, пытаясь увернуться от ударов столь же безобразен, сколь и жалок. Мирон анализирует. Мирон рассуждает. Из каких отбросов общества этот оборванец, чей сын, чей брат, какие мечты скребутся о дно его жизни, и почему он не принял помощь. Вспоминает слова Димы в тот злополучный день. Тот, что длинный, сирота, а у остальных вроде и семьи есть. Оккупировали пару мест, сидят там целыми днями… Сон сняло как рукой, поэтому Мирон в смятенье идет в комнату и достает листок и карандаши. Он рисует утрированный портрет: окровавленный рот с остатками языка и зубов, растопыренные локти, покрасневшую шею с отпечатками ногтей, тяжелый взгляд, горло, из которого торчит, почему-то, игла …то ли колются, то ли пьют. Начинает светать, когда дружелюбный Хабаровск решает вылить на улицы все свои запасы слёз. Небо буквально рвёт дождем, и Федоров вздрагивает от каждого раската грома. Не сдержав природного любопытства, прекратив раскрашивать коричневым куртку рисованного, Мирон выглядывает в окно. Разумеется, Слава не спит. Он лежит, свернувшись калачиком на лавке, дрожит от холода, таращится в залитый ливнем бульвар, куда избивавшие его убежали. Мокрый, испачканный, побитый, продрогший до основания и… навзрыд рыдающий? Нет, это капли дождя, показалось. И Мирон не выдерживает. Так нельзя. Он снова спускается по лестнице, оставляя квартиру пустовать, снова выныривает из подъезда, снова подходит к лавочке, снова тормошит Славу. — Пойдем. Льет дождь. Скорее. Ну, пожалуйста! — Пусть льет. Зато потоп смыл кровавые лужи. — Ты же простынешь! — Я так понимаю, ты от меня не отъебешься? Мирон проглатывает сию претензию и продолжает настаивать на возможности оказать помощь. И, в конце концов, Слава сдается, прекращая дичиться и посыпать отмашками. — Блять, ну веди тогда. И Мирон ведёт. Потому что сама жертва аборта, блять, не может толком ногами передвигать. Он держится за мальчика и, постанывая от боли и головокружения, волочится в сторону изрисованной неприличностями двери падика, ругаясь на все подряд. За эти пять минут и два метра Мирон слышит больше брани, чем за всю свою жизнь. Он шкурой чувствует, что Карелин терпит из последних сил, сжевывая стон страдания, поэтому очень и очень торопится. Когда они заходят в подъезд, Слава уже готов отдать себя серафимам. — Далеко ещё? — Далеко. — Ууу, пидоры, я им ещё покажу, — возобновляется поток ядовитой струи ненависти к бывшим соседям по месту жительства, — я им еще башки повыкручиваю, блядям. Когда они дохрамывают до пятого этажа и вваливаются в квартиру, Карелин бессильно сползает по стене на порог, оставляя влажную полоску на обоях, и с всхлипом «ну, а теперь можно и умереть» устало роняет голову на грудь. Злоба и желание мстить вмиг улетучиваются, остается лишь ужасная боль, физическая и моральная, от которой хочется нелепо реветь и сдирать с себя тесную кожу. Сидит он так, не двигаясь, долго, обнимая костлявые, окоченевшие коленки, и Мирон боится дотронуться до несчастного юродивого. Наконец, Слава приходит в себя сам, собираясь пользоваться всеми услугами. В конце концов, пострадать можно будет и позже. — Жратва есть? — Есть, конечно… — Мне бы чо зажевать. — Я тебя накормлю. — Ага. Только сперва переодеться бы. Есть шмотки какие-нибудь? Пока Мирон копается в бабушкином шкафу, надеясь найти что-то для высоченного Славы, Карелин разглядывает себя в зеркале. — Мокрая глиста какая-то, — со знанием дела заключает он, вытирая красный, опухший нос, из которого течет кровь, — тебя как зовут-то, спаситель? — Мирон. — А я Славка Гнойный, короче. Ну, или Слава. Можно просто Слава. — Наденешь вот эту футболку, Слава. Бабушка брала мне. На вырост. Комок грязных тряпок остаётся на полу. Карелину было трудно отлеплять их от израненного тела, пальцы не слушались, и он тихо ворчал себе что-то под нос, прикусывая посиневшие от холода губы. В конце концов, он стоит босиком на холодном кафеле, сбросив с себя короткие штаны и потертую куртку, достав из вырванного внутреннего кармана вымокший коробок спичек и пачку сигарет. Пока парень моется, Федоров уже суетится: ставит чайник и вытаскивает все съедобное из холодильника. Он умело управляется с техникой и посудой, и где-то через десять минут на столе стоит тарелка дымящегося супа со щавелем, забытое богом азу, коронное блюдо бабушки, чай, щедрые ломти белого хлеба, и прочие припасы, оставленные заботливой Зоей Аркадьевной. На красивой розовой скатерти это все выглядит аппетитно и отменно, но Славе ведь не до эстетики. Он выходит из ванной в одних трусах и мироновской футболке с Человеком-пауком, разумеется, приправленный ссадинами и синяками. Мирон протягивает аптечку. Медицинским спиртом Карелин пропитывает ватку и мажет по разорванной коже, шершавой марлей умело перевязывает конечности, пластыри лепит на нос и подбородок. Так-то лучше. Кое-как обтирает о вафельное полотенце руки и сразу кидается на еду. Толком не прожевывая, закидывает все съедобное в рот, пьет глотками, и все никак не может наестся. При ярком свете лампочки Федоров может внимательно рассмотреть спасенного, пока тот прихлебывает супчик и рвет зубами кусочки говядины. Руки у Славы длиннющие, под отросшими ногтями кое-где не промыты земля и какой-то песок, волосы, на солнце выгоревшие и тускло-рыжеватые, а глаза впавшие и совершенно равнодушные. След продолжительного голодания прекрасно заметен на острых скулах и тонкой шее, а тело, за год скитания по теплотрассам потерявшее все мясо на костях, неестественно уродливое. Отпечаток холода, пьянства и нечистой наркомании впечатался в детское тело жуткой картинкой. — Слушай, спасибо, — Слава тревожно хватается за тарелку, будто кто-то норовит её забрать, дергано слизывает остатки, — я ведь так сытно уже год как не ел. — Да, пожалуйста. Слава с любопытством смотрит на Мирона, а Мирон на Славу. Вдвоем, при свете безысходной лампочки Ильича и глухом шуме ливня, сидят дети, напротив друг друга, живые и настоящие, без тухлых районов и прилизанных улиц. Ничейный бродяга, чье тело на днях покроется струпьями, и это ничего, это заживет, а вот внутренние обиды будут долго мокнуть и кровить, и благополучный мальчик с богатыми антимирами внутри черепной коробки, не знавший сырость подвалов и ужас заброшенных церквей. Слава святой. Мирон безвинный. Какие-то обломки нечистой жизни. — Я с утра уйду, не бойся, — зачем-то хмыкает Слава, потирая переносицу с налепленным пластырем, — обещаю, только не бойся. — Я не боюсь. — Ну. Мирон взволнованно дергает плечами и опускает взгляд. Чтобы не видеть, как его ест глазами Карелин. — Я ни в чем не виноват, понимаешь. Вы все боитесь меня, а я не виноват. — Пойдем, я покажу тебе кровать. Слава, пошатываясь, встает и идет на негнущихся, босых ногах за Мироном в комнату. Ложится в его кровать. Зарывается в его одеяло. Ноющее тело, отвыкшее от мягких коек, успокаивается, каждая мышца, налитая свинцом, расслабляется. Мирон на цыпочках уходит из своей комнаты, довольный и немного растерянный. — И как я мог поднять на тебя руку, — слышит он напоследок и плотно закрывает за собой дверь.