оборванец

— Не, ну пиздец, конечно! — Слава орёт благинушкой, раскрасневшийся, потный, взбешённый, расхаживая туда-сюда между туалетных кабинок, пока Денис крючит спину над раковиной и плещет в лицо холодной водой, — там точно был офсайд, отвечаю. — Да не было, хуле доебываешься. Почему ты просто не можешь признать, что я плохой капитан, и мы в очередной раз продули, Слав? — устало пожимает плечам Денис, морщится и вытирается махровым полотенцем, — физрук сказал, что ты один вообще тащишь всю команду. Так и есть. — Так нечестно! Отвечаю, Антон прям рядышком со штангой стоял, — упрямо тянет Слава, изображая одной ладонью ворота, а другой якобы Антона, что полностью удовлетворяет положению «вне игры», и опирается затылком на холодную кафельную стену, — а Саня пасовал, видишь, так что нечестно, Ден, все подстава, все наёбка. Слава у нас самый честный тут. Слава за это в зубы свои кривые получать любит. Ходит потом как крови в рот набравший. — Ну и хуй с ним, Слава, господи. Подумаешь. — В смысле, подумаешь? Нет, Денчик, я скажу физруку, мы переиграем! Мы их ещё уделаем, я тебе обещаю. Денис не отвечает. Ему, на самом деле, все равно на победу или поражение в футбольном матче с пацанами на два класса старше. Им по 14, они большие, рослые, в плечах широкие и бьют больно, а вот Слава ещё пиздюк десятилетний, зато амбиции текут со всех щелей. Не похуй ли ему вот, а? И почему не похуй? — Да ладно тебе, Славян, пойдем лучше в столовку, там сегодня булочки с повидлом дают. Вкусные. — Вот в тебе нет духа сражения, поэтому мы и проигрываем. Надо же как? Надо же до последнего жать, пока силенок хватает, рвать в клочья, это я тебе как лучший бом-бар-дир интерната втираю, епт, — это Машнов насмотрелся телевизора, что в общей гостиной, понахватался глупостей со спортивных каналов и теперь везде присовывает свои новомодные словечки. — То есть, во всем виноват я все-таки? Ну, спасибо, я так и думал. — Я не это имел в виду, типа. — А чо тогда? Денис злится и дергается. Задели болезное самолюбие. Теперь в нем все кипит, бурлит и клокочет, остаётся только любезно подкладывать дровишки, не давая язвительным уголькам потухнуть. Тебе десять, парень, окстись, беги хавать. Ты помнишь, чей я сын? — Предложи тогда замену, ну! Раз такой капитан тебя не устраивает! Может, ты пойдешь? Может, ты этого и добиваешься? Вместо меня-то? Ага, я так и знал! Бесится, кулачки свои крохотные сжимает, сейчас, кажется, въебет про меж ребер, и Слава опять напополам сгорбится, душный воздух сглотнет и попрется по излюбленному маршруту в медкабинет. По правой лестнице вверх, на четвертый этаж, идти через холодный, длинный коридор, крайняя дверь, покрашенная в белую масляную краску. Его милая медсестренка с терпким запахом фиалок и добрыми глазами уже знает. По голове взлохмаченной любовно гладит, когда лёд к синяку прикладывает, коленки изодранные спиртом обрабатывает, аскорбинки даёт кисленькие такие, колесики желтенькие. Жаль, что ей за тридцатку, конечно, очень жаль. Был бы Слава свободным человеком… — Ну, я же не про это, хуле обижаешься? — Сходи-ка нахуй, Слава, — в итоге, цедит Денис и уходит, громко хлопая хлипкой дверью, да так, что краска летит и осыпается крошками на пол, а в голове отдается пульсирующая вибрация. Ну и ну. Кошмар. Слава, разумеется, стоит в приличном, нахуй, нокауте, вертит в уме вариант бежать за другом, а потом откладывает это все и решает в душ сгонять до полдника. Терпкий запах мужчины не понравится недотраханной воспиталке, она его из-за стола выведет, да еще и подзатыльников надает. А с Деном он позже разберётся, не впервой. Слава быстро развязывает и стягивает грязные синие спортивки, влажную футболку и плохо пахнущие кроссовки, ступает голый к кабинке, разглядывая что-то любопытное под ногами. Кабинка выглядит омерзительно и типично — по углам едкая серая плесень, ссано-желтая плитка кое-где отклеивается и отлипает, душ работает хуево-непостоянно: то капает, то струей бьет, а вонь стоит такая, будто в батарейной трубе кто-то сдох, воскрес и еще раз суициднулся. — Бля, шампунчик где, как без шампунчика-то? — думает Слава о насущном: при нем лишь жалкий обмылок, которым даже хер не подмоешь, а копну волос, жирную, сальную, чем-то да надо обработать — мыться тут раз на раз не приходится. За стенкой — другая душевая, такая же, все по стандарту, огромный тоннель из гробиков, ледяной морг, в какой-то коробке должно стоять родимое моющее средство с зеленым яблоком. Слава передвигается медленно, чтобы не навернуться на скользкой поверхности, заглядывает в каждый угол, ищет заныканый каким-то чистюлей шампунь, но, видимо, суждено ему сегодня быть немытым трубочистом по всем параметрам. — Чего ты тут? Девчачий толчок на втором этаже, — только и может вымолвить он, когда заходит в самую крайнюю душевую и видит внезапную картину: в уголке, у самой стеночки, сидит существо, лет семи, жмется в комочек, уткнувшись носиком в коленки, и жалобно хнычет. Прячет покрасневшие, заплаканные, воспаленные глаза в ладошки, светлые, вьющиеся волосы его липнут ко лбу, а когда оно замечает Славу — начинает пищать громче и тоскливее. — Эй ты, пацан что ли? Еба-ать. Ну и хуле ноем? — Я к маме хочу. Слава только кисло ржет, подхватывает пропавший шампунь, что стоит рядом, и вторит. — Нету мамы, нету. Ее либо водка, либо черви сожрали, да? Ну, тут все такие. И чо ныть, спрашивается. Умеет поддержать человека Славик-то. Умничка. Парень и так сопли жевал, вплотную к кафелю прижимаясь, а после этой реплики вообще заревел в голос. — Ты новенький что ли? — начинает Слава попытку номер два, — ты нахуя забился тут, в лужу эту? У тебя уже вон губы от холода немеют. Мальчик на Славины потуги реагирует, вздрагивает, глазёнки полные слёз поднимает, и Машнов может лицезреть очень умилительное, красивое, с плавными, девичьими чертами, но очень грустное личико. Сам бледный, на переносице царапина небольшая, брови светлые, волосы жидкие, в руке зажата фигурка из киндер-сюрприза, и сам он весь такой же крохотный, что у Славы где-то внутри шевелится горькая жалость. — Я боюсь выходить. — Не бойся. Ну, типа сделал все, что мог, Славян, молодец, пиздуй отсюда. Но он стоит. Не уходит. Почему-то не позволяет совесть. Стоит отметить, что десятилетний Слава внешне далеко не античный греческий бог. Стыдно сказать, но он так и стоит голый, весь такой неказисто-костлявый, взъерошенный, растрепанный, и это вообще не эстетично для мальчика-сироты, который вмиг потерял все, а обрёл лишь дьявольскую боль. — Вставай, хватит кукситься, — цепко хватает мальчонку за рукав и ловко приподнимает Славка, снисходительно поучая, — раз уж ты тут, учись не показывать слабость, иначе не проживёшь, заклюют. Тут законы зоновские. — Мама скоро придет за мной, не трогай меня! Меня заберут. — Я, как и ты, думал, что за мной придут, возьмут за ручку, уведут отсюда, нежно обнимут, накормят, защитят, но нихуя, братка. — Уйди, пожалуйста, уйди, я к маме хочу, домой хочу… — Так, прекращай сопротивление и не мешай мне творить добро! — напыщенно-строго говорит Слава, улыбается и крепко держит парня за влажную руку, — чо ты как девочка маленькая разнылся, радуйся лучше, что у тебя теперь есть друг на класс старше. Ты знаешь, как это здорово, приятель? То-то же. Тебя как зовут-то? — Лёша… — Пойдем, Леханчик, милый друг, мы с тобой пожрем, только я помоюсь, обожди. Я же сюда не тебя спасать шел всё-таки. Мальчик кивает, трет лицо, размазывая солёные подтёки по щекам и ждёт, пока Славка обкупнется и смоет с себя прелести беспощадных уроков физкультуры. — Ну, всё, пойдем, — приближается уже чистый и одетый в футболку и шорты Машнов, переплетает свою шершавую руку в мозолях и ссадинах с крохотной ладошкой Лёши, и продолжает что-то поучительно талдычить, — сейчас я тебе столовку покажу, лучшее место на планете. Лёша напугано таращится на Славу. Слава сильный и пламенный, у него родинка меж густых кустиков бровей, торчащие рыжеватые лохмы волос, красноватый горящий румянец, и весь он какой-то рваный, расхлябанный, немного придурковатый, и лишь глаза выдают какую-то недетскую серьезность или претензию на нее. В столовке уже полным полно народу. Слава с Лёшей вместе идут к столу и садятся тоже рядом. Денис обиделся и отсел к Илье, но да похуй. С булочками их категорично наебали. Давали груши, твердые как камни, поэтому, когда Леша скривился и отодвинул от себя фрукт, Слава с радостью съел и его порцию. — У нас что, пополнение в классе? — рычит Димка, один из представителей Славкиных неприятелей, и угрожающе вертит грушей, — пусть пятилетка идет за детский стол для таких же соплежуев. — Тебе чо, ёпта, он мешает? Пусть сидит. — Пусть сидит, пусть сидит, — передразнивает Славу Головин и отбрасывает фрукт, — это не по правилам, он не из нашего класса. — А ты у нас тут самый правильный что ли? — Я староста класса, вообще-то. — А по правилам к Серёже из параллельного бегать по ночам тогда, скажи мне. Сказать директору, например? Что вы там делаете, в солдатиков играете? Я так не думаю. — Ах ты, сука! — краснеет Дима, до макушки покрываясь алыми пятнами, — да я… да ты! Откуда ты знаешь? — Я вообще умный парень, — скалится Машнов и гордо показывает средний палец. Это становится последней каплей, и стычка уже вот-вот норовит перерасти в настоящую драку. Их вовремя расцепляют Щербаков и Голиков. — Ты еще поплатишься, — машет кулаком Дима, когда его, наконец, оттаскивают, — я тебе еще кости пересчитаю! — Да иди нахуй. Славе смешно. Попиздился и рад. Он облизывает припухшие губы и вертит бошкой в поисках принцессы, честь которой он защищал. Лёша ошарашенно пялится на Машнова, и в этом взгляде можно прочитать всё — от благодарности до восторга. С этого дня у них завязалась крепкая дружба, проверенная временем. По правде сказать, их приятельские отношения выглядели своеобразно. Мальчики были слишком разные. Слава всё свободное время проводил либо на футбольной площадке, прорабатывая финты и удары, либо в городе, прорабатывая печень. Часто, после воскресных прогулок по Хабаровску, он возвращался абсолютно обхуюженным — под клеем или под пивом, напившись каких-то фунфыриков, либо наглотавшись таблеток. Где он только находил подобные радости жизни? Вероятнее всего, подгоняли уличные ребята. Либо воровал. Курить сигареты он тоже начал одним из первых. И очень гордился этим навыком. От копны его волос постоянно пахло куревом, а на руках гордо красовались малиновые пятнышки ожогов. Слава оставлял их во имя своих собственных, одному ему понятных идеалов красоты. Лёша же был парнишей спокойным и неконфликтным, правильным и добрым. Любил дружить с девочками, тискать плюшевые игрушки и читать добрые книжки. Борисов никогда не рвался за Славой в город, нарабатывать круги и искать приключений на задницу. Ему было по душе посидеть с очередной сказкой, нежели шароебиться по теплотрассам и гаражам. Но Слава ему нравился. В нем было обаяние и не было трусости. Чего не скажешь о Лёше. В детдоме у Борисова не заладилось сразу. Кроме Машнова и его компашки, к слову, достаточно немногочисленной, его никто не признавал. Он стал настоящим аутсайдером, потому что не мог постоять за себя, дать отпор, показать зубы. Слава защищал. Били и его. Все доходило до кровопролитий и очень жестоких стычек. Чем больше Лёшу запугивали — тем сильнее за него заступался Слава, тем самым падая в пацанской иерархии. Воспитателям Машнов тоже особо не нравился, поэтому они закрывали глаза, на обыкновенные побои, оправдывая всё тем, что Слава сам нарывается и грубит. А всё только усугублялось. Дети, как сорняки росшие без родительского тепла и заботы, скрюченные, злобные, жестокие, с обугленной душой и отсутствием принципов, требовали развлечения, нуждались в подушке для битья, желали месить кулаками чьё-то тело. И Лёша идеально подходил. Мелкий заморыш, не умеющий даже заехать по носу. — Слава, можно к тебе? — Борисов уже не маленький, ему девять, по его лицу расплылись очередные синяки и кровоподтёки, а под ребром постоянно тянуло и ныло, — на улице такая гроза, мне кажется, сейчас всё рухнет. Так жутко. Это был август, где-то середина. Стояла глубокая ночь, а за окном бушевала стихия. Прибежать к другу в комнату, где сопят ещё трое мальчишек, было идеей так себе, конечно, но уж больно билось сердце после каждого раската грома. — Ну, иди. Слава укутал Лёшу в своё одеяло, а сам зевнул и уставился на него всё ещё сонными глазами. — Страшно? — Очень… такое ощущение, что кто-то там, — сказав это, Лёша поднял указательный палец вверх, — плачет по нам. — Ой, глупости какие, — хохотнул собеседник. Помолчали неловко. Слава носом клевал откровенно, Лёша от ужаса дрожал. — Они меня в погреб тащат и закрывают там, типа для профилактики трусости. А там крысы жирные и пахнет сыростью. Когда-нибудь они меня там запрут и всё. — Бежать надо, сил уже никаких. — И куда? — Да хоть в Крым. Здесь мы вообще никому на хуй не упали. Я подговорю наших — вместе съебем. Будем жить, работать. На свободе, понимаешь? Не будет никаких людей, стоящих над тобой. Можно будет сколько угодно курить сигареты, кушать, что хочешь, пить вино. Ты пробовал вино? Станем дикарями и уйдем в леса. Или можно прятаться под городом, я все лазейки знаю. — Не знаю, Слава, блин, я не знаю. — Думай до утра. Я уже собрал вещи. Слава залез под кровать и достал оттуда самодельный тайничок — коробку из-под молока, в которой он вырезал дырку. Там лежала пачка сигарет, спички, исписанные тетрадные листы, видимо, с какими-то важными мыслями и записями, карта города, рогатка, яблоко и немного денег. — Видишь, какие богатства, — гордо покрутил вещицей Машнов, — я даже себе новую фамилию придумал — Карелин. Слава Карелин. Охуительно. Он убрал коробку под кровать и лег обратно. Сильно хотелось спать. — Я убегу, точно убегу. Там у меня друзья, там жизнь настоящая. Кирилл обещал научить меня искать опиумный мак, а Ваня сказал, что я могу ночевать у него, если матери не будет дома. Давай со мной? Но Лёша мялся. Он пытался убедить Славу в том, что это опаснее, чем жить в интернате. Бомжевать? Скитаться? Он говорил долго, эмоционально, и даже не заметил, что Машнов заснул. Раскинул длиннющие руки, покрытые ссадинами, и просто заснул. — Славочка, как же я без тебя буду, — совсем поник Лёша и накрыл мальчика одеялом. Буря усилилась. Разумеется, Славина шалость удалась. Он просто не вернулся в детдом после прогулки. Сперва его пытались искать, усиленно делали вид, что им не похуй, а потом перекрестились и забыли. Сдохнет там и ладно, у него ни матери, ни отца. Единственная проблема — бумажная волокита, но все мы знаем, как в России это делается. Бежал названный Карелин один. Никто не поддержал его в стремлении болтаться по Хабаровску, нежели спать в тёплых постелях. Но он друзей не винил. Каждый сам выбирает свой путь, верно? Год, проведенный на улице, был, безусловно, тяжелым и отравляющим. Ни жилья, ни денег, ни надежд. Не верь, не бойся, не проси. Зато была братва, были приключения, был кумар, угар и праздник неадеквата. Кто ж знал, что через столько времени до него опять доберутся.

***

— Ну я замечательно выспался просто! — Слава слабо улыбается мордой в подушку и вытягивает конечности в разные стороны, — бля, где я? Первые пару секунд после пробуждения он хлопает ресницами и непонимающе зыркает по сторонам. Всё тело саднит и изнывает, а в голове полный раздрай. Ещё и чёртово солнце светит прямо в ебыч. — Ты проснулся? — в комнату заглядывает почему-то смущённый Мирон, — уже полдень. — Полдень? Хуя себе, я тут прописался. Сейчас я сгребу себя с кровати и уйду, не переживай, братан. Всё не так просто. Каждое движение отдавалось уебищной резью. — Сука! — ругается Слава и опять зарывается в одеяло, — что ж так хуево-то. Мирон тем временем уже несёт бутеры и сладкий чай. Слава сразу же сметает их с тарелки и увлеченно жуёт. — От души! Ещё бы сигаретку. Но пачка промокла насквозь, поэтому идею выкурить папиросу приходится опустить сразу же. Неожиданно, в дверь звонят. Если бабушка вернулась раньше положенного — всему пизда. Слава уже ищет место, куда бы засунуть себя, чтобы не спалиться, но необходимость отпадает. Это всего лишь Олег, соседский парень. — Привет, Мирошка! Как дела? — Нормально, а ты чего хотел? — Да я вот тут понимаешь… короче. Воды попить можешь дать? А то у меня мамки дома нет, а Рома у друга. Мирон пожимает плечами и идёт на кухню, пока Олег топчется в коридоре и разглядывает картины, висящие на стене. — Спасибо! — Олег очень странно улыбается и с жадностью выхватывает кружку. Он вообще выглядит сомнительно — огромный портфель, черные очки, кофта с капюшоном, но да хуй с ним. — Ну, я поскакал! Спасибо, друг. — Пока. Дверь захлопывается и становятся лучше слышны Славины причитания. — Суки, кажется мне всю черепушку отбили, — делает вывод Карелин и обращается к Мирону, — и что теперь делать, вот скажи мне. — Слушай, в соседнем подъезде врач есть, военный бывший. Может, позвать? — А он проверенный? — Не знаю… — Ну, зови, а то я тут копыта отброшу, — ситуация комична до смерти, — сам на это подписался, я не при делах. Мирон быстренько собирается и запирает Славу в квартире, даже не думая о том, какой это опрометчивый поступок.