Дарт Мол: Путь к власти

      — Гемотрансфузию, живо! — велел Мол, внося бездыханную королеву в медотсек.       Дроид мгновенно снялся с подзарядки и приступил к организации предстоящей процедуры. К тому моменту, как Далин оказалась на столе, он уже произвел все необходимые приготовления и подъехал к пациентке, констатируя ее стабильно тяжелое состояние. Он опустил иглу на конце одного из манипуляторов в ее вену, чтобы считать гематологические данные организма. Мол затянул на плече резиновый жгут и лег на соседнюю кушетку, энергично сжимая и разжимая кулак.       Забракская кровь, независимо от группы и резус-принадлежности для человека была универсальна, и эта соответственность выступала лишь одним из множества факторов, благоприятствующих органическому взаимодействию данных видов. В том числе и возможности иметь здоровое потомство.       Дроид вставил в лучевую артерию Мола катетер, соединенный с трубкой, ведущей к штативу с установленным на нем трансфузионным насосом, от которого к бледной руке Далин тянулась аналогичная трубка. Металлический лекарь совершил несколько манипуляций над панелью управления прибора, и Мол увидел, как прозрачный полый провод стал окрашиваться в темно-красный цвет его крови, которая вскоре заструится по сосудам Далин; девушка выживет и, когда очнется, будет чувствовать себя прекрасно. А пока происходило переливание, у него было время подумать, с чего начать, когда она придет в сознание.       Он закрыл глаза. Не потому, что вместе с кровью его покидали силы. Переливание ощущалось им, как приятный процесс: оно подстегивало организм интенсивнее задействовать компенсаторные системы, оказывало благотворное влияние на иммунитет, но еще Молу доставляла удовольствие сама мысль о том, что он спасает королеве жизнь. «Дева-воительница» переквалифицировалась в «деву в беде», усмехнулся он про себя, хотя объективно причин для веселья не было. Семь лет назад он почти убил ее, и только что история повторилась. Оставалось лишь надеяться, что Далин извинит его за, на этот раз, несознательное покушение на ее жизнь, хотя, с учетом того, какими пылкими и эмоциональными откровениями оно сопровождалось, Мол решил, у него есть шанс на искупление. И поэтому он закрыл глаза — чтобы сосредоточиться на возможных событиях этого предстоящего искупления.       Внезапно Далин дернулась и сложная аппаратура, к которой она была подключена, оголтело завыла.       — В чем дело? — Мол оказался рядом с королевой, которую уже лихорадило так, словно ее пытали дефибриллятором.       — Регистрирую скачкообразное учащение пульса, — дроид кружил возле койки, сканируя пациентку и тыкая в нее разнообразными анализаторами. — Мозговая активность аномально высока для текущего состояния пациента и продолжает возрастать.       Если бы в программу бездушной машинерии была введена утилита распознавания эмоций, то на лице своего хозяина она бы «зарегистрировала» испуг.       — Это реакция на кровь?!       — Для получения ответа на данный вопрос необходимо провести исследование…       — Не надо, просто вытащи ее! — рявкнул Мол, перекрикивая вой, бульканье и пиканье сходящих с ума датчиков. Он не заметил, как сжал запястье королевы и устремил встревоженный взгляд в медицинский дисплей. На нем сменялись схемы и показания различных систем организма; электроника искала причину стремительного коллапса пациентки, пока не вывела на экран изображение ее головного мозга с выделенным красным, означающим опасность, цветом инородным телом в мозжечке.       — Фиксирую перегрев имплантата, — сообщил дроид, вонзая в вену мгновенно покрывшейся крупными каплями пота королевы шприц. — Существует риск разрушения оболочки.       — И что тогда?!       «Ясное дело, что»       — Ты можешь его извлечь?!       — Нет, владыка, она умрет.       — ТАК СДЕЛАЙ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ!       Кипящий от ярости и собственного бессилия Мол хотел, было, придушить никчемную железку, превратить ее в металлолом, но вовремя остановился, поскольку без дроида у Далин не останется ни единого шанса выжить. Кроме того, чтобы проклинать себя самыми последними словами, больше ничего он сделать не мог. Тогда, на Нар-Крита он вызволил ее из лап смерти посредством слияния разумов, к которому она сама его призвала, но сейчас он не ощущает Далин сквозь Силу и не может соединиться с ней. В Силовом восприятии Мола ее, как будто, не существовало.       Почему это происходит именно сейчас? Когда все стало складываться! Когда он разыскал в ней потаённые духовные резервы и сделал первый шаг к их разработке. Когда она стала такой близкой и необходимой, и когда он, наконец, преодолел точку невозврата в их парадоксальных отношениях, позволив им пойти по новой развилке событий, в которых они, возможно, могли бы стать единым целым.       — Я сделал все, что мог. — Дроид вытащил опустевший шприц из королевской вены и парой резких жестов промокнул ее лоб прохладной губкой. — Пациент демонстрирует необычайную для представителя своего вида стойкость, однако, если температура тела поднимется еще на полградуса…       Внезапно оголтелая какофония медицинских хреновин стала сходить на нет, и медик «зафиксировал» убывание пульса, падение температуры, а также снижение мозгового излучения Далин до нормальных показателей.       — Все в порядке? — Мол вертел головой, метая осоловелые взгляды с дисплея на Далин и обратно.       — Ожидайте.       Дроид производил еще какие-то замеры, щупал королеву своими многочисленными манипуляторами, светил фонариком ей в глаза. А тем временем девушка бледнела и остывала, и Мол, ощущая, как тревога в его душе вновь набирает силу, наблюдал за диаграммами, которые еще полминуты назад бесновались на мониторе анализатора, а теперь пологими синусоидами уходят все ниже шкалы показателей, соответствующих норме. И вдруг распростертая перед ним королева стала излучать свет — блеклый, грязно-бордовый, но его очаг с каждым ударом ее сердца вспыхивал кроваво-красным свечением в районе груди. Фоторецепторы медицинского дроида, на какой бы диапазон тот не настроился, не распознали бы его, но Мол видел его своим чувственным зрением. Он стал ощущать Далин сквозь Силу, как любое другое живое существо, чего раньше возможно было добиться, лишь напичкав ее психодислептиками или барбитуратами. Что это значит? Имплант вышел из строя и больше не встанет на пути между ним и ее мыслями? Если так, то исхода более благополучного, даже не смотря на испытанный им саспенс и огромный риск для жизни Далин, ситх вообразить не мог.       — С ней все в порядке, владыка, — объявил дроид и отключил девушку ото всех приборов. Мол выдернул катетер, который все это время торчал из его артерии и позволил механическому доктору закрыть кровоточащую ранку бакта-пластырем.       Когда он вернулся на станцию, Мол на всякий случай удостоверился, что его системы гибернируют, и склонился над отдыхающей королевой. К ее губам вернулся естественный фиалковый оттенок, на бледных щеках проявился румянец, а за закрытыми веками быстро вращались глазные яблоки, что свидетельствовало о фазе быстрого сна. Ситх прислушался к размеренному дыханию девушки и приложил ухо к ее груди, мысленно отсчитывая сокращения сердечной мышцы.       Интересно, что происходило с ней в те минуты, когда ее тело боролось с имплантом? Или, правильнее сказать, — с Сайроксом. Наверняка, ничего приятного, но если с Далин действительно все в порядке, и ее освободившийся от паразита разум не поврежден, то теперь все изменится.

***

      Зока стояла, скрестив руки на груди, привалившись к дверному проему, ведущему в нехитрое жилище Трашты. Небольшая светлая комната, окнами выходящая на северо-восточную сторону, была меблирована без излишеств и декораций — лишь самое необходимое: кровать, тумбочка, стол с терминалом и лампой, кресло и узкий шкаф с зеркалом; все из металла. Но, прежде чем обозначить свое появление, регентша с минуту наблюдала за черноволосым молодцем, примеряющим форму гвардейского прапорщика.       — Как тебе новая одежда?       — Гораздо удобней тюремной робы. — Трашта показал свои белые, ровные зубы, посылая Зоке улыбку через зеркало. — Но звезд могла бы и добавить       — А разве я говорила, что будет легко? Кроме того, не забывай, ты вражеский шпион и террорист.       — Это в прошлом, — по лицу молодого человека скользнула тень. — И я благодарен. — Он еще раз осмотрел свое отражение, поправил застегнутый под горло китель, разгладил форменные галифе и, скрипя начищенными до блеска хромовыми сапогами, подошел к регентше. — Каково будет мое первое задание?       — Ты что же, думаешь я собираюсь пользовать тебя и в хвост, и в гриву, как это делал Палпатин? — Зока не стала утруждать себя сокрытием притворности своего удивления, но заинтересованность фигурой молодого удальца скрывала весьма тщательно.       Выглядел он потрясающе, словно был рожден для этой формы (звездочки на погонах — не в счет). Правда, жаль, что под нею не видать рельефа его мощных плеч. А, что? Может, велеть ему содрать верхние части рукавов? Смотрелось бы очень экзотично.       — Теперь, когда ты знаешь все, что было известно мне, разве могу я каким-либо иным способом оправдать оказанную мне милость?       — Насколько я помню, я просила помогать, а не служить.       — С учетом обозначенных тобою санкций, эти понятия автоматически отождествились. К тому же, на мне погоны. Это само по себе обязывает к выполнению определенных действий и соблюдению дисциплины и субординации.       — Верно, но ты будешь на особом счету, — Зока с грациозной небрежностью откинула густую волнистую прядь с плеча, с удовольствием заметив, что молодой человек обратил на это внимание. — Это формальная должность, однако с нее ты начнешь свое восхождение и, надеюсь, очень скоро себя проявишь.       — Но почему именно гвардия? Насколько я помню, ты хотела видеть меня на административной должности.       — Это чтобы держать тебя поближе, — сказала Зока, внимательно посмотрев Траште в глаза. И пусть сейчас ее лицо, осанка, жесты выражали степенную царственность и непоколебимую уверенность в собственной неотразимости, сердце ее готово было вот-вот выпрыгнуть из груди, ведь только что она впервые в жизни решилась на флирт!       — Тогда не проще ли было назначить меня своим телохранителем? Так, ближе просто некуда.       — Звучит заманчиво, — регентша повернулась спиной к собеседнику и величаво отошла к окну.       Скорее, воздуха! Она до конца не верила, что это ее речи, ее движения, ее желания. Она никогда раньше не задумывалась, как будет вести себя, находясь наедине с мужчиной, к которому помимо влечения разума испытала влечение плоти. Впервые Зока столкнулась с таким бедствием, как влюбленность, но была весьма довольна тем, как подает себя. Ее беседа с Траштой проистекала так гладко и так волнующе, что девушка ощутила азарт отъявленного игрока, и не намерена была сдаваться, не получив банк целиком.       Сегодня она была другой. Не такой, когда он увидел ее впервые. Похожее на воздушный десерт летящее платье сменилось более обтягивающим в котором присутствовало декольте — не слишком, но достаточно глубокое для того, чтобы обратить внимание на весьма приятной формы и размера грудь; вместо теплых кремовых оттенков в ее новом облачении доминировал насыщенный медный цвет, и молодому человеку даже показалось, что и губы Зока подкрасила. Если все это ради него — ей не стоило так утруждаться.       — Как насчет небольшого экзамена?       Она прошлась до кресла и опустилась в него, с гулким стуком положив на стол рукоять светового меча.       — В какой области знаний? — Трашта окинул долгим взглядом оружие и продлил его, пристально посмотрев девушке в глаза.       — Не знаний — скорее, умений. Ты ведь не просто убийца-террорист, ты еще и талантливый парламентер, что вкупе с твоим образованием с высокой долей вероятности делает тебя профессиональным лжецом.       — Ты слишком плохо обо мне думаешь.       — Уверена, недостаточно плохо, — заявила она, и тут же ее губки тронула таинственная улыбка. — Я пошутила. А теперь посмотри на меня. Просто посмотри и ничего не говори.       Выражение пронзительных серых глаз молодого человека никак не изменилось. Как и прежде в них не отражалось ничего, кроме неотчуждаемого интеллекта и богатства внутреннего мира; не выдавала его эмоций и мимика. Похвально, весьма похвально, учитывая тот факт, что демонстрация оружия заставила его понервничать.       — Теперь посмотри так, как если бы ты был влюблен.       — В тебя?       — Возможно.       Без тени наигранности, без лишних движений — просто в одну секунду что-то неуловимо изменилось в прищуре его глаз, положении бровей и изгибе губ, и тем не менее черты его лица напитались такой одухотворенностью, что Зока, шумно проглотив забившееся в горле сердце, инстинктивно подалась вперед. Атана! Даже своим зрачкам он неведомым образом приказал стать шире!       — А теперь, заставь меня поверить…       Трашта подошел к регентше и коснулся ее подбородка, остановив на полуслове. Он понимал, что последний вопрос его экзаменационного билета предполагает демонстрацию навыка более активным методом.       Девушка прерывисто наполнила легкие воздухом, когда увидела новое выражение лица молодого человека, на котором теперь боролись предельный самоконтроль и хищнический инстинкт. Ей стало страшно и интересно одновременно, но даже под давлением необыкновенно сильных и таких контрастных эмоций, она не изменила своей роли.       Проваливаясь в эти бесконечные стальные глаза, Зока стянула со стола рукоять меча и, медленно проведя ею вверх по штанине форменных брюк новоиспеченного гвардейца, уперлась ею в причинное место. Трашта не шелохнулся, не отпрянул и даже не вздохнул, хотя, сконцентрировав свое чутье на его сущности, регентша ощутила, не лишь волнение, но и страх. Удивительно, как жестко он контролирует и внешние проявления своих чувств, и даже собственную физиологию. А говорил, она слишком плохо о нем думает. Все оказалось правдой: Трашта — прирожденный лжец и настоящий подарок судьбы. Вот только с каждой секундой нахождения в такой близости с ним, Зока всерьез озаботилась вопросом, что может произойти, если она сейчас же его не остановит?

***

      Далин выключила воду и наскоро вытерев волосы, завернулась в полотенце. Она смутно помнила, что снилось ей накануне, покуда она отходила от переливания крови, зато помнила достаточно хорошо, какие события привели к тому, что оно стало ей необходимо. Девушка улыбнулась, в том числе вспоминая потешный вид, сладко спящего на операционном столе напротив, Мола: свесив руку, грозный ситх уткнулся носом в стерильно-белую простынь, на которой темнело маленькое пятнышко от слюней.       Он где-то здесь, очень близко; королева почувствовала, словно, оказавшаяся в ее теле некая частица, засевшая в груди, испытывает зов частицы-близнеца, носитель которой находится за закрытой дверью. Они были рождены в одном взаимодействии, и будучи разделенными, стремятся к воссоединению. И это притяжение отчасти физического, но в основном трансцендентального свойства заставляло Далин скорее распахнуть дверь, чтобы позволить этим гипотетическим квантам вновь обрести единство.       Мол стоял, опёршись о створ обеими руками, загораживая проход. Пару секунд он, ссутулившись, смотрел в пол, затем поднял взгляд, и она увидела — наконец, увидела! — в нем то, что заставило ее почувствовать себя добычей. И это чувство ей нравилось. Блайт! Как оно ей нравилось! Ситх не сказал ни слова, просто сделал шаг, прижав королеву ко внутренней стороне входной коробки и положив руки ей на поясницу, стал водить кончиком носа по ее влажной шее.       — Ты хорошо пахнешь.       — У тебя пунктик на запахи? — игриво рассмеялась королева, отвлекая себя от сокрушающего ощущения близости тела Дарта Мола.       Он подлез под полотенце и повел рукой вверх по ее бедру.       — Ты не там гладишь, — вновь дала она ремарку, которую ситх принял к сведению.       Они посмотрели друг на друга, как вчера, когда одним таким же взглядом буквально друг друга пожрали. Мол погладил губы королевы, которые через мгновение станут, наконец, его, но он медлил, поскольку, как будущий владетель темной стороны, знал: чем томительнее ожидание, тем слаще вкус победы. Его рука мягко опустилась к шее Далин и медленно сжала ее горло. От восторга, смешанного с будоражащим чувством опасности, она открыла рот в беззвучном стоне, и Мол приблизился.       Он хотел ее. Так много раз. Затем он ее ненавидел, и все повторялось заново. Этот порочный круг необходимо разорвать. Сейчас.       Тихая трель входящего вызова, разнесшаяся из динамика в гостиной, создала эффект сродни взрыву начиненного пермакритом снаряда.       — Я должен ответить, — хрипло прошептал Мол, разлепляя глаза.       — Нет! — Удар о противоположную стенку прохода выбил воздух из груди, и он тут же оказался крепко зажат между ею и пышущей гневом и жаром Далин. — Ты никому ничего не должен!       Комлинк продолжал переливчато сигналить, пока губы королевы, начав свой путь от кадыка ситха, отправились ниже. С каждым прикосновением он чувствовал, что теряет волю и был бы рад прямо сейчас целиком вверить себя девушке, образы и мысли, транслируемые которой, обещали невероятную, искрометную близость, но назойливый звук, штопором вгрызающийся в голову сквозь грезы, не давал сделать этого и напоминал о его несвободе.       Вчерашний пот и кровь на коже Мола приятно жгли королеве язык, когда она прикасалась к его испещренной шрамами, татуированной груди, внутри которой неистово бились два мощных сердца. Как бы его не одолевало чувство долга, в основе которого, она была готова поклясться, — привычка, она ни за что не хотела его отпускать. Ни сейчас, ни когда бы то ни было больше.       От него воняло потом и кровью, он был рогат, страшон, как атомная война и уже дважды чуть ее не прикончил. И Далин поражалась себе, понимая, что еще никогда не чувствовала себя счастливее.       Ее язык повторил контуры угловатого узора, очерчивающего сосок Мола, и она пустила в ход зубы. Ситх шумно сглотнул и больно впился пальцами в ее волосы, принуждая к продолжению этой грубой, откровенно эротической, доводящей его до исступления, прелюдии. Не то что настойчивое пиликанье комлинка — все звуки окружающего мира перестали для него существовать, кроме биения его собственного пульса и дыхания той, которой он хотел обладать. Запахи — исчезли, кроме тяжелого, запаха собственного тела и свежести Далин. И снова он предпочел не открывать глаз, чтобы всецело сосредоточиться на ощущениях. А потом девушка вдруг резко отпрянула, недовольно морщась от поразившего перепонки пронзительного визга, который издал похожий на электронные наручные часы, коммуникатор на запястье ситха.       Дивный сон закончился, так и не начавшись, однако оба не оставляли надежды, что это вовсе не конец, и что продолжение обязательно случится, а пока…       — Я пошел, — Мол мягко отодвинул изнывающую от страсти, разочарованную, и оттого пылающую праведным гневом королеву, и посмотрел на ее губы так, словно видит их в последний раз в своей жизни.

***

      В который раз шагая по пыльным коридорам безжизненного металлургического завода, Мол вновь задавался вопросом, какую на этот раз миссию приготовил для него учитель. И если несколько месяцев назад предвкушение встречи с ним воспринималось молодым ситхом с благоговейным трепетом, то с недавних пор ожидание новых приключений ушло в тень саднящей душу неопределенности в постоянном страхе быть раскрытым и уничтоженным. Сейчас это гнусное, отравляющее чувство, с каждым ударом его сердец усиливалось в арифметической прогрессии, поскольку теперь они бились не ради одного человека, но ради двух.       Считается, ситхам запрещено любить. Нет, не так. Они не могут любить, поскольку побуждение к состраданию, бескорыстной заботе о других, жертвенности — кои выступают одновременно истоками и производными любви, — в них планомерно подавляются и замещаются стремлением к эгоизму, жестокости и жаждой власти. Невозможно «пасть» на темную сторону, как и невозможно мгновенно перейти на светлую. И то, что Мол ощущал к Далин никоим образом не носило признаки последнего; в это утро все, наконец, встало на свои места: он проснулся с осознанием, что готов отдать стакан собственной крови за каплю ее, и ради нее же он был готов уничтожить полгалактики, не моргнув глазом. Что это? Любовь? Во всяком случае не та, о которой постулируют джедаи! Они отравили, исковеркали, извратили это понятие, подстроив его под свои, так называемые, «идеалы», и используют его как щит, когда необходимо прикрыть собственные трусость и бессилие. За то, что определение сего, до конца непостижимого, тревожного, будоражащего, придающего сил и доставляющего удовольствие, чувства неизбежно возбуждало в разуме Мола ассоциации с джедаями, за то, что в его понятии оно стало эквивалентом слабости, он возненавидел их сильнее прежнего. Но если абстрагироваться от их сопливо-кисельно-йогуртной риторики, вполне возможно, что это и впрямь она: темная, жаркая, свирепая любовь.       Мол вошел в освещенный ярким солнечным светом, преломленным щербатыми стеклоблоками, цех и почувствовал приближение Сидиуса. Тот показался в противоположном конце помещения, и, судя по походке, был не вполне здоров. Когда он вышел в центр, Мол, как водится, пал ниц и склонил голову; краем глаза ему удалось заметить, что лицо старого ситха скукожилось и остарело еще больше. Он поприветствовал ученика своим скрипучим голосом и велел ему встать.       — Какие будут приказания, учитель? — спросил Мол, изо всех сил стараясь унять злую радость и неуемное возбуждение, охватившее его при виде болезненных метаморфоз, постигших гнусного старика, из-за которого у него жестко обломилось одно очень важное дело.       — Мы обсудим миссию позже. В первую очередь я вызвал тебя, чтобы поговорить о твоем поведении, мой ученик.       У Мола оба сердца упали в пятки, но тут же возвратились на прежние места и начали остервенело колотиться, грозясь выломать грудину.       — Твое свободомыслие похвально, — продолжал Сидиус; в его голосе слышалась усмешка, — но ты зашел слишком далеко, Мол.       Молодой ситх вскинул голову, готовый в любой момент схватиться за меч. Этого он ждал. И боялся. Происходящее — слишком неожиданно, но старик выглядит таким дряхлым и хрупким, что инстинкт датомирца, являющийся для Мола таким же естественным, как его рога или парные сердца, взыграл в его крови, заставляя испытывать сладко теребящее каждую струну его сущности волнение хищника, заприметившего легкую и лакомую добычу.       — Ты помнишь наш прошлый разговор в этих стенах?       — Да.       — Помнишь, что обещал мне, когда предложил использовать нашу венценосную узницу?       — Да.       — Ты не сдержал обещания, и я бы не предал этому значения, если бы твои действия не вели так решительно к краху наш Великий план.       — Я не сделал ничего, что претит законам темной стороны и вашему приказу, учитель, — отозвался Мол так борзо, как сам того не желал. Но удивляться не приходилось. С одной стороны, он испытал облегчение, поскольку то, в чем, по его первоначальным подозрениям, хотел уличить его Сидиус, не являлось предметом разговора; с другой — речь явно шла о Далин, и допущение, что ей может угрожать опасность, изгоняло все его действия и эмоции из-под юрисдикции здравого смысла.       — Ты, верно, думаешь, я ничего не знаю, — блеклые глаза старого ситха излучали отеческую снисходительность, словно в Моле он видел ребенка, укравшего сладости, сознательно убранные от него подальше, однако, но дне этих потусторонних глаз курился гнев, подогреваемый презрением. — Да будь мои чувства так же отуплены, как твои, а разум затуманен низменной страстью, подобно той, что тебя одолевает, мне бы не составило труда догадаться о природе твоей слабости.       Ты клялся мне в верности, Мол; я учил тебя и растил, как сына, которого у меня никогда не было, а ты платишь мне тем, что не только лишаешь самого себя будущего величия, а меня — спокойствия в осознании выбора достойного наследника, ты отказываешься от славной участи избранника темной стороны, и этому нет прощения.       — Нет! — Рявкнул Мол, оскалившись и наморщив нос, как дикий зверь. — Вы называете меня предателем, в то время как сами за моей спиной ищите мне замену!       Сидиус мгновение помолчал, измеряя зло пыхтящего забрака недоверчивым взглядом, но огонь решительности в его глазах не оставлял сомнений, что о его планах ему известно многое. Пожалуй, даже слишком.       — Ты проницателен, Мол. Наверное, стоило ожидать такого.       — Не юлите! Отвечайте, зачем вам мальчишка?! — На такую дерзость он еще не решался. Но вместо удара или хотя бы грубой отчитки, Мол услышал мягкий, почти жалобный голос.       — Взгляни на меня. Ты видишь? — Сидиус приподнял капюшон, демонстрируя глубокие борозды, изуродовавшие его лицо и отсвечивающие золотом глаза где-то в глубине этих отвратительных рытвин и покрытых пятнами нездоровья складок. — За все в этой жизни нужно платить, в особенности — за могущество. Ты спрашиваешь, зачем мне мальчишка? А знаешь ли ты как он появился на свет? Он был создан Дартом Плэгасом, моим наставником. Практически всю свою жизнь он провел в поисках путей ее продления, и был почти у цели, когда гибель настигла его. Он вывел способ, позволивший ему использовать саму Силу в качестве исходного материала для создания человеческого существа, и тем самым замышлял вырастить себе не просто приемника, а донора. Содержание мидихлориан в крови Энакина Скайуокера столь велико, что их энергии хватило бы на то, чтобы поднять из мертвых целую армию. Или спасти от смерти одного очень могущественного ситха. Теперь, я думаю, тебе не составит труда догадаться, что я всего лишь хотел воспользоваться наследием своего учителя, чтобы сделать то, чего не успел он.       Прочитав на лице Мола смесь негодования и смятения, старый ситх поднажал:       — К тому же, зачем мне тратить время, которого у меня и так остается немного, на то, чтобы обучать способного, но не сведущего в Силе ребенка, когда в моем распоряжении уже есть грозный, могучий, одаренный последователь, чьи способности уже не раз сослужили мне неоценимую службу и не перестают меня удивлять, а порой и ужасать.       — Вы видите во мне угрозу? — набычился Мол.       — Рано или поздно ситха-учителя посещает такая мысль. Как правило, в это же время, аналогичная зарождается и в разуме ученика. И тогда…       — Ученик убивает учителя.       Сидиус рассмеялся.       — Верно, Мол. Хорошо, что ты усвоил эту аксиому и готовишь себя к неизбежному. Вспоминай об этом чаще и, став учителем, ты не испытаешь колебаний в судьбоносный момент. Но ты еще так молод. Твои навыки владения оружием непревзойденны, и мало кто из живущих сумеет составить тебе конкуренцию. Однако в тебе нет и трети той мудрости, что необходима мастеру, тебе неизвестны тайные приемы Силы, без которых ты не сможешь не то что приумножить влияние ситхов, но даже защитить наш мир от врагов. Твой разум все еще в процессе трансформации, он впитывает, как губка, все, что может проанализировать и понять — как позитивное, так и деструктивное. Ему необходима крепость, а чтобы обрести ее — необходимо время. Словом, ты слишком юн, мой ученик, и еще не готов бросить мне вызов.       — Так обучайте меня! — воскликнул Мол, откинув капюшон. — Сколько времени прошло с момента нашего последнего урока?! Вы ропщите на мою некомпетентность, но ничего не делаете, чтобы устранить ее!       В ответ старик устало улыбнулся.       — С маленьким мальчиком было гораздо проще. — Его лицо на мгновение просветлело, будто каменные ледяные берега его души омыла теплая волна ностальгии. — Он ловил каждое слово, не перечил и единственное, о чем мечтал — быть полезным своему наставнику. Потом он вырос, и желаний стало больше, но таков естественный ход событий; сейчас в твою горячую голову вряд ли можно вложить какие-либо знания, только если ты сам их не добудешь и не выстрадаешь. В глубине души ты и сам понимаешь, что единственный способ справиться с этой напастью сводится к трем вещам: пережить, противостоять и забыть.       Из всех философских тезисов Сидиуса, которыми изобиловала его речь, Мол выделил лишь один и признал, что тот резонен: он еще не готов. Он все еще боялся этого конфликта и даже бретёрствуя перед самим собой, все равно подсознательно стремился его отсрочить. Как бы он не ненавидел себя за это чувство, он был вынужден с ним смириться и, спустя минуту осмысления, уже не считал его проявлением слабости. Не теперь. Пожалуй, сегодня и впрямь не лучший день, чтобы расквитаться со стариком, несмотря на его, столь соблазнительную для жаждущего крови меча Мола, немощь. Сейчас он принесет извинения, если нужно даже облобызает ему ботинки; выполнит любое задание, каким бы унизительным оно не показалось, и лишь ради того, чтобы вернуться домой и возобновить то сакральное многообещающее действо, что было так грубо прервано.       Правдоподобия ради, он выдержал эмоциональную паузу, всеми мускулами лица изображая внутреннюю борьбу, и в итоге, вновь пав на колени, молвил.       — Простите меня, учитель, я все еще недостоин Вас. — В своих словах Мол соблюл грань между смирением и трусостью, но зная тщеславный нрав учителя, откуда и берет начало его склонность к словоблудию, положил ладони и припал к полу челом. — Я признаю ошибку.       Сидиус велел встать.       Мол повиновался. Старик приблизился к нему и положил руку ему на плечо. Он, очевидно, пытался придать наиболее радушное выражение своему лицу, и оттого оно обрело натурально ужасающий вид.       — Отрадно видеть, мой мальчик, что ты все еще не потерян для меня. Я хочу помочь. Помочь тебе преодолеть все препятствия и искушения на пути к величию. — Если бы не подернутые поволокой радужки и мертвецкая бледность обезображенного морщинами лица, Мол бы, возможно, поверил в искренность его теплых слов. — К сожалению, твоя привязанность к королеве становится опасной, и я не могу стоять в стороне, позволяя тебе и дальше тяготиться ей.       Мол не вполне поверил тому, что услышал. Ему на голову, словно, приземлился рельс, сведя на нет любые побуждения. Он стремился перехитрить старика, а в итоге попал в его же ловушку. Все это время он просто играл с ним!       — Сейчас мои агенты на пути к твоему жилищу. Если она окажет сопротивление… боюсь…       — Вы думаете, она с ними не справится?! — выплюнул Мол.       — Не в этот раз, мой ученик.       Далин подтянула корсет с продольными черными полосами за окаймленные кружевом жесткие чашки. Грудь лежала удобно, но, на ее взгляд, недостаточно соблазнительно. Тогда она туже затянула шнурок на спине и повторила действие. Теперь ее обширный бюст был приподнят и смещен к центру, и, хотя дышать стало гораздо сложнее, видом королева оказалась довольна. Она подсоединила края тончайших чулок к подтяжкам, втиснулась в ужасно неудобные и тяжелые туфли на шпильках, накинула полупрозрачный халатик, сотканный из секрета гигантского шелкопряда, проживающего в реликтовых лесах Дикого континента Алзара и покуражилась перед зеркалом.       «Когда Мол войдет в эту спальню, — размышляла Далин, покусывая губы и любуясь своим отражением, — выйдет он нескоро».       Негромкий, незнакомый ее слуху перезвон, донесся из вестибюля. Судя по всему, звонили в дверь. Она навострилась, стараясь, насколько это позволяли ее новые чувства, запечатлеть в восприятии гостя, но ментальный локатор ничего не обнаружил. Все-таки ее чутье было еще не настолько тренировано, чтобы «видеть» сквозь стены а, между тем, Мол не стал бы звонить в дверь. И королева вдруг подумала, что там, за входными створами, ее может подстерегать нечто опасное.       Мол действовал уже не по разуму, а по велению чувств. Он ринулся к выходу из цеха; ему оставался один шаг, когда заглушка с протяжным скрежетом несмазанных механизмов, опустилась, запечатав проход. Тогда он бросился ко второму. И история повторилась. Оставался лишь один коридор, ведущий на крышу, из которого на нынешнее рандеву явился Сидиус, и Мол побежал к нему. Когда и он закрылся, озлащенное дневными лучами помещение заполонил грохот раскатистого смеха старика.       — Мальчишка! — прохрипел он, закашлялся, и вновь принялся своим хохотом попирать все оставшиеся у Мола надежды, пробуждая в его душе страх, которого ему еще испытывать не доводилось. — Ты ее не спасешь.       Пути назад не было, и в некоторой степени Мола радовало это обстоятельство. Он сбросил плащ, активировал оба клинка своего жезла и повернулся к учителю лицом. Если этому бою за право обладания темной стороной суждено состояться сегодня, он обязан выйти в нем победителем. И не только ради себя.       Сидиус не спеша извлек из-под полы плаща изящную рукоять цвета слоновой кости и, коснувшись кнопки включения, выпустил на волю алый поток смертоносной энергии.       Мол оттолкнулся от пола, и взмыл в воздух, старик, вопреки показной немощности, резво рванул навстречу ему и с диким воем завертелся волчком. В центре замершего цеха, окутанные золотым свечением, они сошлись в смертельной дуэли, намеренные скрестить клинки в первый и последний раз.       Далин сбросила туфли, расслабила корсет и быстрым бесшумным шагом двинулась на кухню. Вытащив из держателей тесак и длинный нож, она проверила их остроту и, провернув в пальцах, взяла обратным хватом. Дверь продолжала настойчиво сигналить, и королева все той же осторожной поступью, вышла в вестибюль.       Последовательность филигранных ударов и парирований рассыпала искры по металлическому полу. Сидиус открылся, и Мол обрушил на него ярость — свою и своего оружия, но старик заблокировал атаку сбоку, однако своими иссякающими физическими силами был не способен противостоять мощи взращенного им самим оппонента. Гневный оскал Мола вызывал у него ехидную улыбку, и он, сконцентрировав всю свою ментальную силу в кулаке, раскрыл его вблизи лица ученика.       Забрак со скоростью пушечного ядра отлетел к стене, но облачив свое тело щитом, остановил неконтролируемое падение. Он прошел по касательной к полу, не прерывая импульса, напрягся, вытянувшись в струну, направил себя к исполинским литейным агрегатам и, повернувшись в воздухе, оттолкнулся от одного из них ногами, и устремился вперед.       Его клинки поочередно высекли снопы искр из клинка Сидиуса. Они посыпались на его лицо, и старик скорчился, заслоняя глаза ладонью.       Как жаль, что Мол в этот момент был уже далеко. Он вышел из сальто, мягко приземлившись у противоположного окончания цеха, и вновь двинулся в атаку. И вновь яростное отрывистое шипение световых мечей огласило безмолвный зал.       — Вижу, твое оружие в полном порядке, — усмехнулся Сидиус, противопоставляя силе нажима Мола свои внутренние резервы.       — Даже лучше!       Молниеносным движением забрак перевел руку ближе к центру рукояти, отсоединил от нее половину и прижал ее к незащищенному месту в корпусе врага. Но, нажав кнопку, пронзил пустоту. Старик с несвойственной ему проворностью отскочил, и из подушечек всех его десяти пальцев тотчас же вырвались молнии. Мол принял их лезвиями в опасной близости от себя, ловя обонятельными рецепторами казавшийся ему доселе столь привлекательным, запах озона.       Воса пахла так. В их самую первую ночь. Как он мог быть таким не предусмотрительным и не попросил ее обучить его этой разрушительной технике?       Возможно, есть способ истощить силы врага. Создать видимость, будто его атака поразила его, заставить потратить всю энергию на молнии, а затем нанести удар. Слишком долго. Если фехтовальные умения Сидиуса и уступают умениям Мола, в приемах Силы он умел как никто другой. Нет. Необходимо сокрушить его, вырубить хотя бы на время, и спешить на выручку Далин!       Отводя молнии все дальше, Мол одновременно сосредотачивал силы в руках, объединяя их в единую цепь в ментальной готовности, и, когда натиск молний стал ощутимо ослабевать, он выбросил руки вперед, высвобождая накопленный телекинетический потенциал по всему залу.       Сидиус отлетел к стене. Неприятный хруст ознаменовал столкновение повреждением его хрупкого старческого скелета. Не теряя времени Мол по широкой дуге пересек цех, но не успел преодолеть и половины расстояния, остававшегося ему до поверженного противника, как его глотку сковали невидимые тиски, и он повис в воздухе.       — Признаюсь, — как ни в чем не бывало, старик встал и отряхнул плащ от пыли, — я всегда считал тебя дуболомом. Крепким рубакой без зачатков собственной воли. Потому я и внял увещеваниям твоей матери, когда она предложила мне тебя. Я был убежден, что ты будешь преданным и безропотным орудием в моих руках, пока твоя собственная ограниченность, присущая всем самцам твоего вида, не сведет тебя в могилу. До этого момента.       Мне думалось, с Набу ты не вернешься, но — то ли по воле случая, то ли ты сам вовремя заподозрил беду и умело отвел ее, — ты выстоял, чем создал мне немало проблем. Однако, даже после смерти ты еще сможешь принести мне пользу. — Сидиус подошел к брыкающемуся над землей Молу, который, вопреки возникающему первоочередно инстинкту у тех, кто подвергся удушению Силы, отскрести невидимые оковы от своей шеи, дергался всем телом, как рыба об лед, все еще крепко сжимая рукояти мечей в вытянутых по швам руках. — «Алзар — процветающий мир с сильной экономикой и могучей армией» — ты сам говорил мне это, — сказал старик и рассмеялся.       -Таков изначально был ваш план? — просипел Мол. Он слушал все, что говорит Сидиус, подмечая и запоминая любую возможность, зацепку, лазейку, посредством которой он сможет воззвать к его слабости и увлечь беседой. Он не убьет Далин, и это самое главное, и, за исключением того, что прямо сейчас она, возможно, ведет неравный бой с громилами, посланными ее задержать, все нормально. Воздуха в легких хватит еще на пару минут.       — Да, мой ученик. Я намеренно позволил тебе самому выбрать дорогу в преисподнюю, и ты выбрал самую витую и тернистую. Ты мог бы взять желаемое сразу, как делают ситхи и, возможно спас бы себя от краха, но ты не смог. Твои слабость, неуверенность и мягкосердечие тошнотворны! Таким, какой ты стал, ты мне не нужен, — старик притянул меч и активировал его, занося над головой Мола, — и я с легкостью расстанусь с таким бесполезным мусором.       Время, потраченное Сидиусом на пафосные разглагольствования, позволило Молу скопить силы в условиях нехватки воздуха и ограниченной подвижности. Нанося последний удар, старик ослабит ментальный натиск и переведет всю свою энергию на разящий клинок. И тогда Мол атакует.       Так и случилось.       За долю секунды, отделявшей его от легкой, безболезненной, но так страшащей его теперь смерти, он потребовал от Силы наполнить все его тело собой и, словно снаряд, взорвался ею. Неугасимая ударная волна, распространяющаяся концентрическими кругами в пространстве, сдирала краску с агрегатов цеха, гнула их корпуса, выбивала куски стеклоблоков и корежила стены, неспособные заключить и подавить колоссальный напор энергии. Но Сидиус продолжал стоять. Морщась и щурясь, он боролся с нею, наблюдая, как длинные рукава его балахона превращаются в пыль, в то время как его кривые старческие ноги, обнажившиеся по лодыжки, едва удерживали его на месте.       Не устояв, он отлетел к стене и припечатался к ней. И только тогда Мол позволил себе унять бурю, центром которой сделался. Лишившийся сил старец рухнул на пол и закопошился, словно бледная, ободранная гусеница отвратного вида. Кряхтя и стеная, он хватался за треснувшую грудь, харкая кровью на запыленный металл. Мол тоже был на грани, но сил сделать еще одно, последнее движение мечом ему должно хватить. Он скомпоновал рукояти и активировал один клинок. Больше ему и не требуется.       Он замахнулся, не намереваясь медлить ни секунды. Чего бы Сидиус от него не попросил, как бы он не исхитрился отсрочить момент своей кончины, Мол не желал слышать ни слова из его лживых уст. Все кончено, учитель.       Клинок прошел по касательной, подпалив плащ старика в районе плеча, когда тот схватив Мола за руку, вывернул ее, и с ловкостью чёрта взгромоздившись ему на спину, заломил. Кости затрещали, жилы натянулись, сустав наполовину вышел из суставной сумки плеча. Рукоять погасла и вывалилась из обмякшей кисти ситха в ладонь Сидиуса, который упиваясь своей хитростью и своим превосходством, продолжал вести руку Мола выше, причиняя ему боль. Но боль — не зло. Забрак вывернулся и ударил учителя в челюсть.       Короткую алую вспышку в ярком свете дня он не заметил.       Триумфальная улыбка, скорчившая и без того изуродованное лицо Сидиуса, рассыпалась крошевом раздробленных зубов. Она пропала, но новая, жгучая боль внезапно расцвела и запульсировала в груди Мола. Он сделал рывок, отбрасывая с горба поверженного учителя, и тотчас все тело пронзило стрелой невыразимой, нестерпимой до слез боли, и ситх, сделав два шага вновь упал на колени.       Он потянулся к мечу, боясь сделать вдох, потому что не желал верить, что его худшие предположения сбылись. Запах его собственной жженой плоти и тепло крови, поднимающейся из горла, дали ему понять, что все кончено. Он прикоснулся к источнику боли, но не посмел ощупать его до конца: он уже понял, что в его груди сквозная дыра, и новый вдох окрасил восприятие страданием, сквозь которое в его разум стали проникать галлюцинации.       Держась за пронзенную грудь, будто это могло помочь вместе с потерей крови остановить и отток жизни, он ковылял по безжизненным пустошам Датомира, наблюдая, как стая маленьких мальчиков, одним из которых был он, ведут меж собой шуточные бои на палках. Тогда они не казались такими шуточными. Маленький краснокожий забрак, получив удар в грудь от старшего и более крупного оппонента, повалился в куст колючего вереска и, чувствуя, что тягаться с ним бесполезно, скрываясь в ощетиненных шипами зарослях, поспешил изменить свою диспозицию, чтобы налететь на противника с тыла, пока тот занят борьбой с другими. Сегодня, Мол, наверное, мог сделать то же самое, но почему не сделал? Не смог? Это не ответ, а лишь пустое утешение, которое ему не поможет отвратить уже свершившийся факт.       Он перенесся на Орсис. Загребая ногами, он шел по шумной столовой, где сотни юношей и девушек оживленно галдели, обсуждая смертельно опасные миссии, которые им удалось выполнить и остаться в живых. При этом, большинство из них не брезговали приукрашивать свои подвиги, дабы предстать в героическом ореоле перед представителями противоположного пола. Среди них был и Мол, но в отличие от всех остальных он молчал, и вместо того, чтобы пространно тратить воздух, предпочитал наслаждаться мелодичными звуками голосов двух девушек, сидящих напротив. Он не подавал вида, но обе нравились ему, и он хотел бы сказать об этом, но было уже поздно.       Его ноги подкосились. Цеховой пол встретил лицо сильным ударом, от которого остатки воздуха с сиплым шипением вышли изо рта и широкого сквозного отверстия в груди. Одно из сердец все еще качало кровь, восполняя усилия второго, превращенного в обгорелые ошметки, но Мол знал, что это ненадолго и был рад тому, что видения, окутавшие его разум эфемерной пеленой, овладели им окончательно.       Он лежал на траве на берегу Ондесты и вдыхал аромат луговых цветов и спелых яблок, свисающих с ветвей дерева, где чего-то не поделили друг с другом маленькие птицы. Невероятно, но он обрел способность глубоко дышать, не испытывая при этом страданий. У его лица кружилась пчела, но почувствовав опасные вибрации, она поспешила удалиться. Жужжание ее крыльев сменилось звуком работающего двигателя, и когда транспорт прибыл, и мотор заглох, пара ног приблизились к нему, а звучный женский голос потребовал:       — Хорош лежать!..       Мол улыбнулся. Сильная рука обхватила его запястье и потянула вверх. Он открыл глаза, и увидел вспышку света, которая спустя секунду сменилась непроницаемой всепоглощающей тьмой, в которой уже не было ни эмоций, ни чувств, ни надежд. Не было ощущений. Не было ничего, и его самого больше не было.

***

      Над почтовым ящиком мигал зеленый индикатор, сообщая о наличии содержимого звуковым сигналом. Так вот, что это было. Почта. Далин уже успела надумать всякого, пока кралась к двери с ножами. Она переместила их в одну руку, и нажала клавишу открытия. В зеве лотка для корреспонденции лежал свежий номер «Человека и ранкора». Далин, было, овладели умильные чувства, которые только усилились, когда она, пролистав журнал нашла в нем письмо почтового отделения, в котором оно приносило свои извинения за четырехдневную задержку доставки издания, но вместо этого, непонятное, но очень сильное и тревожное чувство сжало в тиски ее душу.       Журнал состоящий из сотни невесомых гололистов показался ей неподъемной тяжестью, и она опустилась на ковер прямо у двери, одолеваемая странными и страшными ощущениями. Ей, вдруг, стало так мерзко и больно, что ее глаза взорвались неконтролируемым потоком слез, о причине которых она могла лишь догадываться.