"Теперь вы женатики!" или Поцелуи на ночь

Наказав самым буйным Хосоку и Чимину убирать посуду, Джин технично слинял с кухни сразу после ужина. До отбоя был еще минимум час, а значит заваливаться в комнату Намджуна, при этом не вызывая подозрений, было еще рано. Хоть и жуть как хотелось. Сокджин от делать нечего покружил по их с Чонгуком комнате (макнэ опять где-то пропадал) создавая видимость уборки, на деле же просто перекладывал вещи с места на место, тем самым сея еще больше хаоса в обстановку. Убить время это явно не помогало, как и ежеминутные взгляды, бросаемые им на часы. Через двадцать минут беспорядочной траты энергии и нервов, он сдался, закинул скомканную футболку Чонгука на кресло (до «уборки» она была выглаженной и аккуратно сложенной) и, выйдя из комнаты, скользнул за знакомую дверь. «О, он уже тут, — сердце радостно подскочило, когда он увидел спину, обхваченную белой футболкой. — В первый раз не придется его ждать», — он уже успел сделать пару легких шагов по направлению к кровати, как что-то заставило его замереть на месте. Всматриваясь в силуэт, лежащий на кровати, и вслушиваясь в доносящиеся с его стороны звуки, он начал медленно пятиться к двери. Те два шага, которые он сделал за мгновение, в обратном порядке, казалось, растянулись на долгие часы. Так же медленно и осторожно прикрыв дверь, Джин испытал чувство дежавю — скоро бесшумно выходить из комнат, в которых плачет Чонгук, станет его хобби. В коридоре показался Намджун, и, по традиции, его лицо удивленно вытянулось, когда он заметил Джина. Он открыл было рот, но Сокджин, предвидев это, заткнул его рукой. Чувство дежавю усиливалось. («Трижды, дорогой дневник!») Для полной картины сейчас не хватало только Чимина. Джин, удостоверившись, что лидер не намерен нарушать тишину, отлип от него, похлопал по плечу, в своеобразной манере желая спокойной ночи, и молча удалился в свою комнату. Плюнув на так и не задавшуюся уборку, Джин открыл ноутбук с целью поднять себе настроение. Вообще, раньше у него всегда было два самых быстрых и эффективных способа улучшить настроение, но история с Чимином надолго отбила желание подходить к ящику с письмами ближе, чем на метр. Поэтому оставался только второй: зайти на сайт BTS, щелкнуть на первый попавшийся пост, видео или фотографию, и готово — лучи любви, посылаемые фанатами, начинали греть душу. Нет, АРМИ он не любил. Конечно, он был им безмерно благодарен за ту жизнь, которую он сейчас проживал, за поддержку, которую они оказывали, за их отдачу на каждый чих любого мембера, но то, что казалось невероятным первые полгода после дебюта, быстро приелось. Он сам осознавал, что после восторга пришла снисходительность — воспринимать как должное то, что его узнают на улицах, просят автограф в каждой случайной кафешке, встречают в аэропорту с транспарантами, было легко и приятно — он больше не видел в этом ничего особенного. И все бы ничего, если бы через некоторое время не пришло раздражение. Чрезмерное внимание, стайки особо верных фанаток под окнами общежития, щелчки затворов фотоаппаратов, калейдоскоп одинаковых фанмитингов — все это перекрывало кислород. Но среди всего этого он особенно ненавидел фанатские крики, которые уже начали являться ему в кошмарах. Их жизнь превратилась в подобие ситкома, только тут вместо закадрового смеха на каждую фразу героев звучат крики фанатов. Он был уверен, что его ситуация не была особенной, как и все члены других групп до них, так, и он, и остальные мемберы BTS, прошли все эти стадии «восторг-снисходительность-раздражение», но они в своем движении, к сожалению, допустили ряд обидных оплошностей. Именно тогда они и поняли, что их оружие из пуленепробиваемых фанатов (а Джин считал пуленепробиваемыми именно АРМИ, а не самих BTS) могло в любой момент обернуться против них. Любое неосторожное слово, холодный взгляд, выказанное раздражение могло, как минимум, подмочить их репутацию и популярность, а максимум, похоронить всю группу целиком. В эту цепочку четвертым звеном крепко присоединился «страх». Тогда целая команда психологов, нанятая компанией, с особой тщательностью стала натаскивать их на предмет того, что говорить можно, а что нельзя, что делать можно, а что нет. На самом деле, тут все было просто: можно — улыбаться и говорить «АРМИ, мы вас любим, спасибо!», а нельзя — все остальное. Каждый раз старательно произнося нужные слова на камеру, Джин отмечал, что теперь все было в порядке. Цепочку замкнуло менее опасное, но профессиональное «равнодушие». Полистав новости, Джин пришел к выводу, что сегодня метод самолюбования за счет фанатов не работал. Он бросал на пустующую кровать напротив слишком частые взгляды, будто Чонгук мог, минуя дверь в комнату, незаметно от него трансгрессировать прямо на свою постель, и все никак не мог погрузиться в чтение целиком. Но Чон, к сожалению, не трансгрессировал, и Джин решил попытать свое счастье в играх. Он уже пытался покорить третью игру по счету, когда дверь тихонько скрипнула. Его сердце подскочило, и он уже был готов подскочить вместе с ним и промчаться мимо Чонгука в заветную комнату, как понял, что вошедшим был не Чонгук. Это неожиданно был Чимин. Джин даже не соизволил скрыть своего разочарования. — Чонгука нет, — сразу сообщил очевидное он, пытаясь спровадить младшего. — Он… общается с семьей. — Я не к нему. «Чудесно». Чимин кротко улыбнулся и уселся на кровать рядом с ним. Весь его вид излучал крайнюю степень смущения, но Джин знал его достаточно хорошо, чтобы понять, что тот сейчас его зачем-то заранее умасливал своим ангельским видом и поведением. Минут пять они так и сидели — Сокджин нажимал на кнопки, а Чимин молча наблюдал, как его герой скакал по каким-то тайным пещерам древнего Египта, пока второй наконец не произнес: — Вы встречаетесь, да? Пальцы дрогнули, и ни в чем не повинный герой сорвался со скалы в бездну. — Это ничего, я сам понял, — Чимин тут же зачастил, — я долго думал о том, что произошло сегодня в том коридоре… Намджун-хён, конечно, меня почти убедил, но твое, хён, лицо все выдавало. Где-то на границе сознания Джин даже возмутился, с чего это его лицо все выдавало? Он вообще-то уже почти дипломированный актер, и был уверен, что он-то, как раз, в отличие от Намджуна, сыграл сегодня на отлично. — Вы давно? Хотя не важно. Я не скажу остальным! На самом деле, я пришел сказать, что не осуждаю, это здорово, что вы так нашли… друг друга. Я думаю, с лета, да? Все в порядке, хён, я… Джин слушал его сбивчивую речь и тупо пялился на надпись на экране: «Хотите продолжить с последнего сохранения?» И думал, а когда он, собственно, в последний раз сохранялся? Может, когда услышал скрип двери, открываемой Чимином, или раньше, когда скакал по злополучному коридору затыкая всем рты, или, вообще, тогда, когда нелегкая понесла его на второй этаж? Чимин замолк и начал по обыкновению шмыгать носом, будто у него был хронический насморк или будто он сейчас разревется. — Мы не встречаемся, ты все придумал, — наконец, очнулся Джин. — Не бойся, хён, мне можно довериться! — он схватил его за рукав и с отчаянием заглянул в лицо. — Тут нечего скрывать. К тому же я знаю, что ты не ночуешь у себя последнюю неделю, Чонгук говорил, я все понимаю… «Золотое трепло!..» Джин вздохнул, откинулся назад и мысленно воззвал ко всем богам. Чимин продолжал распространяться на тему того, что он могила, камень, рыбы и другие неразговорчивые предметы, своим потоком слов эти заверения и опровергая. «Его энергию бы да в другое русло». Например, на его потерянного соседа по комнате. Серьезно, как он может замечать несуществующее, а явно девиантное поведение Ви игнорировать? Чимин всегда был таким наивным и недалеким. — Что ты делал в том коридоре? — прервал его Сокджин, чтобы увести от этой темы. Хотя ему и вправду было интересно, какие именно звезды сошлись в этот злосчастный день. — Шел за гантелями, — тут же повелся тот. — В спортзал что-то поленился сходить, но знал, что менеджеры снесли все, что посчитали ненужным, в комнату на втором этаже, ну, и… Подожди, ты чего тему переводишь? — Ааа, все, я устал, я спать, — Джин резко закрыл крышку ноутбука, так и не ответив на вопрос игры (а, может, и всей его жизни). Он слез с кровати, жестом предлагая Чимину последовать его примеру. — Хён… — Спасибо за твое участие, Чимин, — Джин начал демонстративно разбирать постель, — но, правда, ты все придумал. Я тебя не виню за то, что тебе это вообще пришло в голову, поменьше читай фанатских домыслов, но мы с Намджуном друзья. Спокойной ночи. Даже сам Джин понял, насколько грубо все это, а особенно «Спокойной ночи» в виде «Можешь валить отсюда», прозвучало. Чимин пристыженно понурил голову, пробормотал пожелание спокойного сна вперемешку с извинениями и выскользнул из комнаты. Сокджин прикрыл за ним дверь, выключил свет и без сил рухнул на кровать, которую стелил для виду, но сейчас на самом деле решил ей воспользоваться. Чувство вины царапало душу. Чимин хоть и бывал порой той еще лисой и занозой в заднице, но сердце у него было большое и вечно за всех переживающее. Джин, подумал, что, наверняка, ему было очень некомфортно заявляться к нему, своему хёну, с такими словами и предположениями, ведь с его стороны всегда оставалась вероятность, что он ошибся (а он ведь и вправду ошибся), но он все же решился оказать поддержку. Он вспомнил себя, полнедели нарезавшего круги вокруг Тэхена, и закрыл лицо руками. Боже, какой он идиот. Он сквозь пальцы рассматривал темнеющий потолок и размышлял о том, а когда, собственно говоря, он сам в последний раз помог и поддержал кого-то из своих донсэнов. Он подумал о Чонгуке, который сегодня мог остаться тут, в их комнате, и поделиться своей болью с ним, Джином, но вместо этого предпочел Намджуна. Нет, он ни в коем случае не осуждал, но это о чем-то говорило. «Это говорит о том, что я ужасный хён», — пришел к неутешительному выводу Джин. Раньше они с Чонгуком перекидывались парой слов перед сном, иногда обнажая что-то личное, но сейчас… «…Ты не ночуешь у себя последнюю неделю, Чонгук говорил…» Джин оглянулся на пустующую кровать и понял. Он его бросил. Последние полнедели он, так привычно сконцентрировавшись на себе, убегал к Намджуну, а возвращался уже тогда, когда Чонгук спал. Он бы и сегодня убежал, если бы не обнаружил там самого Чонгука. А Чимин? Несмотря на то, с каким трудом он приходил в гармонию с самим собой (Джин только мог догадываться, что творится у того на душе), он все же нашел в себе силы обратить внимание на проблемы других и без раздумий протянуть руку помощи. По настоянию менеджеров и промоутеров он продолжал тянуть лямку с этим образом сексуального парня, который самому Чимину с недавних пор опротивел. В памяти Джина были еще свежи воспоминания об истории с письмом, произошедшей около недели назад. Тогда они отдавали дань одной из своих традиций (которая вряд ли возобновится в ближайшем будущем), а именно, открыли ящик с письмами. На входе их общежития стояла коробка, в которую менеджеры периодически складировали фанатские письма — конечно, не все — лишь случайное количество конвертиков из тех тысяч писем, которые BTS получали каждый день. Порой, когда выдавался свободный вечер, который они с ребятами проводили вместе, кто-нибудь вспоминал о «почтовом ящике», втаскивал его в гостиную, и они с пафосом, смехом и шутками принимались их зачитывать. На некоторые из писем они даже отвечали. Вот и в тот вечер все пошло по привычному сценарию, когда Хосок ворвался в комнату с коробкой, чуть не опрокинув ее на пороге, и они, оживившись, бросились к нему. Где-то через полчаса, когда Тэхен схватил очередное письмо (была его очередь зачитывать), из-за типичного розового конверта выскользнул другой, видимо зацепившийся острыми краями за шершавую бумагу. На фоне других конвертов, пестрящих розовыми, фиолетовыми и красными цветами, этот резко выделялся. Он был темно-синим, официально-холодным, с выгравированной белыми буквами надписью «Пак Чимин». Что-то в этом письме было такого, что заставило Тэхена без лишних слов и шуток передать его сразу Чимину. Тот открывал его бережно, чуть подрагивающими пальцами, отшучиваясь в наступившей тишине, что сейчас ему предложат выступать на мировых танцевальных площадках, собирая многомиллионные залы преданных фанатов. Письмо было от крупного корейского чиновника. Имя не упоминалось, но присутствовал завуалированный намек на высокий уровень занимаемой должности. Начиналось все достаточно стандартно — с хвалебных речей в сторону талантливого юноши, покоряющего сердца фанаток и фанатов по всему миру, чье обаяние не оставило равнодушным и автора этого послания. Но по мере того, как Чимин зачитывал остальное, у Джина на затылке зашевелились волосы. «…помочь в полной мере прочувствовать атмосферу вашего клипа на «Blood Sweat & Tears»…», «…для начала выслать специальный сольный танец для преданного фаната…», «…как эта черная лента будет прикрывать твои глаза…», «…создать наше собственное видео на двоих…». Чимин читал так же бодро, как и любые другие письма, словно смысл текста до него никак не доходил. Поток фраз, бьющих по сознанию больнее хлыста, неожиданно прервал Юнги — он вырвал бумагу из крошечных рук и, матерясь, отшвырнул в угол комнаты. Его отборный мат был просто медом для ушей после всех тех прозвучавших пошлостей, из-за которых хотелось тщательно вымыться и почистить язык Чимина с мылом. В глазах самого Пака плескался ужас, который он сам, похоже, еще в полной мере не осознал, поэтому продолжал цепляться за иллюзию недопонимания: — Он… он хочет, чтобы я… я был его учителем танцев?.. — заикаясь произнес он. И тогда Юнги грубо и доходчиво объяснил, ЧТО именно «он хочет» и на КАКИЕ именно «танцы» младшего приглашали (приглашали властным тоном). В тот момент Джин в первый раз в своей жизни в полной мере понял, что означало выражение «забиться в истерике». Их группа, не сговариваясь, поделилась на две половины: перепуганная бросилась успокаивать Чимина, чье психическое состояние тогда находилось где-то в опасной близости к точке невозврата, а обозленная половина начала срывать телефоны всех менеджеров, до которых они могли дотянуться. Менеджер Ким самолично примчался к ним через пятнадцать минут после первого звонка, несмотря на то, что это был День Рождения его дочки. Он хмурил брови, читая скомканное письмо, бесконечно извинялся за то, что они такое пропустили, и заверял, что этого больше не повторится, и компания обязательно защитит их права вне зависимости от того, какой должности будет человек, делающий запросы такого рода. Когда за менеджером закрылась дверь, Джин понял, какая мысль беспокоила его на протяжении всего разговора и объяснений с менеджером — он не удивился. Совсем. Его обеспокоил тот факт, что они это прочли, но то, что кто-то строчил им такие откровения — нет. И Сокджин, холодея в душе, пришел к двум выводам: первое — менеджеры читали их корреспонденцию (потому что «…не понимаю, как мы могли такое пропустить»), а второе — это было не первое подобное письмо. Тот вечер, казалось, навсегда испорченный, закончился неожиданно тепло: они заказали любимую чиминовскую пиццу, которую дружно слопали за просмотром «Ходячего замка Хаула», много по-доброму шутили, вспоминали самые яркие моменты их становления как группы и просто рассказывали жизненные истории. Чимин, зажатый на диване между Джей-Хоупом и Тэхеном, потихоньку оттаивал. Чонгук, не нашедший себе больше места, пристроился рядом на полу и, по большей части, молчал, но периодически щупал чиминовскую щиколотку, проявляя своеобразное участие. Собственно, эта нога (которая уже посинела от холода, но Чимин ее упорно не убирал) и припухшее лицо — все, что было видно из закутанного в одеяло комочка под названием «Пак Чимин». Выражение абсолютного счастья, которое вырисовалось на его лице уже под утро, говорило о том, что все было снова в порядке, Чимин превратился обратно в старый-добрый рисовый пирожочек. Он продолжил работать так же усердно, в своем стиле отдаваясь тренировкам на все сто, старательно флиртовал с фанатами и играл на камеру. Но пиджак с его плеча «случайно» слетать перестал. Джин так углубился в воспоминания, что не заметил, как уснул. Ему снился Чимин, который на коленях просил у него прощения. Он продолжал наклоняться головой аж до самой земли, приговаривая слова извинения. И не остановился даже тогда, когда по его лбу заструилась кровь. На утро Сокджин проснулся с тем же неприятным чувством, с каким уснул вчера — полное отвращение к себе.

***

Судьба ему благоволила, и первым, кого он встретил с утра по пути в ванную, был Чимин. Тот, заметив его, сразу опустил голову, бормоча невнятные извинения. «Он еще и извиняется», — это было вполне в его стиле, сразу обвинять во всем себя самого. Джин потрепал Чимина по пепельным волосам и улыбнулся, как можно бодрее: — Прости меня за вчерашнее, я дурак. Тот сразу вскинул полный надежды взгляд и через мгновение поддержал улыбку: — И ты меня прости! «Чимин будет не Чимином, если последнее извинение не останется за ним», — в порыве нежности Джин притянул младшего к себе и стиснул в объятьях. Диалог у них получился так себе, на уровне детсадовцев, но оба вздохнули с облегчением. День начался отлично.