Фенилэтиламин: Межстрочный интервал

Так бывает: долго и тщательно готовишься к чему-то, продумываешь все вопросы, которые тебе могут задать, заранее выстраиваешь к ним ответы, прокручиваешь в голове все возможные сценарии развития событий, прорабатываешь подробный план действий… а потом – бац! И все с самого начала идет не так, как ты себе представлял. В таких случаях нестерпимо хочется возмущаться вслух, вопрошая у окружающих: «Какого черта, товарищи?!» Я сидел за своим рабочим местом и созерцал результаты вчерашней уборки. Кабинет, несомненно, стал просторней, светлее, уютней. Обычное офисное помещение, во всяком случае, пригодное для работы. Вот только я созерцал все это в гордом одиночестве. Макс, виновник, так сказать всех моих усилий просто не пришел на работу, хотя часы на заставке моего монитора показывали «13:25. Пятница». Я весь вчерашний вечер представлял себе его обалдевшее лицо. Отработал наглую ухмылку, которая должна была послужить ответом на пламенную речь в мой адрес. Даже пару язвительных фраз заучил на всякий случай. А этот ублюдок просто взял и не пришел! Возмущению моему не было предела. Дождавшись половины второго, когда все возвращались с обеда, я направился к главреду. Идти не хотелось, но выхода не было: мало того, что все мои намерения выяснить отношения с Одинцовым потерпели крах, так еще и вынужденное безделье повергало в уныние. Не то, чтобы я отличался особым трудолюбием, но сидеть и весь день раскладывать косынку в душном, несмотря на осень, офисе было выше моих сил. - Где Одинцов? – Михаил Исаевич перевел взгляд со своего недоеденного бутерброда на меня, будто выбирая, кого из нас съесть первым. – Спит, наверное, у себя дома. - А разве сегодня не рабочий день? - У всех – да. Но пока Макс вовремя сдает материалы, я вынужден закрывать глаза на его гибкий график. Мне подумалось, что это называется уже не «гибкий график», а форменный прогул, однако, как говорил Аркадий, Макс тут на особом счету, и я с этим вряд ли мог что-то поделать. - К тому же… - шеф не удержался и откусил-таки от своего бутерброда, заставляя меня уныло дожидаться, пока он прожует и продолжит свою речь. – К тому же, он последние три дня пробыл в Дамбае, чтобы написать материал про этих… парашютистов. Или альпинистов? Неважно в общем! Ты видел его вчера? Думаешь, это от хорошей жизни так выглядят? В конце концов, никто бы больше не согласился вот так все бросить, и уехать на задание. А Одинцов делает. И делает молча. Так что пусть отдыхает. Заслужил. Меня все эти перечисления заслуг Макса только больше раздражали. И потом, выглядел Одинцов так, будто эти три дня не прыгал с парашютом, а бухал с парашютистами. Но пока что моего мнения никто не спрашивал, и приходилось молчать в тряпочку. Хотя желание съязвить разве что из ушей не лезло. Я обуздывал его, как мог… - Ладно. А мне-то что делать? - Ну… - Михаил Исаевич пробежался взглядом маленьких темных глаз по кабинету. – О! вот что, отнеси-ка Одинцову домой вот эти подшивки! Ему для дела надо. - А разве этим не курьер должен заниматься? Как журналиста, меня явно в расчет не брали. Нет Макса – нет Кота. - Ох, ну понимаешь, он сейчас уехал на другой конец города, в пробке застрял… А ты быстренько – туда и обратно! Вот тебе адрес… Шеф торопливо написал мне корявым почерком адрес Макса, всучил толстые подшивки пожелтевших «Известий» за двухтысячный год и выпроводил, не дав и слова вставить. Чтобы добраться до дома Макса, мне пришлось добираться на двух маршрутках и постоять в трех пробках. Сентябрь в этом году выдался на редкость жарким, и я просто взмок, пока, наконец, не оказался в нужном подъезде. Легкая летняя рубашка противно липла к телу, ужасно хотелось пить, а тут лифт, как на зло, не работает. Тихо матерясь, и чувствуя себя полным ничтожеством, я поднялся на восьмой этаж и позвонил в дверь. Открыли не сразу. Пришлось два или три раза нажимать кнопку звонка, прежде, чем щелкнул замок, и на пороге оказался полуголый парень в одних тапочках и банном полотенце, обернутом вокруг бедер. - Макса Одинцова можно? – я вежливо отвел взгляд. - Проходи. – парень, нисколько не смущаясь, затащил меня в прихожую, закрыл дверь и иронично произнес – Я весь твой, детка. До меня не сразу дошла ирония, вложенная в эту фразу. Стыдно признаться, но я вытаращил глаза, пытаясь понять, почему молодой человек, стоящий передо мной, говорит голосом Макса. Его можно было бы принять за младшего брата. Мокрые черные волосы касались спины и плеч, оставляя после себя мелкие капли воды. Гладко выбритое лицо казалось лет на десять моложе того, что я видел вчера. Теперь ему и тридцатник-то можно было дать только с натяжкой, не то что – сорок лет… Вот только светлые глаза смотрели по-прежнему. Такой неприятный, холодный взгляд мог быть только у Одинцова. Ощущение – будто кто-то мокрыми скользкими пальцами перебирает твои внутренности. Незабываемо. - Чего пришел? Я скрипнул зубами. Ну конечно! Перся тут через весь город, по жаре, через пробки, чтобы только услышать это пренебрежительное «Чего пришел»?! Нет, глаза – точно зеркало души. Этот тип даже еще более противен, чем его взгляд… - Тебе Михаил Исаевич предал. На вот. Пихнул ему увесистую подшивку и повернулся на выход. Пусть катится ко всем чертям! И он, и главред! Я не курьером нанимался работать. - Подожди-ка… - Макс одной рукой схватил меня за запястье, а другой пытался листать газеты, увлеченно выискивая что-то в старых материалах. – Подожди. Сядь пока. Он затащил меня в комнату, которая оказалась по совместительству и спальней, и кабинетом. Из мебели тут были только письменный стол, стул, боксерская груша, что-то вроде маленького шкафчика и матрас, который лежал прямо на полу и служил, судя по всему, кроватью. Так как Макс занял единственный стул, я присел на эту пародию на кровать. Чаю или кофе никто не предлагал. Хозяин, забыв, что сам только что вышел из душа, так и сидел в одном полотенце и увлеченно шуршал газетами. Время от времени он бормотал что-то неразборчивое, сердито фыркал и карандашом делал пометки в большом блокноте. Все еще мокрые после душа волосы Макс машинальным движением собрал в неряшливый хвост на затылке, который мне довелось видеть в первую нашу встречу. Пряди, вечно выскальзывающие из-под резинки, сейчас оказались мокрыми и лежали послушно, так что мне было виден профиль Одинцова. Высокие, резковатые скулы и длинный, немного искривленный, как от перелома, нос, как мне показалось, только добавляли его внешности некоторую надменность. От нечего делать я принялся рассматривать жилище Одинцова. Здесь было не так захламлено, как в кабинете, но, все же, как-то по-холостяцки пусто и неуютно. Ни полочек, ни ковра, ни штор, ни картин, даже люстра отсутствовала… Только еще один чахлый кактус в горшке, до краев забитом окурками и пеплом. Видимо, несчастное растение играло здесь не столько эстетическую роль, сколько практическую – роль пепельницы. - Неуютная у тебя квартира. Думаю, твоя девушка не в восторге. - я все еще злился после марафона по раскаленному городу и жаждал сказать хоть какую-нибудь гадость. Это была черта моего характера, от которой не получалось избавиться, не смотря на все мои внутренние диалоги на тему «быть добрее». - У меня нет девушки. – ответил Макс, на мгновение оторвавшись от газеты, и бросив на меня беглый взгляд. - И я даже догадываюсь почему… - Нет, не поэтому. – он издал звук, похожий на что-то среднее между фырканьем и шипением, видимо это должно было обозначать усмешку. – Просто я уже женат на своей работе. - Знаешь, моя мама говорит, что это отмазка трудоголиков-неудачников. – я склонил голову на бок, ожидая хоть какой-нибудь реакции. - Не сомневаюсь в мудрости твоей мамы. – Одинцов, похоже, услышал только первую часть фразы. – А теперь одеваемся и едем редакцию! И принялся рыться в своих шмотках, которые непонятной кучей лежали на маленьком шкафчике. Зачем я, спрашивается, делал весь этот путь? Он ведь в итоге все равно сам отправляется в офис! Ненавижу этого засранца…