Позабытые Боги

Нацумэ просыпается, хватается за горло и пытается отдышаться; вскакивает с кровати, пробует сжать что-то в кулаке, как будто это поможет, и медленно приходит в себя. Шея словно горит — он пытается отдышаться, вспоминая, как учили: вдох-выдох, затем снова вдох. Такаши смотрит на пол и рассматривает ступни; прикусывает губу, стонет, — нет-нет-нет, это опять, наверное, кошмар, — и пытается подавить чувство, будто что-то изменилось. Закрывает глаза и сглатывает, пытается считать и не нервничать. Он встает — делает шаг и чувствует, что оказывается в незнакомом пространстве, которое словно потеряло свои очертаниям. Пустота, чернота, тьма — тупик, неизведанное пятно, незнакомое и пугающее (как, впрочем, и всё, что остается неизвестным). Такаши поднимает взгляд и видит совершенно другой потолок. Наверное смешно, если это такая шутка (в душе хочется разорвать себя на клочки, потому что такое чувство, словно тебя пожирают изнутри, обгладывая каждую кость по отдельности, — правильно, не стоит оставлять даже кусочек). Босые ноги чувствуют, что не ступали здесь когда-то ('когда-то' — понятие сейчас растяжимое, возможно даже синоним к давно), а глаза по-прежнему не могут сориентироваться, потому что всё здесь выглядит таким нормальным. В комнате даже есть шкаф, стол и окна (не такие большие, как хотелось бы, но тут чувствуется свобода, тут определенно лучше), потому что даже двери совершенно обычные, без замка, решеток и сделаны явно не из стали (в голове проскакивает мысль, что сталь — это больно, но сразу же улетает). Нацумэ не знает, чего он хочет больше: проснуться или остаться в этом сне, наполненным каким-то спокойствием и уютом, но понимает, что придется уходить (он бы посмеялся, если бы мог, потому что звучит это 'уходить' как-то безумно и смешно). Желание ко всему прикоснуться буквально охватывает разум и начинает управлять телом — вот уже руки тянуться к дверцам шкафа, пробуют на ощупь всю такую яркую и разноцветную одежду, которая сшита из самых разнообразных материалов и, наконец, берут рюкзак, стоящий у изголовья кровати, и достают оттуда ручку и первую попавшуюся тетрадь. Нацумэ садиться за стоящий практически посередине стол, кладет на него вещи и, получая удовольствие от того, что он сидит именно здесь, вырисовывает иероглифы, стараясь написать как можно ровнее, но на этот раз для себя. Выходит, пускай он оценивает сам, совсем неплохо, даже очень хорошо, как будто он всегда мог писать. Это кажется ему не менее странным, чем запахи, которые витают по всему помещению. Пахнет здесь вкусно и как-то по-домашнему. Такаши сомневается, что знает, как пахнет дома, но запах слишком родной и успокаивающий, словно он действительно находится там, где и должен быть. Он устало вздыхает, потому что аромат слишком аппетитный, отчего урчит живот. Нацумэ всё понимает, но ему почему-то до безумия стыдно. Он кусает губу, продолжает писать на тетрадном листке что-то вроде 'я чувствую что всё в порядке я счастлив', переписывая фразу раз за разом, разрисовывая страницу полностью, и наслаждается тем, что у него получается. Чувство радости щекочет изнутри, и он улыбается. Затем Нацумэ слышит скрип половиц. Он перестает писать, настораживается и смотрит на закрытые двери, которые в этот момент кажутся защитой и угрозой одновременно. Нацумэ про себя повторяет: это сон, убеждает: ничего не случится и надеется: я в безопасности. (Но двери всё равно открываются) — Нацумэ, милый, иди обедать, — в комнату заходит женщина и обеспокоено смотрит на Такаши. — С тобой всё хорошо? Ты выглядишь нездорово, — она подходит ближе, протягивает руку и трогает его лоб. — Вроде температуры нет. Как ты себя чувствуешь? Такаши ничего не понимает, пытается скрыть дрожь и ощущения, что его дотронулась настоящая человеческая рука. (Такаши начинает сомневаться, что это сон), но отвечает, что всё в порядке.