Город огней

      Он не звонил. Он не приходил. Его будто не стало. Или самого Гера для Альфреда не стало.       Будто он хотел забыть.       Забыть?! Забыть эти руки, эту улыбку, забыть смех, привычку говорить отрывисто и небрежно закалывать волосы. Нельзя забыть солнце. Вот Альфред и не мог забыть. Он просто не знал, что делать. Он очень запутался. Но ему казалось всё это страшным и неправильным.       Альфред затормозил на месте, боясь сделать хоть один шаг вперёд. Он думал, что всё как-то само собой должно пройти.       Тебе будет больно. И это не пройдёт, Альфред.       Гер опаздывает в клуб, внутри уже собралось много зрителей, Магда и Сара были уже на выходе из здания.       Герберт видел виноватое лицо Сары. Гер не говорил, что это она виновата, что это из-за неё всё началось. Нет. Но она почему-то чувствовала свою вину.       Вину за бессонные ночи Гера, его срывы и резкости, за его усталость и тоску. Тоску по кому-то, кто похож на космос.       И Сара знает, что сейчас у неё спросят, опережает этот вопрос. — Нет, не заходил сегодня, — вздохнула она.       Будто ветерок нежно коснулся белых соцветий.       Гер опал плечами. — Да и плевать, — махнул рукой он.       Они стояли у чёрного входа в «Бал» и курили. Точнее курили только Магда и Гер. Магда нисколько не удивилась, когда узнала о возвращении этой мерзкой привычки к Герберту. Эти трое были знакомы достаточно давно, чтобы не удивляться причудам друг друга.       Память подкидывает нам удивительные моменты нашей же жизни. В каждом наброске, каждом черновике учитель продолжается в своём ученике. — Может, просто позвонишь ему? — выдыхая дым, предложила Магда.       Гер мрачно посмотрел на неё. — Он сбрасывает вызов, — сказал парень.       Магда фыркнула: — И кто тут ещё психушка! — Да это я всё, — Гер махнул рукой, — он и так от происходящего охренел, а тут я ещё. — Зато теперь мы знаем, что он натурал, — заключила Магда. — Смешно, — саркастически произнёс Гер. — Очень, — добавила Сара. — Да помиритесь, — произнесла уверено Магда.       Гер посмотрел на неё так, будто она произнесла главную глупость своей жизни. — Помиримся? — повторил Гер. — Он не отвечает мне уже вторую неделю. Я, мать его, на взводе. — Может, просто не стоило так поступать? — вдруг спросила Магда.       Сара отошла от них подальше. Знала, что сейчас случится взрыв. — Да я даже не знаю, как так получилось! — воскликнул Гер, разводя руками. — Я просто с катушек съехал, — устало выдохнул он. — Бля, да что так сложно, — пробормотала Магда.       Альфред действительно не отвечал на звонки Герберта. Он ни разу не пришёл в «Бал» после той ночи. Он перекрыл все связи.       Миндаль отцветает. Даже цветы покрываются морщинами и стареют.       Это увядание.       Но скоро появятся новые бутоны на месте отцветших. Это закон сансары. Нас просто меняют местами.

***

      Сколько прошло с того дня?       Ещё одна долгая неделя мучительных раздумий. Альфред считает эти дни. Восемнадцать дней без улыбок Герберта, его шуток и взглядов.       Голые ветки миндаля совсем опустели за эти восемнадцать бесконечностей.       И теперь Альфред мнётся у чёрного входа в клуб. Здорово, конечно, что он всё-таки решился что-то поменять в сложившейся ситуации. Жаль только, что он опоздал с этим.       Из клуба вышли Сара с Магдой. С ними легче. Они между двух огней, но не бросят никого. Они — мосток между двумя разными берегами. — О, привет, — Магда улыбнулась Альфреду. Её волосы были собраны в один очень пышный хвост, глаза из-за тёмных теней выделялись на лице. — Привет, — поздоровался с девушками парень. Дальше он замялся.       Хитрая Магда потянула Сару за руку, показывая, что они спешат, и Альфред должен говорить не через минуту, когда он соберётся с духом, а прямо сейчас. — Постойте!       Уловка сработала. — А? — Сара обернулась. — Гер... он, — Альфред сглотнул и кивнул в сторону клуба, — там? — Вообще-то нет, — ответила Магда. — А когда он придёт? Он опаздывает? — встревожено спросил студент. — Он взял отпуск, — просто сказала Сара. — Как же? А кто тогда танцует за него? — растеряно поинтересовался Альфред. — Есть кому, — всплеснула руками Магда, — помнишь Тода из второго состава? — Нет, — вздохнул парень. — Ну, такой светленький, с глазами большущими. Прям вот очень большими, — попыталась объяснить Магда. — Рядом с ним ещё девушка всегда, Элизабет. Очень красивая, — добавила Сара. — Ээ, — протянул Альфред и медленно проговорил: — Девушка черноволосая? — Да, — кивнула Магда, — вот видишь, вспомнил же.       Альфред вздохнул. — И долго Гера не будет? — Недели три, — произнесла Сара. Эти слова больно отозвали где-то глубоко внутри. — Но ты можешь просто позвонить ему, — добавила девушка. — Ну, бывай, — махнула рукой Магда.       Альфред остался стоять у выхода. Магда, говоря что-то негромко, ушла вместе с Сарой.       Момент упущен. Альфред мог ещё что-то поменять. Но только делать это нужно было раньше.       Ветер легко поднял и закружил хоровод первых опавших листьев. Молодость когда-нибудь увянет, а к старости вновь вернётся юность. Мы бессильны. Нам остаётся только смириться и быть послушными.       Я злой человек. Пожалуйста, простите.       Мы подошли к грани.

***

      У Альфреда такие руки… Чернила будто въелись в них. Шершавые и тёплые подушечки пальцев, их прикосновения напоминают ласковые поцелуи морского прибоя. И кожа такая тонкая, что с внутренней стороны запястий можно легко разглядеть голубые вены.       Синее небо течёт в его жилах. И, кажется, что если ударить его, то кровь потечёт не красная, а синяя.       Это человек, сделанный из неба, морской воды и васильков.       И Альфред тосковал.       Он сутулился и шёл, опустив плечи, так тяжела была его тоска. Вина за собственное промедление и трусость грузом ложилась на плечи.       Дождь расплёскивал по улицам этого города свои вещие воды, гасил его огни и утишал шум и крики. Дождь заполнял всё собой. Город жил сентябрьским пожаром.       Ещё одна тщетная попытка потушить костёр листвы.       Герберт не хотел думать о васильках и голубых венах. Ничего он не хотел.       Уснуть и не проснуться.       И когда рыжая Гелла, тёплое солнышко, предложила проводить его из «Лисы» домой, то он отказался.       Потому что под осенним дождём нужно гулять в одиночестве. Запомните это. Это закон.       Герберт не брал зонта. Он только теплее запахнулся в своё пальто уютного шоколадного цвета. Гелла не дала Геру ничего крепче кофе, но он знал, что имеет полную свободу вне стен, где безраздельно властвовала эта хрупкая девушка.       Он купил бутылку красного полусладкого. Выбирал долго и придирчиво.       Нашёл лавочку на окраине того самого парка. Ну, вы помните, верно?       Закурил. Дождь хотел потушить огонёк сигареты. Дождь всё хотел потушить. Гер предпринял попытку открыть бутылку. С первого раза справиться с пробкой он не смог. Долго думал, как открыть, вспоминая всё варианты от винта до разбитого горлышка.       Но всё же пробка ловким пальцам поддалась. Саднили ногти и пересохшее горло. Он пил дождь вместе с вином, и это вино было похоже на кровь.       Бродить по городу. Пить. Пьянеть, быть злым и пьяным. Звонить на такой знакомый номер, оставляя сообщение за сообщением.       От «ты проклятая шлюха, ненавижу».       До «солнце, ответь, прошу тебя».       Альфред отключил телефон и спрятал его под подушкой. От себя же самого.       Телефон отключил и думаешь, что тебя никто не найдёт? Ты глупец, мальчик. Иди, открой, тебе звонят в дверь.       У него тёмно-синие, мокрые от дождя джинсы и в волосах влага, прозрачные бусины воды вплетены в мокрые пряди. Мокрое на плечах пальто, дождевая вода на лице, как слезы. Он стоит и смотрит, как побитый пёс.       И Альфред хочет закрыть перед ним дверь. Не успевает.       Гер весь — оголённый нерв, одна большая истерика с мольбой в глазах, с отчаяньем. Ему некуда податься. И когда ему плохо, то и некому его утешить. Он неизменно пьёт своё красное полусладкое на лавочке в осеннем парке и ненавидит весь мир из-за одного только человека.       Альфреду и жалко и страшно одновременно. А вот Геру горько было. Сейчас — никак. Ни хорошо, ни плохо. На грани ямы, пропасти, падения на абсолютное дно.       Очень скоро плотину прорвёт.       Воздух уже становится густым, как шоколадный пломбир, и сквозь стрелы дождя светит бледно-розовое солнце.       Дверь с громким стуком захлопывается. Два широких шага, очень быстро. Герберт промокший и холодный. И в этой ситуации виноват, конечно, Альфред, потому что это у него волшебные синие глаза и это он тот, кто опоздал.       Влажные волосы Гера падают на лицо парню. Герберт даже пальто забыл снять. От него пахнет осенью.       Альфред не смотрит на Гера. Бешеным собакам в глаза не глядят.       Какой ты жестокий ребёнок. — Альфред, — зовёт Гер, — посмотри на меня.       Альфред почти отворачивается. — Посмотри, — Гер повторяет.       Альфред легко выпархивает из кольца холодных рук. Теперь уже совсем отворачивается. Зря. Гер мягко, как кошка, подкрадывается сзади, обхватывает плечи, заставляет запрокинуть голову, чтобы мягкие русые волосы червлёным золотом легли ему на плечо. Чтобы белая шея была в паре сантиметров от губ желанной пристани. Чтобы в глазах защипало, чтоб дышать больно и тяжко.       Гер дышит Альфреду в сонную артерию, слова, слетающие с губ, больно покалывают кожу, будто острый кинжал. — Разве я виноват? — хрипло произносит Гер.       Студент молчит. — Верно, не я, — продолжает парень, — но мне хочется сдохнуть.       Альфред вздрагивает после этих слов, но по-прежнему молчит. — И я сдохну без тебя, — наконец договаривает Гер.       Альфред поворачивается, рвётся и бьётся, как птица, запертая в клетке. Его будто что-то толкает. Говори. Говори, Альфред, хватит молчать. — Гер, ты... ты хороший, — робко начинает он и продолжает уже сорвавшись на лихорадочный шепот: — Ты очень хороший, ты добрый, красивый. Ты... ты как солнце. Ты самое удивительное, что было в моей жизни, самое волшебное. Господи, ты как чудо. Не надо, Гер, не… не плачь. Гер, не надо!       И голос предательски срывается, потому что Гер правда плачет. По-настоящему, как никогда искренне. Блять, да он плачет просто потому, что устал быть тем, кем стал. Улыбки набивают оскомину. Слёзы смывают всё.       Всё с чистого листа.       Люди, что же мы такое?       Альфред вытирает своими руками слёзы с лица Гера, отчаянно повторяет: — Не плачь, почему же ты плачешь?       И Гер наконец-то произносит севшим голосом: — Да мне за всю жизнь столько хорошего не говорили, — он улыбается, смеётся даже, а по лицу текут слезы.       Горячие. От каждой — чудовищный ожог.       И Альфред выцеловывает каждый этот ожог, прикладывается нежными губами. Столько горечи в словах и движениях. И каждый звук дышит отчаянным «прости».       Губы находят губы, руки дрожат, скидывают пальто, всё лишнее, всё ненужное. От поцелуя горько, будто соли насыпали. Каждое прикосновение усилено стократно, от этих объятий обязательно останутся синяки.       Гер целует Альфреда в шею, в ключицы, чувствует губами выпирающие рёбра под кожей и тканью футболки, прижимает своё лицо к животу студента, прячется, не хочет никого и ничего видеть. Плакать хочет, бить посуду и целоваться.       Герберт легко поднимает Альфреда, усаживает его на тумбочку с ключами и прочей ерундой, скользит руками по коже. И всё это здорово смахивает на педофилию, на болезнь и горячку.       Альфред гладит Гера по ещё влажным волосам, позволяет себя целовать. Гер садится перед ним на колени, кладёт его ноги себе на плечи, оставляет на обнажённом животе красные отметины, сквозь джинсы целует бедро, колено, проводит носом под ним, сжимает так, что на месте его пальцев скоро расцветут синяки.       Нам не оставляют выбора.       Альфред наклоняется совсем низко, чтобы губами коснуться губ Гера, сжать больно лицо в своих ладонях, приблизиться, дышать громко и хрипло.       Гер ведёт своими ладонями к паху, быстро касается, поднимается выше, задевает косточки таза, сжимает бока. Лицом низко опускается к ширинке, безумный, сумасшедший. — Стой, — роняет Альфред, — подожди.       И Гер чувствует себя так, будто его с размаха ударили по лицу. Он молчит и не хочет дышать. Нет желания разбираться и разговаривать.       Всё ясно. Снова.       Ему никак не дают выжить.       Он просто встаёт, берёт своё пальто и уходит, тихо притворив за собой дверь.       Альфред остаётся один. На нём горят поцелуи и отметины, следы чужих слёз и дождевой воды. Он медленно, обессилено сползает с тумбочки на пол, роняет то, что осталось от него после этой чудовищной бомбёжки.       Он закрывает своё лицо руками и плачет.