Неправильный

В спину дышит шумный проспект. Фонари топят улицы огненно-рыжим. Юлик смотрит на часы: 21:46. Наверное, успеет. Или не успеет. А надо ли? Ну, напьётся, порадует душу, но потом же только хуже. Потом увязнет в мыслях, раскрошит новенькое — из «Икеи» — зеркало, собьёт костяшки, чтоб их, и без того болят. Да и чёрт с ними, с костяшками. Заживут. А вот внутри… «Не буду», — решает Юлик. Супермаркет остаётся позади. По пустынным дворам в такое время ходить не то чтобы отличная идея, но Юлик же боксёр. Ага, просто отличный. Он об этом ещё вяло размышляет, когда в затылок ему летит негромкое: — Ровно идёшь. Юлик оборачивается. Позади гремит-сияет Москва. — Не вставило? Вылавливает из темноты широкое в плечах пальто и ярко-красные кеды. Скулы напрягаются. — Не пробовал, — отвечает Юлик, чуть замедляя шаг. — Мама ремня даст? Юлик слышит в его голосе насмешку. Улыбается. — Мама умерла, — говорит он и вновь оборачивается, надеясь выбить из колеи, но ничего не меняется. — Не захотелось. По-моему, школа не лучшее для таких дел место. — Соглашусь, — говорит он, равняясь, касаясь плечом плеча. — Со школьниками никогда не знаешь, чем всё кончится. Вообще нихуя с ними не ясно. — И ты всё равно толкаешь им дурь? — выгибает бровь Юлик. — Работа, — улыбается он, поворачивая голову. Его лицо в чахлом свете фонарей кажется безжизненным. Улыбка — до мурашек искусственной. Да и не улыбка это — всё тот же оскал. И сам он в этом широком пальто кажется ужасно тощим. Острым. Колючим. Притягательным? Юлик не знает, почему это его не отталкивает. Хотя стоило бы ускорить шаг, заткнуть уши и не оборачиваться, не смотреть. Добраться поскорее до дома, позвонить куда следует и сообщить, что престранный товарищ толкает местным школьникам запрещенные в этой стране вещества, читает неясные книги и не умеет улыбаться. И пальто у него дурацкое, не по размеру. Сделайте с этим хоть что-нибудь! Юлик думает, что ничего из этого он делать не будет, когда они подходят к детской площадке, освещённой одним единственным мерцающим фонарём. Парень останавливается. Юлик зачем-то останавливается тоже, хотя за пёстрыми качелями и яркими горками нужный подъезд, два шага, пискнуть домофоном и смело на пятый, домой, в тишину и покой, ждать звонка Лизы и готовить рюмки, потому что наверняка же накрылась её… — Слушай, — говорит он вполголоса, выбивая из мыслей. — У меня осталась мелочь. Ни туда, ни сюда. Возьми, расслабься. Ты же хотел. — Не, чувак, — нервно усмехается Юлик. — Я никогда не… — Ну го тогда на двоих, — нетерпеливо предлагает, шаркает кедами. — Я в завязке, конечно, но… Бля, да там совсем херня. И ниче тебе с этого не будет. Пошли. Он разворачивается на пятках, двигается в сторону. Ветер раздувает полы его пальто. — Куда? — спрашивает Юлик вместо того, чтобы не спрашивать ничего. — А ты как думаешь, — говорит он чуть раздражённо. — Ко мне. Так ты идёшь или нет? Юлик мнет пальцами куртку и судорожно оценивает сложившуюся ситуацию. Юлик думает, что пойти с ним это откровенно херовая идея. Может быть, это похуже самоубийства. Может быть, его ограбят, изнасилуют и по частям выбросят на помойку, но… — Иду, — выдавливает он, двигается следом. Перед глазами маячит тёмная макушка. Они подходят к одной из пятиэтажек. Парень роется в карманах джинсов, бряцает ключом по домофону, влетает внутрь. Веет кошачьей мочой и сигаретным дымом. — Как зовут-то тебя? — отражается эхом. — Юлик, — отвечает он, осматривая обшарпанные голубые стены. — Ка-ак? — хмурится парень, замирает на втором. — Юлик, — повторяет Онешко, улыбается краешком рта. — Это от какого имени? — его голос гулко разносится по подъезду. — Юлий. Парень останавливается на третьем, суёт ключ в замочную скважину и толкает бедром дверь, пытаясь справиться со своенравным замком. — Необычно, — заключает он. — А я всего лишь Дима. В квартире пахнет дрянными сигаретами, сыростью и кошкой. Дима щёлкает выключателем, сбрасывает с плеч пальто и рюкзак, кидает на шаткую с виду тумбу. — Проходи, — он кивает в сторону одной единственной комнаты, — туда. Садись, чувствуй себя как дома и прочая херня. Я щас. Дима скрывается в ванной. Юлик неуверенно стягивает куртку и не понимает, что он здесь делает. Однушка доверия не вызывает: затхлые стены с длиннющей паутиной в углах заставляют поёжиться. «Можно уйти», — думает Юлик, но двигается дальше. А дальше — это в среднюю по размерам комнату, освещённую одним только бледным светом, прорывающимся из коридора. В полутьме Юлик разглядывает разложенный диван со смятыми простынями, пару кресел, заваленных тряпьем и коробками, и небольшой стол, нагруженный пустыми бутылками и мусором разной степени свежести. «Надо уйти», — думает Юлик, нашаривая пальцами выключатель. Щёлк-щёлк — ничего не меняется. — Что-то сломалось, — говорит Дима, протискивается в проход с газетным кульком и чем-то ещё, Юлик не успевает рассмотреть. — А я вообще не ебу, как это всё работает. Дима в глубине, у окна, клацает, зажигая потрёпанный временем торшер, переносится к дивану, сминает в кучу простыни и кидает в кресло. — Бросай куртку куда-нибудь туда, — говорит Дима, машет рукой в сторону относительно чистого кресла и кадки с полуживым фикусом. — И садись. Юлик так и делает. Пружины под ним протяжно ноют. — Это не вредно? — спрашивает только потому, что молчание страшно напрягает. Дима хмыкает, внимательно оглядывает его — неясный цвет радужки вытесняет чернота зрачка — с ног до головы. И это почему-то смущает. — Посмотри на меня и реши сам, — говорит он, потроша газетные кульки и несколько мешочков. — Расслабься, я же говорю: херня. Юлик прижимает к груди ноги, обхватывая колени, наблюдает даже слегка завороженно за умелыми и лёгкими движениями костлявых рук. Дима фасует, скручивает, стягивает чем-то клейким. Дима лезет в задний карман за позолоченной «Зиппо». — Вау, — вырывается у Юлика. — Красивая. Дима хмыкает, подносит самокрутку ко рту, звякая зажигалкой. Чирк — косяк шипит. — На, — говорит он, протягивая руку. Юлик неуверенно затягивается. И кашляет так, что дрожат внутренности. — Не торопись, — останавливает Дима. — Медленно, пару раз. Тебе хватит. Юлик пробует ещё раз. И ещё, и ещё. До тех пор, пока не начинает жечь лёгкие. Пока не немеют кончики пальцев и не кружится голова. — Пару раз — это пару раз, а не целый косяк, полудурок, — улыбается Дима, выхватывает мягко из непослушных пальцев сигарету. — Ну, давай. Летай. Юлик прикрывает глаза, заваливаясь на бок. То есть как — летай? Он не совсем понимает. Собственное тело, кажется, сделано из металла. Внутренности, наверное, из свинца, а кости — из стали. А сердце из чего? Из золота, точно. Вот это, думает Юлик, дичь. Сопливая и мерзкая дичь. И как тут летать? Он же ужасно тяжёлый. Хотя самолёты же летают. Почему, кстати? Он не интересовался никогда, а ведь это так заниматель… — Ты, кстати, зачем полез под машину? — интересуется Дима откуда-то далеко. Юлик хочет поднять голову, чтобы посмотреть, увидеть, заглянуть в чёрные глаза и ответить, что не лез он никуда, это просто случайность, глупость, он дурак страшный, но не… Трещина на потолке не позволяет перетянуть с себя внимание. Юлик тянет к ней руки. — Юлик, — смеётся Дима громко-громко. — Юлик, эй, Юлик… Кажется, можно оглохнуть. Можно задохнуться. Трещина на потолке скалит зубы. — Я не… — шепчет Юлик, жмурится. — Блядь, я не пытался… просто так получилось. И Юлику вдруг хорошо и легко. Он ни о чём не думает. Только ловит пальцами воздух, слушает прерывистый и щекотный смех откуда-то со стороны и сам смеётся, прикрывает рот рукой, чтобы только потише, чтобы не надрываться, не тянуть болезненно сильно кожу на щеках, чтобы Дима не говорил: — Неплохо тебя кроет. А это же веселит только сильнее. — Всё нормально? Юлик кивает-кивает. Всё прекрасно, чудесно, восхитительно. Только в голове слегка — не слегка — шумит. — Ну и пиздец, — полушёпотом говорит Юлик. — Какого вообще… Дима только смеётся. И его смех похож на пух. Или на шёлк. Или на шелест травы. Или на то, как шуршат звездолистные клёны. Или на дыхание ветра, на песнь урагана, или на море — точно, на море! — на холодный перезвон колокольчиков, на рокот, на ледяные волны, на… Что? — Дима, — морщится Юлик, перекатываясь на бок. — Дима… Дима сползает с дивана, скрипит пружинами. Дима оказывается рядом. — Хреново? — спрашивает он. Юлик только тянет руку. — Вставай, — шепчет едва слышно. Юлик чувствует его холодные пальцы на плечах. Чувствует, что ноги его совершенно не держат. Чувствует, как всё вокруг вертится и кружится, как теряется в сером воздухе, как собирается на веках и давит-давит-давит. — Юлик, — говорит Дима где-то над ухом, впивается пальцами в бок. — Ногами-то двигай. А потом сводит судорогой живот. Долго и противно. Юлик дёргается, жмурится, цепляется за ободок унитаза, выблёвывает остатки скудного ужина. — Всё нормально, — говорит Дима, придерживая его за плечи, убирая лезущие на лицо волосы. — Так бывает. Юлик стоит на коленях, вперяясь взглядом в пол. Вздрагивает, шумно дышит, пытается унять колотящееся под рёбрами сердце. Дима ласково гладит его по спине. — Загадил футболку, — говорит он, заставляет Юлика поднять руки вверх. — Давай-ка… По спине ползут мурашки. Юлику холодно. Юлик плохо соображает. Поэтому он не сразу понимает, почему Дима стоит на месте и ничего не делает. — Это что за пиздец? — спрашивает он ошарашенно. Юлик кривится и выворачивает шею. Дима смотрит неясно: то ли испуганно, то ли жалостливо, то ли как-то ещё. Синяки, точно. Красивые-красивые, синеватые, зеленоватые, красноватые… Скулы напрягаются. — Это тебя дома так? Юлик мотает головой, сжимает пальцами складки на джинсах. — Врёшь? — спрашивает Дима, берёт за руку и тянет на себя. — Не вру, — сипит Юлик, опирается о грязно-зелёный кафель, встаёт. Он долго моет холодной водой лицо, трёт пальцем зубы, приводит в порядок мысли. Отражение в заляпанном зеркале выглядит до смерти замученным. Юлик чувствует колючий взгляд на лопатках и пояснице. Голова немного кружится. — Я сделаю тебе чай, — говорит Дима. Юлик кивает и позволяет усадить себя на диван. Смотрит в тёмную дыру окна. Улица, кажется, спит. Ничего не слышно. Сколько сейчас вообще времени? — Пей, — велит Дима, тянет кружку. И Юлик хватается замёрзшими пальцами, подносит к дрожащим губам и пьёт-пьёт-пьёт. Плевать, что так отвратно-сладко, он пьёт через силу, под строгим взглядом, под тяжёлым дыханием, и становится легче, лучше, теплее. — Спасибо, — слабо улыбается Юлик, ставит кружку на пол, а та зачем-то падает, катится куда-то далеко-далеко, к фикусу, Юлик не может точно увидеть, так здесь чертовски темно и… И Дима почему-то не шевелится, стоит напротив, совсем — неприлично — близко. Дима смотрит сверху вниз. Дима медленно стягивает с себя футболку. И Юлик — слегка — паникует. Юлик приоткрывает рот, ловит его взгляд своим и выдавливает из себя тихое-дрожащее: — Ты меня изнасилуешь? У Юлика дрожат коленки, он чувствует. — Что? Дима хмурится. Дима неверяще распахивает глаза. А потом, согнувшись, он громко и чисто смеётся. Смеётся так, что коленки не просто дрожат — трясутся. — Ну даёшь, — улыбается он, вновь заставляет поднять Юлика вверх его деревянные по ощущениям руки. — Это как-то чересчур для первого свидания, не? Димина футболка ужасно тёплая. Юлик выдыхает, стискивает её пальцами и отводит взгляд. И ему уже не так холодно. И мысли успокаиваются, и не страшно с ним рядом. Даже смешно от своей глупости. Или это от косяка? — Извини, — говорит Юлик, — я немного… И не договаривает, потому что Дима треплет его по волосам и смеётся чистым-чистым ха-ха, заполняющим собой всё пространство. Юлик смеётся вместе с ним. Юлик жмурится до боли, жмётся щекой к холодным ладоням и — о, боже! — с ужасом находит в них такие нужные тепло и ласку.