Неправильный

Вид у Димы умиротворённый просто донельзя. Дима лежит к нему лицом, на боку, ресницы подрагивают. Чуть неровные пальцы задевают его предплечья. Юлик смотрит-смотрит. Юлик улыбается и тут же хмурится. Юлик подрывается. «А?» — думает он. В висках неприятно пульсирует. В комнату сквозь плотные шторы рвётся бледно-розовый свет. — Сколько времени? — недовольно хрипит Дима, ворочается, разлепляет тяжёлые веки. — Девять двадцать, — неуверенно отвечает Юлик, кидая взгляд на трещащие тик-таками часы на тёмно-зелёных стенах. — Ну и спи, — бормочет он, собирая руками подушку, заезжая коленом по бедру. — Воскресенье же… Юлик сглатывает. Юлик таращится: на прикрытые веки, синяки под глазами, разметавшиеся по подушке волосы, задравшуюся до самых рёбер дырявую в кое-каких местах футболку, на боксеры с каким-то смешным рисунком… — Мы…? — вырывается из сухого горла. Дима лениво щурится. — Не-ет, — тянет чуть раздражённо. — Расслабься. Накурились, потрещали, а потом ты проблевался и вырубился. Юлик стыдливо трёт щеки, скашивая взгляд на бледные ноги. — Надо было дать по щам и отправить домой, — бурчит он. — Бля-а, давай спать, — сердится Дима, резко переворачивается на спину. — Ну или отправь себя домой сам… или просто иди куда-нибудь, может, в холодильнике чё-нибудь за ночь появилось… — Ага, — говорит он слегка растерянно, ловя чужой взгляд своим. — Ладно. В комнате душно и пахнет чем-то дохлым. Юлик, чуть пошатываясь, неловко переступает коленями по премерзко скрипящему дивану, держится за стену, вздрагивая, когда босые ступни касаются холодного линолеума. Под паркет, ага. Красота. Всюду прожженный. Дима не раз засыпал с сигаретой? Или плевать, бросает прямо на пол? Или это его не самые добросовестные знакомые? А они у него вообще есть? Интересно, как… «Да нет, не интересно», — одёргивает себя Юлик. — Как оно? — Дима смотрит из-под ресниц, заложив руки за голову. — Нормально? — Ты про что? — уточняет Юлик. — Не дури, — в глазах плавают смешинки, — про то самое. Тошнило и крутило знатно, говорит Юлик. Ему не понравилось. Хотя поначалу было неплохо. Темнота под веками плыла, дышалось и чувствовалось, и не приевшаяся тоска и боль, не скребло, не гудело, не орало, а так… спокойно. Хорошо. Даже весело, наверное. И пальцы Димины были ужасно теплыми, хоть и ужасно холодными. На щеках же были, и на шее, и по волосам, и в волосах, и… А точно нигде больше? Дима же сказал, что нет. Да и он не похож на… на кого? Юлик моет лицо и чистит пальцем зубы. Голова чуть побаливает. От мыслей, наверное. Слишком их много, лезут из черепа. И сердце стучит и стучит. В ушах бухает, в горле, на кончиках пальцев. Это, наверное, не нормально. Или он просто себя накручивает. Бред какой-то. Дурь. Да ерунда, господи! Трава она и в Африке трава. И пальцы были только на щеках, он уверен. Он же не в зюзю. Он же соображал. Он же не такой. Кухня находится сразу же: плита, мойка, стол и несколько цветов на облезшем подоконнике тонут в затхлом воздухе. Юлик открывает форточку, заглядывает в холодильник. Там и вправду ничего. Только бутылка пива, кусок заплесневелого сыра и что-то зеленоватое в мешочке, в углу. Он даже не решается взять это в руки. Не густо. Он лениво, потирая правый висок указательным пальцем, оценивает положение. В конце концов, его не выпнали на улицу. В конце концов, его даже уложили на диван и укрыли. Одолжили футболку — пахнет, кстати, специфично, но приятно, — и… и вообще. Из-под колёс машины вытащили. Диме он в каком-то смысле должен. Поэтому метнуться вниз по лестнице — благо, продуктовый прямо на первом — и сварганить хоть что-нибудь — вполне себе, нормально, не сложно. И не странно. Да и он же умеет, научился. Отец считает готовку делом не мужским, а на одних пельменях долго не протянешь. Вот Юлик потихоньку, с яичницы, с картошки до супов и блинов, и даже как-то раз до торта. Пустяковое же дело. Да ведь? Продавщица — рыжее каре, красные губы, приветливая улыбка — интересуется его делами. Зовут её, кажется, Ира. С мамой ходили в одну школу, она рассказывала. Даже, можно сказать, дружили. И с сыном её в песочнице куличики лепили, ну, Илья, помнишь такого? А Юлик не помнит совсем. Да он, кажется, и маму стал забывать, какой к чёрту Илья. Да и какая вообще разница. Илья же где-то в прошлом. В глубоком-глубоком. И мама тоже. Прежде чем прошуршать пакетом, вывалив на стол его содержимое, Юлик заглядывает в комнату. Ну, просто так. Убедиться, что Дима спит. На боку, умиротворённый донельзя. С задравшейся футболкой и подушкой под шеей. Забавный такой. Помятый. И не колючий будто бы даже. Притягательный. Н-да. Юлик шинкует овощи, мычит под нос какой-то попсовый хит. Нож постукивает по дереву. Наверное, Диму омлетом и салатом не впечатлишь. Или даже очень. Пачек из-под Роллтона в мусорном ведре впечатляющее количество. Готовить не умеет или не хочет? Или дома не ест? А если ест, то изредка и только лапшу? Или что? Наверное, не ест вовсе. Он же худой. И кожа у него такая будто прозрачная, будто бы лампочку выключили — и стало видно всё. Голубовато-зелёные, серые, темные переплетения вен. Тонких. Интересных. «Значит, съест и не пискнет», — думает Юлик. Он ещё колдует над сковородкой, придирчиво оглядывая, помешивая, пробуя на вкус содержимое коробочек — точно соль? точно перец? точно петрушка? — когда в кухню заваливается Дима. — Внезапно, — говорит он удивленно, приземляясь на табуретку. — Я думал, ты отчалил. — Всё равно дел никаких, — отвечает Юлик, подставляя руки под воду. — И я подумал, что отплатить завтраком не такая уж и бредовая идея. — «Отплатить?» — За траву, — говорит он, хватая сковороду полотенцем. — И, ну… за «спасение». — Херня, — отмахивается Дима, зевая. — Пахнет вкусно. Завтракают они под трещащее — «Мы легли на дно, мы зажгли огни / Во Вселенной только мы одни» — радио. Димин взгляд скачет от Юликовой макушки до носков. Смущает. Неловко. Чуть странно. — Вкуснотища, — заключает Дима, с трудом проговаривая с набитым ртом слова. — Ты учился где-то? — Ага, — улыбается, ковыряет вилкой в тарелке, — жизнь и не такому научит. Солнце в окна неожиданно яркое. Дима маячит у мойки, оттирает полуживой губкой тарелки, покусывает нижнюю губу. Привычка? Нервничает? Задумался? Тьфу ты. Почему это вообще что-то должно значить. — Ну, я пойду, — говорит Юлик, когда тот принимается за сковороду. — Пока. — Ага, давай, — оборачивается он, улыбается. Не улыбается — скали… — Свидимся. — Вряд ли, — бубнит Юлик, зашнуровывая кроссовки, натягивая куртку и рюкзак, поправляя взъерошенные волосы. Дверь хлопает. Веет сигаретами и кошачьей мочой. Юлик выдыхает, тянется в карман, за смартфоном. На экране 10:31. Целая куча уведомлений. Что он пропустил? А, точно. Дискотека. Лиза. Даня. Даша. «Блядь», — думает Юлик, пролистывая диалоги. Да в жопу. Потом ответит. Разберётся, поможет, выслушает — о-бя-за-тель-но! — но только потом. У самого в голове каша. Что это вообще было? Может, он обкурился вместе с ребятами и его всё ещё не отпустило? Может, он поехал крышей? Может, это ему приснилось? И ночь эта, и косяк, и костлявые руки, и глаза — чернота зрачка вытесняет радужку — неясного цвета, пальцы, голос, смех, слова, зелёный кафель, бледная кожа, футболка… Точно, футболка. Забыл же совсем про футболку. Значит, по-настоящему всё? Не бред? Так бывает? От Лизы восемнадцать пропущенных и тридцать с лишним сообщений Вконтакте. Видимо, бывает. Юлик курит на детской площадке, разгребая весь этот винегрет амурных переживаний. Даша не то чтобы осталась в восторге после признания. Новость ей эта не понравилась, но не более. Но Лизке от этого не легче. А Даня «разъёбан и подавлен». Он и не догадывался, что Лизу в парнях интересует столько же, сколько Юлика в девушках. Н-да. Глупо получилось. Зато теперь всем всё ясно. И ни недопонимания, ни секретов, ни бессмысленных страданий и наматывания соплей на кулак, Юлик им обоим так об этом и пишет. Обидно, конечно, но что сделаешь? Не стоять же на месте. Со временем пройдёт обязательно. И ныть перестанет, и болеть, и кусаться, щипаться, беситься. Со временем обязательно. Ему же стало — немного — легче. А сейчас почему-то совсем легко. Даже улыбаться хочется. Может, его всё же до сих пор не отпустило? Утром следующего дня он грызёт печенье и запивает его кофе. Замазывает тональником выглядывающий из-под ворота рубашки синяк, звонит отцу. Отец говорит, что у него всё в порядке, что скоро — через три недели — будет, интересуется, поел ли Юлик и как погода. Темы быстро иссякают. Юлик желает ему хорошего дня и, стянув с вешалки куртку, вылетает из квартиры. Небо серебрится, пушится густыми облаками. Нет и намёка на солнце. А Юлику в кои-то веки хочется подставить ему щёки и глаза, хочется зажмуриться до боли, до пятен. Чтобы белизна под веками краснела и ржавела, чтобы было больно, но по-своему приятно. Горячо. Ярко. — Эй, Юлик, — зовёт Лиза на большой перемене. — Ты куда вчера пропал? Юлик неопределённо пожимает плечами. — Гулял в парке. Телефон с беззвучного забыл снять. Лиза хмурится. Кажется, она каплю на него обижена. Из уст Дани он узнал о том, что ей за неимением альтернатив пришлось пить с ним. Даня же после трёх стопок узнал, что она втрескалась, но всё без толку, никакой взаимности. После ещё двух, что в Дашу. И тут пошло-поехало, и рассказы, и признания, а он молчал, кивал-кивал, выслушивал, чуть поглаживал по плечу, подавал салфетки. Но сам так ни в чем и не сознался. «А зачем? Ей и без меня херово», — объяснил он. После обеда в окна рвётся блеклое солнце. На истории им дают индивидуальные проекты, а на алгебре классная призывает уже определиться с экзаменами, ведь они же всё-таки не за горами. — Касается всех, — рявкает она. — И тебя, Онешко, тоже. Юлик только сдержанно кивает. По какой-то неведомой причине его не выбивают из равновесия ни сопли ребят, ни гавканье учителей, ни даже свист и пара ругательств, летящих в спину. Ни-че-го. — Может, вечером в кино пойдём? — предлагает Даня. — А история? — напоминает Лиза. — Нам ещё биологию досдавать. Осталось всего ничего. — Да я уже заебался, — говорит он. — Пойдёмте тогда, что ли, в Мак. Юлик не против. Лиза качает головой, ссылаясь на недописанное эссе и всё ту же биологию. Она целует их на прощание в щёки и сообщает, что вечером напишет, что да как. В Маке они с Даней съедают по бургеру, внешним видом не внушающему доверия, и говорят о фильмах. Даня деликатно пытается поинтересоваться, стоит ли потратить вечер на просмотр «Горбатой горы». Юлик только пожимает плечами. Он, конечно, с появлением в доме компьютера и интернета пытался приобщиться к ЛГБТ-культуре, но что-то как-то не задалось. Вообще всё увиденное вгоняло в тоску: создавалось впечатление, что если ты гей, то можешь смело копать себе могилу. Просто он не нашёл других перспектив, кроме как умереть от СПИДа или от рук гомофобов. Он об этом Дане так и говорит. Чуть погодя они идут к метро, солнце на прозрачно-голубом яркое-яркое. До дома три станции. Юлик оглядывает вагон, но не замечает ничего необычного, выдающегося или примечательного. А что он вообще хотел увидеть? Вагон как вагон: понурые люди на бурых сидениях, скрежет, гудёж, давящий на веки безжизненный свет. Только лампа не мигает. Хоть что-то. Даня выходит раньше, жмёт руку, обещает написать. Юлик ему кивает. Когда он подходит к детской площадке в своём дворе, замечает на ярко-жёлтых качелях сгорбившуюся фигуру в трениках и распахнутом пальто. — Шалом, — говорит фигура. Между средним и указательным тлеет сигарета. Изящно даже как-то. Грациозно. В трениках-то и грациозно? М-да. — Привет, — отзывается Юлик, присаживаясь рядом. — Куришь? — интересуется Дима и тут же фыркает. — Тупой вопрос. Своё есть? Юлик бледно улыбается, мотает головой. Дима перевешивается через сиденье, протягивая сигарету и чиркая спичкой. — Просрал зажигалку, — вздыхает он. «Прям как Кашин», — думает Юлик. — Спасибо, — говорит, слабо затягиваясь. — Ты чего тут? Дима хрустит шеей, прочерчивает окурком в воздухе кривую, как бы говоря, мол, курю, а что, не видно? — Ты со школы? Юлик кивает. — Все живы-здоровы? — А что? — косится он недоверчиво. — Дурь плохая? — Ты же живой, — скалится Дима, втаптывая окурок в песок. Встаёт с насиженного места и подтягивает сползающие с бёдер треники. Смотрит — взгляд немного мутный — с прищуром. — Что? —  смущается Юлик. — Футболку-то заберёшь? — любопытствует он. — Постирана и всё такое. Юлик кивает. Выпускает клубами дым, чуть морщась, когда тот лезет в нос и глаза. — Я курю здесь каждый вечер, — добавляет он и разворачивается на пятках, поднимая в воздухе пыль. — Выходи. Окей? — Окей, — соглашается Юлик. Дима кривит губы, пытаясь изобразить улыбку. В следующую секунду, тряхнув плечами, широкими шагами пролетает через всю площадку в сторону своего дома. Юлик тычется взглядом в его выбритый затылок. Останавливается на плывущих по воздуху полах пальто. «М-да», — думает он. Ни о чём другом кроме этого дурацкого пальто почему-то не думается совсем.