Неправильный

— Я, наверное, буду сдавать общагу и историю, — заявляет вдруг Кашин, примеряя перед зеркалом Юликовы очки. — Или хуй его знает. — Щас бы о ЕГЭ говорить, — закатывает глаза Лиза. — Тебе не хватает речей Нины Ивановны, что ли? — Вот-вот, — подхватывает Юлик. — Меня блевать уже тянет от всего вот этого. Лиза и Даня ещё немного спорят о том, стоит ли сейчас задумываться об учёбе или всё решится потом и как-нибудь само, когда Юлик просит их заткнуться и выбрать уже какой-нибудь фильм. Сам он раскладывает в неглубокие чашки чипсы и сухарики. Отец обещал вернуться ближе к ночи, значит, о времени можно особо не беспокоиться. У него, кажется, третье за этот месяц свидание. Она, судя по рассказам отца, неплохая женщина: умеет вкусно готовить, разводит на балконе целую оранжерею и даже помогает собачьему приюту. Только Юлик всё равно не уверен, рад он или нет. Наверное, это правильно, что отец пусть и медленно, но выползает из сотканного своими же руками кокона и пробует начать определенные части жизни с чистого листа, но… — Ты где там? — кричит из зала Лиза. — Мы решили всё-таки глянуть «Жизнь Адель», твоё мнение не учитывается. Юлик трясёт головой. Не хорошо так думать. Отец для него всё и всегда по мере возможности, отец понимает, отец поддерживает, а он… — Юлик, мать твою, а ну иди сюда! — орёт Кашин. Тьфу ты. Он ещё раз трясёт головой, стараясь прогнать неприятные мысли, подхватывает чашки и проходит в гостиную. Плюхнувшись на пол между Лизой и Даней, говорит: — Не обязательно каждый раз смотреть что-то гейское. Лиза улыбается, пихает его локтем в бок. — Это всё Кашин со своим стремлением к ЛГБТ-просвещению. — А я чего? — его брови забавно лезут на лоб. — Я ничего. Юлик упирается затылком в диван и расслабляется, слабо улыбаясь. Этим двоим потребовалось чуть больше месяца, чтобы прийти в себя и взаимодействовать друг с другом как прежде. Юлик искренне рад, что всё наладилось. Что их прогулки возобновились, что можно болтать обо всём и сразу, не думать, не бояться, что сказал что-то не то, не так или не к месту. Что можно не умалчивать о том, что волнует. Что — частично — можно поделиться тем, что беспокоит, и знать, что они-то точно поймут. Хотя бы выслушают. Будут рядом. Но… — Воу-воу-воу, — вдруг восклицает Лиза где-то на середине фильма. — Хорошее кино. И кадры интересные. Фильм оказывается щедр на откровенные сцены между главными героинями, и Даня то и дело пытается прикрыть им ладонью глаза, мол, шок-контент, детям такое смотреть точно нельзя. Юлик смеётся, а Лиза — больше шутливо, нежели по-настоящему — сердится. Но вообще фильм Юлику нравится. Нравятся голубые волосы Эммы, нравится атмосфера, и сама история — пусть избитая до ужаса и знакомая — тоже нравится. Когда фильм заканчивается, они немного играют в приставку, ужинают притащенной Даней лапшой, болтают о домашнем задании и решают, что уже поздно. Юлику ещё нужно убраться, Лизе, кажется, помочь маме, а Дане — заскочить в магазин. Юлик их решает немного проводить. Темноту во дворе режет бледно-жёлтый фонарный свет. Под ногами чавкает слякоть. — На завтра какие планы? — интересуется Юлик. — Уроки, уборка, «Икея», — без особого энтузиазма сообщает Лиза. — Уроки, уборка, сон, — отзывается Даня. Юлик кивает. Они недолго топчутся у детской площадки, приобнимают друг друга за плечи и прощаются, обещаясь списаться Вконтакте. Когда Лиза и Даня скрываются из виду, Юлик достаёт пачку — и зачем только купил? — «Парламента» и перелазит через низенький радужный забор, втаптывая кроссовки прямиком в мокрый песок. «Класс», — думает Юлик, пытаясь на ходу стряхнуть прилипшую к подошве грязь. Устраивается на качелях. Воздух пахнет гнилыми листьями, он чувствует. А на языке табачная горечь. Хочется прикрыть глаза, чуть откинуть голову, выдохнуть в небо накопившийся воздух и качнуться вперёд, вот только… — Алоха, — доносится откуда-то сбоку. Юлик поднимает голову. Слышит следом: — Твоя очередь делиться сигаретами. И ещё: — Двинься. Там мокро. Он послушно прижимается к краю, закидывая ногу на ногу, вжимаясь плечом в холодную цепь. — Твои приятели? — интересуется Дима, качнув головой куда-то в сторону. Юлик не без труда достаёт из заднего кармана пачку и зажигалку. Вкладывает в холодную ладонь. — Приятели, — соглашается он, выдыхая в рассекаемое мерцающим рыжим тёмное небо пар и дым. Дима закуривает. Глаза полузакрыты, пальцы дрожат. — Как прошёл день? — решает спросить Юлик, неотрывно наблюдая за его чересчур плавными движениями. Дима только кривится и качает головой. Сыплет пеплом на землю, рвёт сигарету где-то посередине и — чуть не заехав локтем Юлику по щеке — бросает в сторону мусорных баков. — Расскажи, — просит он, прижимаясь плечом к его плечу, пряча ладони между бёдер. Юлик щурится на слепящие фары подъехавшей к подъезду машины. Нервно сглатывает. — Что рассказать? — О приятелях, — говорит Дима таким тоном, будто это было предельно ясно. Юлик набирает в лёгкие побольше воздуха. Свою увлекательную историю он начинает с того, что познакомился он с Лизой и Даней в пятом классе, повезло, что распределили в один. Общались, кажется, они неплохо. В шестом уже дружили, а в седьмом — не разлей вода. Так и по сей день, говорит Юлик. Многое пережили, через многое прошли. Юлик ради них — вообще-то они с Даней ради Лизы — бросил соц-гум и, сдав с трудом далёкую для его гуманитарного склада ума физику, перевёлся в физ-мат. Они хорошие друзья, говорит Юлик. С ними можно не бояться быть самим собой, можно болтать обо всём, можно рассказывать о чём-то важном и делиться волнующим, говорит Юлик. И отчасти не врёт. Но есть темы, на которые они не говорят. Есть то, чем с Лизой и Даней никак не поделишься. Потому что они всё-таки не поймут. Или просто потому что не знаешь, как. Юлик не может сказать, что каждый вечер он выходит на детскую площадку курить дрянные сигареты. Не потому что ему так хочется курить на этих скрипящих качелях. Не потому что ему вообще хочется курить. — Повезло, — выдаёт Дима многозначительно, хрустит суставами. — Не помню, чтобы у меня когда-то были друзья. И не говорит больше ничего. Юлик проводит ладонью по щеке. Он не знает, как можно объяснить их с Димой немногословные и даже каплю пустые разговоры, в которых говорит по большей части один только Юлик. Он не знает, почему продолжает приходить и слушать его меняющиеся с каждым разом приветствия, почему продолжает пытаться всё так же тщетно узнать о нём хоть что-нибудь. Не знает, почему всё происходящее ему так нравится. — Слушай, — начинает вдруг Юлик, потирая ладонь о ладонь. — Не хочешь пройтись? Дима поворачивает к нему голову. Всё его лицо — залёгшие под глазами сиреневые тени, впалые щёки — выдаёт в нём усиленную работу мысли. — Завтра, — добавляет Юлик уже не так уверенно. — Или на днях. Дима трёт подбородок. Смотрит в глаза. — Можно, — наконец отвечает он, тускло улыбаясь. — Только до меня не доходит, зачем тебе это. — Да просто так, — бросает Юлик и, ухватившись рукой за цепь, встаёт. По телу расходятся неприятные мурашки. Он рассекает ладонями воздух, топчется на месте, покачиваясь то в одну, то в другую сторону. Холодно. Он не чувствует пальцев. — Завтра в это же время на этом же месте, — решает Юлик. — Окей? Дима кивает. Машет ему на прощание рукавом пальто, склонив к плечу голову. Он ещё какое-то время сидит не шелохнувшись, Юлик видит. Странный. Немного болезненный. Притяга-а-ательный. Юлик, сунув ноги в таз с горячей водой, листает новостную ленту. Временами отвечает на сообщения, комментирует отправленное Даней видео коротким «лол». Отвлечься всё равно не получается, он думает о завтрашнем вечере, прикидывает, о чём можно поговорить, куда пойти и как вообще подступиться. Только не понимает, зачем. Ладони потеют, живот нервно ноет. Он ложится пораньше, заткнув уши — «Рассветы, закаты. / Куда я, куда ты. / Бумажных пилотов / Изрежем в кусочки» — наушниками. Просыпается рано. По стене причудливыми узорами сквозь тюль ползёт солнце. Соскочив с кровати, топает в ванную, сталкиваясь в коридоре с отцом. — Доброе утро, — говорит он, довольный-довольный, тонет в улыбке. — Яичницу будешь? — Буду, — соглашается Юлик, улыбаясь одной половиной рта. — Доброе. Завтракают они молча. Юлик высматривает пылинки, плывущие по воздуху, жуёт-жуёт, но потом всё же решает спросить: — Как вечер? Отец откладывает вилку, надламывает — странная привычка — хлеб, улыбается. — Отлично, — говорит он. — Были в кино, ужинали пиццей. Прошлись по набережной. Она интересная женщина. Мне кажется, могла бы тебе понравиться. Юлик кивает. Скулы напрягаются. — Может, как-нибудь пригласить её к нам? Юлик пожимает плечами. Встаёт из-за стола, щёлкает кнопкой чайника. — Если хочешь, — говорит он тихо. Он понимает, что это неправильно. Что ради отца можно и потерпеть. Что прошло уже семь лет, что впускать кого-то нового в их жизнь — не так страшно. Но он не хочет. Ни делить отца, ни привыкать к чужим в доме людям. До вечера сидит в комнате, решает — что это вообще всё значит? — алгебру, какие-то упражнения, расписывает поднятые Булгаковым в «Мастере и Маргарите» темы. — С Лизой и Даней? — спрашивает отец — высокий, плечистый, точно стена, — когда Юлик натягивает на голову шапку и вжикает замком на куртке. — Ага, — невозмутимо, спокойно. — Пройдёмся немного. Я не долго. — Только осторожнее, — просит отец. — Стемнело уже. Да и холодно, ты тепло оделся? Юлик закатывает глаза. Отец смеётся. Воздух на улице морозный. Бодрящий. Таким дышать почти приятно. Он суёт руки в карманы, двигается — чуть зажато, сведя лопатки — к площадке. — Привет, — говорит Юлик, подходя к сидящему на заборчике Диме. — Долго ждёшь? Дима вскидывает ладонь, качает — от плеча к плечу — головой. — Не долго, — говорит он. — Ну, давай. Веди. Юлик ёжится, смотрит: на нём всё то же пальто и кеды, шея обмотана шарфом. Неужели не холодно? А у него вещи-то вообще есть? Может, стоит предложить что-нибудь своё, размер у них, кажется… — Хотя… — Дима уже даже как-то привычно разворачивается на пятках, эффектно взметнув вверх полы пальто. — Давай просто пошатаемся по округе. Экскурсию по Москве устроишь в другой раз. — Экскурсию? — переспрашивает Юлик, двинувшись следом. — Ты не местный? Дима хмыкает. — Я тут месяца четыре, но из своего района особо не вылажу, — он выворачивает с заставленной машинами парковки прямо на проезжую часть, перебегает на — в небо тянутся прямоугольники бетонных коробок с горящими окнами-глазами — тротуар. — А ты давно здесь? — С рождения. Дима кивает. Они петляют между — бело-хвойных, песочных, серых — домов. Под ногами хрустит замёрзшая слякоть. Дима идёт чуть впереди: ссутулившись, вжав голову в плечи. Юлик ускоряет шаг, равняется — едва касаясь плечом плеча, — идёт рядом. Свернув пару раз на поворотах, мимо кирпичного здания детского бассейна, аптеки, голых деревьев со спиленными ветками, шумящей дороги и горящих ярким светофоров, они выходят в парк. Дима вдруг начинает рассказывать, что, приехав в Москву, он напролом попёрся с Рижского в сторону квартиры, с хозяйкой которой он уже договорился, и через двадцать минут поисков нужного направления попал в этот парк. — А здесь, — говорит Дима, останавливаясь под фонарём, полукругом освещающем скамью и несколько тоненьких осин, — здесь снимали серию какого-то сериала. С выразительными такими актёрами, знаешь. Баба в ярко-розовом платье размахивала руками, а мужик стоял и курил. Может, и я в кадре засветился. Юлик усмехается. В пару лёгких движений забирается на скамью, усаживаясь на спинку. Достаёт сигареты. Дима делает то же самое. — Сомнительное достижение, — говорит он. — Наши же зачастую снимают всякую дичь. — Вообще без понятия, — руки у него — замёрз? — немного дрожат. — Я как-то больше по книгам. Юлик это знает, но говорить не спешит. Хочется просто помолчать. Выпустить кольцами — Даня научил — дым, немного сдвинуться, прижавшись — едва-едва — боком, чтобы теплее, а то холодрыга, опять пальцев не чувствует, а у Димы, кажется, и вовсе зубы стучат, губы синие, он их то и дело — особенно нижнюю — кусает, надо, наверное, предложить пойти обратно и… — Юлик, — вдруг зовёт он, поворачивает голову. — Скажи, что не брезгуешь хлебать пиво в подъездах. Юлик — попав точно в яблочко — закидывает окурок в урну, улыбается. Кивает-кивает. — Вообще ни разу, — для пущей убедительности добавляет он. Они, спрыгнув со скамьи, двигаются в сторону высоток. Редкий порывистый ветер больно бьёт в затылок. Немного погодя, побродив — «у меня сейчас челюсть треснет» — по улицам, находят на одном из углов режущую светом из окон темноту «Пятёрочку». Наскрёбывают — под недоверчивым взглядом охранника — мелочь. Долго, придирчиво, смеясь без причины, выбирают самоё дешёвое, по две бутылки каждому. — Я бы предложил посидеть у меня, — говорит Дима уже на улице, когда они слоняются по дворам в поисках подъезда — всё-таки на часах перевалило за десять — с отключенным домофоном. — Но у меня хозяйка. Наводит порядок и всякое такое. — А у меня отец, — сообщает Юлик. — Но у него в конце ноября очередная командировка. Так что… Почему-то не договаривает, но Дима, вымученно улыбнувшись, кивает. Удача, похоже, на их стороне, потому что спустя какое-то время, в одном из дворов, окаймленных растущими из земли девятиэтажками, они находят открытый — будто ждущий их двоих — подъезд. Дверь они за собой прикрывают, двигаются вверх, мимо вымазанных голубой краской почтовых ящичков, вдоль — «Космос рухнул», «Мрази», «Эти стены так однообразны» — надписей, через спёртый кисловатый воздух. Останавливаются между третьим и четвёртым, у батареи. Здесь пахнет жареным тестом и едва слышно, из-за стены, гудит телевизор. — Юлик, — вполголоса окликает Дима, прижимается спиной к горячему чугуну и достаёт из-под пальто пиво. — Дай зажигалку. Зажигалка находится во внутреннем кармане, Юлик — полуслучайно проведя пальцами по его ладони — её отдаёт. Дима с её помощью неясным для Юлика образом открывает бутылку, отпивает и, чуть скривившись, провозглашает: — Дрянь. Юлик соглашается. Но бутылку они — зачем-то одну на двоих, передавая — приканчивают в два счёта. Следом идёт вторая — подъезд постепенно замолкает окончательно, — третья — за прямоугольными окошками тоже тишина, только изредка проезжают машины, — четвёртая. Юлику кружит голову самую малость. Он согревается окончательно. Да и Дима, похоже, тоже. Руки у него больше не дрожат, лицо расслабленно, и губы — зачем он вообще на них смотрит — бледно-розовые. — Признайся, — режет тишину Дима. — Твоя семья находится в бедственном положении, и ты, чтобы прокормиться, участвуешь в подпольных боях без правил. Юлик, вскинув брови, таращится на улыбающегося одними глазами Диму. — Ты нажрался или что, — говорит, вздыхая, хотя до него практически сразу доходит, что тот имеет в виду. — Хочешь курить? Дима кивает. Принимает из Юликовых пальцев сигарету. — Я про твою спину, — поясняет он. Юлик закидывает голову назад, упираясь макушкой в стену. Объявляет: — Я мазохист. Дима закатывает глаза, отлипает от батареи, делая шаг навстречу. — Правда, — улыбается Юлик, наблюдает за плывущим по воздуху дымом. — Тащусь, когда хлещут по спине плетью и всякое такое. — Самый странный пиздёж из всех, что я когда-либо слышал, — хмыкает он. Юлик чувствует Димину руку, кладущую в его карман зажигалку. Скашивает взгляд на сосредоточенное лицо. Чуть пьяный взгляд. — Подрался серьёзно, — отмахивается в итоге. — Забей. Дима приникает к его плечу своим. — Если ты всерьёз считаешь, что я не могу отличить свежие синяки от старых, — ты придурок. Юлик улыбается. — Давай по домам? — просит он. Дима кивает. Юлик смотрит на его губы. Взяв пустые бутылки, они вылетают из подъезда, выбрасывают их в ближайший мусорный бак и, чуть пошатываясь, прижимаются — Юлик, оказывается, чуть выше — плечами, двигаясь немного неуклюже в сторону дома. И от этого теплее. Лучше. Ветер не кажется таким диким. Юлик хочет думать о том, как не попасться пьяным отцу, но думать не получается вовсе. Только чувствовать чужое плечо своим и колкие мурашки, ползущие по позвоночнику. Только слышать его редкое — «какого хуя так холодно?» — ворчание. Только думать: лишь бы не в последний раз. Лишь бы ещё. Чтобы узнать, понять, разгадать. Чтобы расспросить обо всём. Чтобы… «Ну пиздец», — думает Юлик. Дима всё ещё жмётся к его плечу.