Неправильный

Обычно до школы Юлик добирается на метро, но сегодня, аргументируя это отвратительной погодой и возможностью так некстати простудиться, отец решает довезти его на машине. — У меня всё равно никаких дел, — говорит он. Юлик только пожимает плечами. Завтракает растворимым кофе под его бурчания о том, что он мало и плохо ест, о том, что худой, о том, что… — Или ты таким образом следишь за фигурой? — спрашивает он, выгибая бровь. — Какой фигурой, па-а, — раздражается Юлик, запихивая в рюкзак тетради и учебник по алгебре. — Я просто не хочу есть. В школе позавтракаю нормально. Дальше отец решает поинтересоваться, хорошо ли их кормят в школе, но Юлик, быстро одевшись, прерывает его вопросы коротким: «Опоздаем же». А у него сегодня контрольные, и завтра тоже, и послезавтра, и вдобавок зачёт по терминам, по обществоведческим, блядь, на кой ему вообще знать, что такое «клаузула» или «сциентизм». Хорошо только, что после этого ада — мытьё парт и долгожданные пять дней отдыха. В одиночестве — отец же опять уезжает, — тишине. Эта мысль заставляет его немного расслабиться. Машина мерно гудит. Юлик, откинув голову, расслабив шею, смотрит за лобовое стекло: на разбросанные по краям кучи грязно-белого снега, семенящие по скользким тротуарам пальто, пуховики, куртки, дубленки, шубы. На холодные многоэтажки. — Забрать тебя? — спрашивает отец, когда они подъезжают к трёхэтажному бежевому зданию школы. — Можем в кино сходить. Не хочешь? Юлик кусает губы. Криво улыбается. — Может, лучше дома посидим? — предлагает он. — Я приготовлю пиццу. И забирать меня не надо, сам доберусь. Отцу идея с домашними посиделками нравится, похоже, куда больше. Он улыбается, желает удачи на треклятых контрольных и неловко треплет его по плечу. Юлик кивает. Скулы напрягаются самую малость. Это значит, что отец хочет о чём-то с ним поговорить. О чём-то не самом приятном. Наверное даже о… — Утречка, Юлик! — здоровается Даня в коридоре, весьма ощутимо хлопая ладонью по спине. — Хуёво выглядишь. Учил? Ага, учил, думает Юлик. Как проклятый. Вообще-то он чуть ли не всю ночь пил с Димой на его кухне дешёвое, но поприятнее предыдущего пиво. И это продолжается уже чуть больше недели. Иногда с пивом, иногда без. Иногда Дима бывает совсем без настроения, молчит, выкуривает чуть ли не всю пачку за раз, кривится и тускло улыбается. А иногда его не заткнешь. Так Юлик узнал, что тот родился и вырос в деревне под Архангельском, а затем каким-то образом оказался в Питере, Новосибирске, Новгороде, Твери и наконец в Москве. Никаких деталей. Но Юлик посчитал это каким-никаким, но достижением. Контрольные на удивление он пишет легко и безболезненно. Только на русском долго раздумывает над проблемой. Ему достаётся что-то о красоте внутренней и внешней. Он ничего не может придумать лучше Марьи Болконской и Наташи Ростовой, хотя в голову настойчиво лезет Уайльд с его «Портретом Дориана Грея». Но за такое русичка влепит ему единицу. Просто так. Из вредности. — У тебя всё классно? — улыбается заскочившая вместе с ним в «Ашан» Лиза. — Ты в последнее время улыбчивый. Довольный. Аж противно. Юлик смеётся, косится на неё осуждающе. — Ты не рада, что у меня всё классно? Он носится по отделам, бросает в корзину ветчину, помидоры, «Моцареллу» и зелень. А ещё, кажется, в доме нет дрожжей. Только где их здесь найти-то? — Мне интересно, что такого случилось. Лиза себе берёт шоколад и газировку. Юлик пару секунд таращится на снующих туда-сюда людей. — Юлик? А если он расскажет Лизе, как она к этому отнесётся? Нормально ли отреагирует? — Юлик, ты чё застыл-то? — каплю встревоженно произносит она. Не-ет, думает Юлик. Лиза не поймёт. Точно не поймёт. Да и как он вообще… как это вообще всё выразить нормально и по-человечески? «Лиз, а помнишь того парня, у которого вы таблетки брали, так вот я с ним уже целый месяц дымлю и пью в подъездах и его загаженной однушке пиво, как тебе такое? А ещё мы с ним траву курили, представляешь? Я прямо в восторге». М-да. Бред же. — Ты не знаешь, где здесь дрожжи? — наконец подаёт голос Юлик. Лиза на это только закатывает глаза. Сквозь облака пытается пробиться солнце. Юлик временами смотрит вверх, перебрасывает пакет то в левую, то в правую. Пальцы мёрзнут. Надо уже, наверное, доставать зимнее, хотя так не хочется. Юлик не любит зиму за пробирающий холод, необходимость носить сто слоёв одежды и вечные падения на копчик. А ещё за тот самый праздник. Но об этом он даже думать не хочет и, чтобы отвлечься, привычно трясёт головой. Шапка ползёт на глаза. — Бонджорно, — приветствуют его у площадки. Юлик отвлекается от изучения промёрзлой земли под ногами. Дима сидит на заборчике в этом своём пальто, трениках и обмотанном поверх головы и шеи шарфе. Как старушка. С характерным для старушек выражением лица. С едва прорезающимися морщинами. Сигаретой между зубов. Смешной. А сколько ему вообще? — Мне вот интересно, — улыбается Юлик, делая несколько шагов навстречу. — Ты полиглот? Дима сводит брови и фыркает. — Ага, как же, — бормочет он. — Просто одно время из книг у меня был только разговорник по английскому. Но в начале там прилагалось дополнение из приветствий и прощаний на разных языках мира. Юлик кивает. Топчется на месте, сжимая-разжимая пальцы. — Ты занят? — решает спросить он. Дима мотает головой, выпуская дым через нос. — Может, зайдёшь? — предлагает, отведя взгляд. — Я буду типа готовить. И это не особо весело, но с компанией вполне. — Дать мне в руки поварёшку — значит заранее всё испоганить, — предупреждает Дима, улыбаясь. — Тебе перепадёт пара кусков пиццы, — обещает Юлик. Дима смотрит с прищуром. — А пиво у тебя есть? Пива у Юлика нет, поэтому сначала они — только сам он ждёт у входа — забегают в продуктовый, а дальше, чуть скользя по заледенелому асфальту, в тёплый подъезд, топая по заплеванным ступенькам на пятый. — Что за праздник? — интересуется Дима, пока Юлик открывает дверь. — Просто вечер с отцом, — сообщает он. — Ничего особенного. Они разуваются, стягивают верхнюю одежду и проходят в кухню. Дима говорит, что квартира у Юлика ничего так, комфортная, большая, и просится в ванную. Юлик указывает на первую по коридору дверь. Сам он моет руки, вытаскивает из пакета содержимое и лезет в шкафчик за мукой. Сначала месит тесто, и появившийся в кухне Дима искренне восхищается его действиями. — Брось, — отмахивается Юлик, перекладывая тесто в миску и накрывая полотенцем. — Это легко. — Для кого как, — пожимает плечами он, чуть неловко крутится вокруг. — У тебя можно курить? — Если хочешь, чтобы всё провоняло, то пожалуйста, — отзывается Юлик. — Помой лучше помидоры. На это Дима оказывается способен. Юлик подхватывает с крючков над раковиной доску. — А потом нарежь тонкими кольцами, — велит он. — Справишься? Дима, притиснувшись рядом, задев — едва-едва — плечом плеча, склоняется над столом и берётся за нож. Юлик режет кубиками ветчину, трёт на тёрке сыр, достаёт из холодильника ведёрко майонеза и бутылку кетчупа, бегло проверяет тесто и, вынув из пакета две банки пива, присаживается на табуретку, когда Дима приканчивает один помидор. — Тебе помочь? Он мотает головой. Юлик смотрит на его руки. Крепкие руки. Те совсем близко. Только потянуться — и можно дотронуться. Сжать в ладони пальцы. Но зачем? — У тебя всё нормально? — вдруг спрашивает Юлик. Дима на секунду замирает. Смотрит — зрачок теснит радужку — глаза в глаза. — Лучше всех, — говорит он, продолжая. Юлик вскрывает банки, отхлёбывает, тянет другую Диме. Тот пьёт жадно, немного запрокинув голову, так можно рассмотреть его шею. Неровную — кадык ходит туда-сюда — гортань, похожую на тонкий лёд кожу. Бледную. Красивую. — Я всё. Юлик отводит взгляд. — Для первого раза неплохо, — улыбается он. Дима серо улыбается в ответ. Остаётся раскатать тесто, наложив — «последовательно, Дима!» — начинку, и отправить это всё в духовку. — Я думал, будет хуже, — говорит он уже после, усевшись на диване с банкой пива в руке. — Можем приготовить что-нибудь ещё, — нерешительно говорит Юлик. — В понедельник, например. Дима как-то устало вздыхает, но кивает. Даже пытается улыбнуться. — Давай. Он уходит за час до прихода отца. Последнего Юлик встречает горячим чаем и подогретой пиццей. Они устраиваются в гостиной, болтают о школе и контрольных, погоде, необходимости пройтись по магазинам и фильме. Больше ни о чем таком, что бы вызвало у Юлика беспокойство или раздражение. Это напрягает. В школе он справляется со всем, но благополучно списывает физику. У Лизы. Она улыбается весь день, не слышит половины разговоров и загадочно смотрит в окно. — Да познакомилась кое с кем, — говорит Лиза у подхода к метро. — Но так, херня. Она всё равно в каком-то зажопинске живёт. Курить Юлик вечером не выходит, повторяет эпоху Николая Второго. Ему его всегда было жалко. Интересно, а почему Дима не вышел? Тоже чем-то занят? Не дома? У друзей? Хотя у него ведь нет друзей, сам же сказал. Он же не местный, из дома практически не выходит. Так, только на «работу». Отличная у него работа, ничего не скажешь. Может быть, случилось что? Да что с ним могло случиться… Так, о чём это он. Точно, история. Николай Второй. Русско-японская война. Революция. — Я, наверное, смогу приехать только через дней десять, — грустно сообщает отец следующим утром после разговора по телефону. — Но на праздниках дома. Юлик кивает. Пьёт растворимый кофе и, выудив со дна шкафа зимнюю куртку, собирается в школу. На улице, как верно заметил отец, «холод собачий». Щёки царапает мелкий метельный снег. Они прощаются у подъезда, обнимают друг друга как-то неуклюже и расходятся. На алгебре он заваливает несколько заданий, что не особо его волнует, зато историю пишет в два счёта и уходит раньше всех. Площадка продолжает пустовать. Да холодно же, чего ему здесь сидеть. И качели под тонким слоем снега. Можно и на балконе покурить. Почему он этого раньше не делал? Под тихо играющую в наушниках музыку он учит термины. И это просто прекрасно, просто отлично. Сдаст — и останется только вымыть парты. Он свободен. Волен делать, что захочет. Не вставать в шесть утра. Курить на площадке, когда вздумается. Видеть Диму — если он не против — ежедневно. Касаться его плеча своим и… Только на площадку он опять не выходит. Может, банально сигарет нет? Может, это его заебало? Может, решил бросить? А вдруг что-то случилось. Простыл, поскользнулся, сломал руку, ногу, череп, скользко ведь, а он в этих своих кедах с гладкой подошвой и… Блядь. Откуда в нём эта паранойя? Откуда беспокойство? Зачем он себя накручивает? С Димой всё хорошо. Всё просто прекрасно. Пьёт себе пиво и курит в форточку. А ему нужно учить термины. — Я думал, завалит нахуй, — вздыхает у кабинета Даня, трёт чуть вспотевший лоб. — Думал, что всё, пиздец, стоило ей спросить про аффилирование, но… Лиза смеётся, хлопает его по плечу. — Да расслабься. Это всё херня. — Живём? — спрашивает Юлик. — Ещё как живём, — улыбаются они. Дома Юлик пьёт кофе и смотрит «Отчаянных домохозяек». Площадка завалена снегом. Он старается об этом не думать. Утром, сунув в пакет тряпку и моющее средство, он двигается к метро. Полумрак. Уже горят фонари, а где-то — в основном на витринах магазинов — переливаются очаровывающим светом гирлянды. Управляются они быстро, повторяют напоследок ПДД и расписываются в каком-то бланке за прослушанный инструктаж. До понедельника Юлик сидит дома. Смотрит сериалы, питается практически одним кофе и чересчур часто заглядывает за окно. А вдруг всё-таки что-то случилось? Может быть, ему стало плохо, он же выглядит не очень, голова закружилась, ноги перестали держать, он рухнул, стукнулся виском о что-нибудь острое, а ведь дома никого, и соседи вряд ли услышат, а он лежит, глотает воздух, кровь течёт по линолеуму, бледный, холодный… Блядь! Да бред это. Глупость. Идиотизм. Хуй-ня. Завтра Дима к нему придёт и все его переживания окажутся пустыми. Но… А вдруг всё же…? Чертыхнувшись, Юлик накидывает куртку. Хватает телефон и ключи, хлопает дверью и, перепрыгивая сразу через несколько ступеней, летит вниз. Он просто зайдёт и спросит. Убедится, что всё в порядке, что Дима живой и здоровый, что он напридумывал себе всякого. Что это только его бурное воображение и не больше. Набирая код домофона, он выравнивает дыхание и пытается утихомирить накатывающее волнами волнение. В животе что-то дрожит. До третьего он добирается медленно и спокойно. Дима же наверняка в порядке. Откроет дверь, будет коситься на него такого испереживавшегося, растрёпанного, со сбитым дыханием. «Идиота», — добавляет Юлик мысленно. Он давит на кнопку звонка. Таращится на идущий трещинами бетон. Прислушивается и… Тишина. Он давит-давит, со всей дури, часто-часто. Да может он не дома. Может, гуляет. Может, у кого-то. Может вообще уехал, он же сам себе голова, вольная птица, то туда, то сюда, не сидится ему на одном месте, скучно, и ничего не держит. Никто не держит. Блядь. Он до побеления вдавливает палец в кнопку, прикрывает глаза, как вдруг: — Какого хуя? — летит в него с открывшейся резко и внезапно дверью, он успевает сделать шаг назад. Дима держится за дверной косяк и смотрит чуть блестящим бешенством взглядом. — Юлик? В груди дрожит. Он, подавившись, с трудом выдыхает. — Я просто, — сипит. — Не ебу, что. Просто ты… Дима, прижимаясь плечом к стене, делает шаг назад и… — Дима? … и съезжает вниз. Скулы скрежещут. — Юлик, — кривится он, жмурясь. — Блядь, помоги встать, пожалуйста. Димины — дрожащие — пальцы скребут стену. В ушах шумит. В голове звенящая пустота. Почему он на полу? Почему не может встать? Почему его потряхивает, почему он такой бледный, почему не смотрит, почему кривится? Что ему делать? — Не надо, — просит Дима, когда Юлик, выпотрошив карманы, неслушающимися пальцами пытается набрать какой-то номер. — Юлик, эй. Посмотри на меня. Юлик, замерев, ошалело всматривается в его лицо. — Я в порядке, — говорит он. — Просто войди, закрой дверь и помоги мне встать. Окей? Юлик неуверенно кивает, но телефон сует в задний карман, чтобы, если что, сразу выхватить и позвонить, сбрасывает куртку на пол, хлопает дверью и, пытаясь успокоить стучащее под рёбрами — !бух!бух! — сердце, подхватывает его под мышки. Дима хватается за его футболку, за плечо, впивается больно пальцами, с трудом переставляет ноги и прикусывает до крови губы, Юлик видит. — Спасибо, — говорит Дима, когда он усаживает его на диван. — Можно в край обнаглеть и попросить принести воды? Юлик бегло оглядывает — пачки из-под сигарет, пепельница и пустые банки пива — комнату. — И курево, оно тоже на кухне. В жестяном ящике на столе, рядом с солью. Юлик кивает. Он, стянув с верхней полки стакан, наполняет его водой из чайника, роется в ящичке, в котором помимо сигарет лежит паспорт, несколько бумажек по пятьсот рублей и полароидное фото, Юлик не успевает разглядеть, что на нём. Когда он возвращается, Дима сидит на другом краю дивана, уперев лопатки и затылок в стену, прижав к груди колени. — Спасибо, — шепчет Дима, блекло улыбаясь, выпивая залпом стакан воды и выуживая из пачки сигарету. — Блядь, Юлик… Он держит в руках прозрачно-белую зажигалку, с колёсиком. Юлик забирается на диван, садится напротив и помогает ему прикурить. — Спасибо, — еле слышно, зажмурившись, прижав запястья ко лбу. — Спасибо, правда. Спасибо. Юлик смотрит на его лицо. Подрагивающие веки. Приоткрытый рот. — Ты колешься? — голос у него совсем незаметно дрожит. — У тебя… ломка или что? Что с тобой? Дима щурится, дымит в потолок и едва качает головой. — Её отголоски, — говорит он хрипло. — Я завязал месяцев восемь назад. Но так бывает, когда ты ежедневно ставишься по вене почти полгода и резко прекращаешь. Юлик нервно сглатывает. Смотрит на его дрожащие руки. — И когда у тебя хроническая депрессия, — добавляет он. — У тебя хроническая депрессия? Дима вдавливает сигарету в пепельницу, выдыхает и, дернувшись, скрещивает на лодыжках руки, упираясь лбом в колени. — Ага, — соглашается он. — Третий год. Он громко дышит. Вздрагивает, мычит что-то неясное, мнёт пальцами кожу на предплечье. — Дима, — нерешительно зовёт Юлик, почти невесомо касается его волос. — Я могу что-то… Или мне лучше уйти? Дима поднимает голову, смотрит — расширенные зрачки, мокрые ресницы — в глаза. — Нет, — говорит он едва слышно, Юлик читает по губам. — Останься. И сразу же полушёпотом: — Расскажи. И, предугадывая вопрос, добавляет: — Что угодно. О жизни. Что ты и как ты. Просто говори о себе или о чём-нибудь ещё, ладно? Юлик думает, что ему и говорить-то особо не о чем. Что ничего такого фантастического в его жизни не происходит. Или не происходило до недавнего времени, но об этом он рассказывать Диме точно не будет. Потому что это глупо. Потому что странно. Зачем? — Я вот, — начинает он. — Я вот триместр без троек закончил. Это что-то за гранью, потому что все эти мегеры пытаются испортить мне аттестат, но против пятёрок не попрёшь и всё такое. Юлик злобно усмехается, глядит на Диму. Тот слабо улыбается и не сводит глаз с его рук. — Дима? — Я слушаю, — заверяет он. — Продолжай. Юлик переводит дыхание и робко тянет к Диминым пальцам, ухватившимся за плед, руку. — Возьмись, если хочешь. Дима даже не смотрит ему в глаза, даже не спрашивает ожидаемое: «Ты что, дурак?». Дима только как-то резко и жадно втискивает свою ладонь в Юликову и болезненно сильно сжимает. Кожа у него холодная, влажная. Пальцы дрожат. Юлик рассказывает ему всякую ерунду: сначала ещё немного о школе, об оценках, учителях, о заебавшем каждодневном напоминании о предстоящих — «да они только летом, Дима, летом, блядь!» — экзаменах, расписывает немного — будто Диме есть до них дело — одноклассников, останавливается поподробнее на Волкове, уверяя, что таких мудаков ещё поискать, но вот Лиза и Даня отличные ребята, и Юля с Миленой ничего так, милые, а Эльдар — тот ещё кадр, как-то притащил в школу бутылку водки, вообще странно, как они отделались одним только предупреждением. — Я даже не помню, учился ли вообще нормально в школе, — вдруг выдаёт Дима, шмыгает носом. — По-моему, я ходил туда, но не долго. Матушка меня сама стремилась воспитать. — Это, наверное, отстой, — говорит Юлик, чуть — едва-едва — поглаживает большим пальцем его запястье. — Ну, знаешь, типа ребёнок должен расти среди сверстников, социальная среда, общение. Социализация. А может, это и бред всё. Дима сжимает — кажется, она немного вспотела — чуть крепче его ладонь, прикрывает глаза. — Мы как-то с классом ездили в Архангельск, — говорит он. — Перед новым годом. Знаешь, посмотреть типа на ёлку. Учительница раздала каждому бенгальские, а вот особо умные ребята решили изъебнуться: зажгли их как-то хуй пойми как. В итоге бегал один из них по площади в горящей куртке. Яркий. Эффектный. Я даже хз, жив он или нет. Юлик таращится, улыбается, а в следующую секунду громко смеётся. — Не знаю, почему я это вспомнил, — вздыхает Дима. — А мы с семьёй поехали в гости к бабушке, под Москву, а на трассе горел бензовоз, — рассказывает Юлик. — Вроде без жертв, но жуткая херня. Дима улыбается как-то недоверчиво, немного меняет положение, вытянув — чуть задев коленом бедро — ногу. Продолжает: — Я один раз упал с дерева. Открытый перелом. Кость отлично так из руки торчала. Юлик кривится, представляя себе услышанное. — А я ногу сломал, полетев с велосипеда в кювет. — Мне один буйный клиент порвал любимое пальто, — хмурясь, покусывая губу. — Дедовское. Он был хороший мужик. А я просрал его пальто, пришлось новое покупать. Юлик, склонив голову к плечу, слабо улыбаясь, продолжает этот внезапный обмен воспоминаниями: — Лиза однажды так напилась, что выпала с балкона. Курила в моей куртке, зацепилась за что-то и висела, кричала, истерила. Хорошо, что она на втором живёт. Куртке, конечно, каюк. Дима смеётся, смотрит в глаза. — Жизненно, — говорит он. Юлик фыркает. — А у меня ещё был пёс, Шарик, здоровая такая овчарка. Могла загрызть кого угодно. — А у нас животные вообще не приживаются, — вздыхает Юлик. — Дохнут. Не знаю, почему так. — Я первый раз взял сигарету в рот в третьем классе. — Я первый раз в шестнадцать, но напился почему-то в тринадцать. — Я воровал вино из местной церквушки всё своё детство. — Хуёвое какое-то детство у тебя, — замечает Юлик. — Какое есть. Юлик смотрит на его лицо. Руки, кажется, дрожат не так сильно. Пальцы вжимаются в горячую кожу. Дыхание глубокое, размеренное. Веки нежные, ресницы слипшиеся, трепещут. Красивый. Его можно держать за руку. А если можно за руку — можно ли ещё немного ближе? Можно ли… — А я… — режет Юлик тишину, запинается, катает на языке слова, не понимая, зачем он собрался это говорить, зачем это так хочется сказать, сейчас же точно не время, он всё испортит, испоганит, дурак, придурок, идиот, заткнись-заткнись-заткнись, но: — А я гей. Юлик жмурится. Страшно посмотреть. Страшно пошевелиться. Страшно увидеть, как Дима брезгливо сморщится, отшатнётся, отдёрнет руку и скажет, что он больной, что какого хуя он вообще делает в его квартире, выметайся, выродок, чтобы я тебя больше никогда-нигде-ни-при-каких-условиях-ни-за-что-не… — Ты же в курсе, что это нормально? Юлик распахивает глаза. Дима — хмурясь, тяжело, выжидающе — смотрит. — Это нормально, Юлик. Он отнимает руку, пальцы — кривовато-дрожаще — скользят по предплечью, обхватывают, сжимают — до побеления — кожу. — Я знаю, что это нормально, — выдыхает он наконец. В груди дрожит. Вздымается, опадает. И сердце под проступающими рёбрами будто бы набухает, будто бы ему тесно, жарко, мышцы под кожей напрягаются, и хочется… — Извини за это внезапное откровение. Вдохнув, отстранившись, высвободив аккуратно руку. И ещё: — Я сам от себя не ожидал. И после, дотронувшись до его лба: — Тебе больно? Дима говорит: — Терпимо. Юлик кивает. Он рассказывает что-то ещё, не особо обращая внимания на слова. Рассеяно гладит пальцами чужую ладонь. Чуть погодя Дима ложится на бок, подпихнув под щеку подушку, сворачивается, сжимается, колени — к подбородку, жмурясь, ладонь пряча между сомкнувшихся коленей, а вторую — вытянув, по направлению к Юлику, подставляя под его пальцы. Уже тёплую. Отзывчивую. — Можешь уйти, — говорит Дима вполголоса. — Я не помру. Завтра буду в порядке. — Посижу ещё немного, — так же шепчет Юлик. Димины пальцы — еле-еле — обхватывают его ладонь. — Спасибо, — говорит едва слышно. Сердце пихается в рёбра и лёгкие. Горячее. Суматошное. — Не за что. Живое.