Неправильный

Юлик просыпается, когда на часах — картинка будто в мыле, расходится, расплывается — что-то около одиннадцати, а в окно льется тусклый утренний свет. Дима ещё спит. Во сне он закинул на него руку, вжался лбом в плечо. Сопит чуть слышно. Дыхание — ползёт мурашками по коже — горячее. Под веками беспокойно. Юлик лежит какое-то время. Прислушивается. — Утро доброе, — щекоткой всё в то же плечо. — Привет, — говорит Юлик. Дима, перекатившись то на один, то на другой бок, потягивается и лениво зевает. Улыбается. Тоскливо как-то. Сонно. На щеке след от скатанного одеяла. — Боюсь спросить, — начинает Дима, не без усилий перемахнув через Юликовы ноги. — Но ты типа без штанов. И, ну, знаешь. Последним ярким воспоминанием в голове всплывает информация о том, что ты не любитель женского пола. Юлик выгибает бровь. Дима чуть шатается, шаркая пятками по линолеуму, передвигаясь от одного кресла к другому. Движения у него всё ещё ломкие. Каплю резкие. — Но ты же в штанах, — говорит Юлик. Дима фыркает. Достав из коробки футболку — серую с надписью «Сибирь» на английском, — он садится на диван. — Только не говори, что я предложил отсосать. Дима косится чуть насмешливо и одновременно настороженно. — Ага, а перед этим сказал, что ты не гей, но двадцать долларов — это двадцать долларов, — улыбается Юлик. — Серьёзно? — удивляется он. — Это шутка такая, — вздыхает, переваливается на бок, подпирая ладонью голову. — А джинсы дико узкие, в них спать невозможно. — Ну теперь понятно. Юлик смотрит на то, как он, ухватившись пальцами за края футболки, стягивает её. Сквозь кожу — и как она ещё не порвалась? — лезут рёбра. Нижние выступают вперёд. Точно вспарывая. Мышцы очерчены едва-едва. — Ты будешь есть? — отведя взгляд, любопытствует Юлик. — Могу что-нибудь сделать. Только если у тебя в холодильнике не голяк. — Голяк, — говорит Дима. — В моём состоянии есть, мягко говоря, хуёвая идея. Но сейчас вроде всё нормально. — Тогда пошли ко мне, — предлагает Юлик, спуская ноги с дивана, громко зевая. — Какой-нибудь картошкой перекусим. — А потом? — спрашивает Дима. Юлик ухмыляется. Смотрит на — бледно, анемично, тускло-розовые — губы. — Суп с котом. Дима таращится в пол. Улыбается. Быстро умывшись, причесавшись и приведя лица в разбитом — трещина режет отражение надвое — зеркале в пригодное для прогулки по улице состояние, они, одевшись, выходят из квартиры. Дима старается не подавать виду, что ходить ему не так просто, как хочется, но от тактичного предложения Юлика прокатиться на лифте он не отказывается. Юлик берёт его под руку, прижимаясь плечом к плечу. Так, на всякий случай. Поскользнётся ещё в этих своих — стоптанных и с отклеивающейся подошвой — кедах. Расшибёт череп в кровавое месиво. М-да, думает Юлик. И почему его вообще это волнует. Добравшись до Юликовой квартиры спокойно и без происшествий, они, быстро стянув куртки и обувь, проходят в кухню. Пока Юлик чистит картошку, Дима — «а где у тебя чай? а чайник? а вода где? а сахар? а ложки в каком ящике?» — пытается устроить полноценное чаепитие. — Ты один дома? — спрашивает он, наконец поставив на стол две кружки с готовым чаем. Юлик достаёт конфеты и, тяжело вздохнув, плюхается на табуретку. Кивает. — Отец в командировке до конца недели, — сообщает, отхлёбывая из чашки приятного и горячего. В сковороде шипит масло. Дима шуршит блестящей обёрткой. Юлик, подхватив фантик и метнув его в мусорное ведро, отправляет нарезанные — мама, кажется, так делала — дольками-полумесяцами картофелины под крышку. Сковорода взрывается треском. — Редко дома? — спрашивает Дима. Юлик, взглянув на него из-за плеча, отвечает: — Практически никогда. Дима кивает и допивает чай. Небо за окнами похоже на бумагу, с редкими — точно карандашная крошка — ошмётками голубо-оранжево-розовых облаков. Мама умела рисовать небо, он помнит. И никаких усилий не прилагала: возьмёт в руки кисточку, макнёт в банку с краской и просто ведёт по снежно-белому. А снежно-белое темнеет в прозрачно-голубое, обрастает плющом сиреневого, который у подъезда на ветках, кукольно-розового, нежно-рыжего. Самого разного. Сколько Юлик ни пытался так же легко и непринуждённо вести кисточкой по холсту, — всё равно получалась блеклая мазня. — Приходи завтра вечером, — говорит Юлик, не оборачиваясь, сверля взглядом шипящую сковороду. — Посмотрим что-нибудь. Пиво выпьем. Он выключает газ, убирает крышку и ставит пышущую жаром картошку на стол. Звякает вилками. — Придёшь? Дима, сложив на столе локти, смотрит на него снизу вверх. Закусывает — раздумывает? пытается найти подвох? подтекст? нервничает? — нижнюю губу. — С тебя пиво, — отвечает он. Юлик, резко выдохнув, садится рядом. Цепляет вилкой картошку и отправляет в рот. — Так не продают, — жалуется он. — А в супермаркет лень плестись. Вообще куда-то далеко — лень. Дима, кажется, не жуёт — глотает. Чуть не давится. Аппетит у него зверский. — Тебе нет восемнадцати, что ли? — хмурится он. Юлик мотает головой. — А тебе-то сколько? — Двадцать один в ноябре стукнуло, — говорит не без досады. Юлик, хмыкнув, подпирает кулаком щеку. Высматривает самую симпатичную картофелину. — Наверное, гулял на всю улицу. С размахом. С двухдневным похмельем. — Ага, — улыбается Дима. — Прямиком в алкогольную кому. Доедают они быстро. Дима чуть ли не вылизывает сковороду. — Вкусно, — постановляет он абсолютно искренне. — Кто бы сомневался, — фыркает Юлик. Вечером, решив, что неплохо было бы пройтись, развеяться, поболтать и просто подышать, он вызванивает Лизу. Предлагает погулять, всё равно же ей, наверное, нечем заняться. Лиза соглашается охотно. Встречаются они на искрящейся витринами и буйствующей потоками машин и людей Тверской. Лиза — маленькая, шапка с помпоном, рюкзак на плече — ему улыбается. — Как проёбываются каникулы? — интересуется она. — Со вкусом, — усмехается Юлик, вспоминая дерьмовое пиво, сигареты и мерклые губы. — Ты как? Лиза говорит, что всё нормально, берёт его, просунув кисть в карман, под руку. Дальше они просто идут вперёд. Лиза рассказывает о прочитанной — «такой хуйни я не читала давно» — книге, о размолвках с мамой и её отчаянных попытках перевоспитать, изменить. — Да заебала, — жалуется Лиза, жмётся к его плечу своим. Тёплая. Не такая, как… — Она мне говорит, чтобы я выкинула эту дурь из головы, нашла парня, потрахалась, блядь. Хуй спасёт положение, ага. Согласен ты, Юлик? Лизка смешно играет бровями, тычет локтем ему в бок. — Я не спец, — усмехается он. — Но это как минимум приятно. Они шатаются по ярким улицам, мимо — «кто это вообще такой?» — памятников, вычурных зданий и броских забегаловок, когда Юлик решает спросить: — Ты говорила про то, что познакомилась с кем-то, — припоминает, пытаясь ничего не спутать. — Так что, как оно? Лиза кивает. Юлик узнаёт, что девушку зовут Эвелина, ей что-то около — «совращаем малолеток?» — пятнадцати и живёт она в Новосибирске. Лизе искренне нравится болтать с ней обо всём и ни о чём сразу. Та увлекается киноискусством и мечтает стать режиссёром, оператором или кем-то ещё, Лиза не особо вникала. А с её любовью к фильмам им точно есть о чём поговорить. — Так это круто, — улыбается Юлик. — Круто, но отношения на расстоянии — херня, — грустно произносит она. Их ещё забрасывает — Лиза боится курить на столь оживленной улице — во дворы, они перекусывают в немноголюдном кафе, оформленном под старый замок, перемалывают косточки нескольким одноклассникам и идут к метро. Утром Юлик смотрит на пустую заснеженную площадку и звонит отцу. — Привет, — говорит он, размазывая по стеклу конденсат. — Как работа? Отец рассказывает, что всё как прежде, работа кипит, а ему под присмотр дали — неуклюжий немного, но парень хороший — новенького. — А у него серёжка в ухе, и стрижка такая, знаешь, почти как у тебя, — добавляет отец, пока Юлик пытается понять, к чему он это. — Ну и манеры такие… Немного такие, ну… — Пап, — перебивает его Юлик, — это ничего не значит. Да и мне это пока не интересно. Ладно? — Просто так сказал, — смеётся отец. Юлик, свободной рукой засыпая в чайник заварку, глубоко дышит. — А вообще… — начинает он нерешительно, тут же прерываясь. — Да нет, не важно. Мне идти надо, тут… Отец сам ссылается на что-то, быстро прощается, обещаясь позвонить завтра, и кладёт трубку. Юлик, уперев руки в стол, кусает губы. И что он ему хотел сказать? Что ему, кажется, нравится кто-то ещё? Кто-то в широком пальто и стоптанных кедах. Кто-то, толкающий шмаль малолеткам. Кто-то, курящий сигареты на детской площадке. Кто-то с бледными губами и оскалом вместо улыбки. Не самый порядочный. Потерянный. Болезненный. Кто-то совершенно и абсолютно неправильный. Не вписывающийся во что-то привычное, ломающий представления о норме. Кто-то, как Ди-и… Н-да. Ну бред же. Дурь. Чепуха и нелепица. Не нравится ему никто. Точно не нравится. С головой хватило случайных симпатий и всего, что из них вытекло. До вечера Юлик, лакая из кружки чай, сидит перед ноутбуком. Пролистывает — Даня и видео, Лиза и мемы, беседка с музыкой и обсуждением видеоигр — диалоги. Зависает на КиноПоиске, долго и придирчиво выбирая фильм. А что Диме вообще может понравиться? И понравится ли в итоге? Н-да. И зачем он вообще заморачивается. Вот пусть Дима сам выберет, а ему — плевать. С этой мыслью он закрывает вкладку с фильмами и открывает первую в поиске ссылку с — давно хотел пересмотреть — первым сезоном «LOST’а». Или всё же стоит что-нибудь подобрать? Ну, так. Навскидку. По два фильма от каждого жанра, или не ломать голову и предложить то, что он сам смотрел. Что больше всего понравилось. Вот только ему нравится всякое: от военных драм до глупейших комедий. Блядь. Лучше уж он просто спросит, что Диме хотелось бы увидеть. И думать об этом больше не будет. Время идёт достаточно быстро, чтобы Юлик, спустя несколько серий сериала, с удивлением обнаружил за окнами темень и кружащий в свете фонарей легкий пушистый снег. Дима ведь придёт? Не забыл же? А вдруг ему опять стало плохо. Зачем он вообще принимал всякую дрянь. И откуда эта депрессия? Детство у него, конечно, было не из простых, но ведь это же всё переходное. Он ведь не глупый, не дурак, должен был понимать, что наркотики — не выход. М-да. После почти двух месяцев знакомства у него все ещё сплошные вопросы и практически полное отсутствие ответов. Он думает об этом ещё немного, когда пищит домофон. — Погода пиздец, — первым делом жалуется Дима, переступая порог квартиры. — Снег мокрый, сразу же тает. Я, наверное, и это пальто просру. Юлик, с улыбкой наблюдая за его копошением и ворчанием, предлагает: — Давай повешу над батареей. Дима, отмахнувшись, впихивает в его руки звякающий бутылками рюкзак. — Нехило, — оценивает Юлик, вжикнув собачкой на молнии и заглянув внутрь. — Что, ты позвал кого-то ещё? Дима уже даже почти привычно проходит в кухню и плюхается на табуретку. — Гулять так гулять, — объявляет он. Юлик достаёт из холодильника куриное филе. — Я просто пожарю его, окей? — говорит он. — Ты же ешь мясо? — Почему бы и да, — пожимает плечами. Юлик, взяв из ящика нож, а с крючка — доску, принимается выволакивать из упаковки её содержимое. Дима орудует открывашкой. — Что бы ты хотел глянуть? — Юлик тонко режет филе. Дима глотает пиво, смотрит в потолок. — Единственное, что я смотрел, — это артхаус. Но вообще я надеялся, что ты сам выберешь. Ты, наверное, в этом разбираешься лучше. Юлик, усмехаясь, выкладывает на сковороду тонкие пластинки. — Я смотрю «Отчаянных домохозяек», — говорит он, чуть убавляя газ. — О чём ты вообще. Юлик, попивая тёмное, достаточно приятное на вкус, вертится вокруг плиты, перебирает в голове просмотренные фильмы, а Дима сидит, глотает-глотает, уже чуть пьяный, задумчивый, залипающий. Смешной. Когда филе готово, Юлик перекладывает его на тарелку, подхватывает пиво, открывашку и идёт в гостиную. Они останавливают свой выбор на «Форресте Гампе». Не придумывают ничего лучше. Но Диме вдруг интересно, что этот фильм из себя представляет, и Юлик совсем не против. — О, это какая-то воодушевляющая муть, да? — усмехается Дима. — Типа того, — соглашается Юлик. Они, откинув головы на диван, сидят на полу. Хрустят курицей, смотрят на экран. События сменяют друг друга с поразительной скоростью. Юлик пьёт-пьёт, чуть улыбается иногда комментирующему что-то Диме, смотрит — губы блестят, ресницы дрожат — на его лицо. Цепляется взглядом за взгляд. Дышит. — Я пока хз, как это воспринимать, — говорит Дима. Юлик усмехается, щёлкает открывашкой. — Как вообще кого-то может мотивировать герой, делающий всё по указке и каким-то случайным образом? — возмущается он. Юлик кивает-кивает, заливает в себя холодное пиво. — Культовый фильм? М-да-а, — протяжно, недовольно. Юлик щурится, улыбаясь. Комната чуть плывёт. Фильм идет ещё около часа, но он не может сконцентрировать на нём своё внимание. Он не знает, как в него влезает столько пива, как он ходит из кухни в гостиную туда-сюда и даже не шатается. Как удаётся говорить членораздельно и понятно. — Дим, — Юлик стоит в проеме, скрестив на груди руки, прижавшись плечом к косяку. — Расскажи о себе. Что-нибудь. Дима, опустошив очередную бутылку, трёт ладонями глаза. — Расскажи сначала, кто, зачем и почему. Юлик хмурится. — Что? Дима тянется к рюкзаку. Выволакивает сразу несколько бутылок, и, открыв, протягивает одну Юлику. — Синяки. Юлик, выхватив из — на мгновение коснувшись пальцами пальцев — его руки пиво, резко садится рядом. Выдыхает каплю раздражённо, пьёт — большими глотками — из горла. — Ну и чего ты прицепился-то к этой херне, — шипит он. Дима смотрит на него серьёзно. Взгляд мутный, губы — стыдно? чувствует себя виноватым? да чтоб… — поджаты. — Я познакомился с парнем, — начинает Юлик, хмурясь. — Он сам подошёл. Это было в мае, на площади. Он гулял там с сестрой. Я видел его пару раз в школе, он из параллели, но мы как-то не пересекались. Ну, а тут… познакомились. Бутылку он приканчивает в два счёта, жмурится, когда по пищеводу течёт уже тёплое и мягкое. Кружащее голову. И Димино лицо — сосредоточенное, забавное — кружится вместе со стенами и потолком. — Он был трусливый. Стеснительный. Но личку загаживал сообщениями чуть ли не ежедневно. И мы как-то… — Юлик кривится. — Как-то сдружились. Гуляли. И однажды у меня, за пивом, весьма доходчивым образом я выяснил, что нравлюсь ему. И как-то всё завертелось-закружилось. Даже хорошо было. Почти счастливо. Но он вечно боялся, что кто-нибудь прочухает: соседи, мама его шизанутая, друзья, одноклассники. Так что с приходом учебного года этот страх возрос до небес. Юлик отклоняется назад, прижимаясь спиной к дивану, смещая колено куда-то вбок, упираясь в чужое. Дима, отхлебнув сам, подносит к Юликовым губам бутылку. По венам, кажется, течёт кипяток. Обжигающе. Паляще. Он немного нервно хватается, накрыв Димины — тёплые — пальцы своими и пьёт-пьёт-пьёт. — И что он? — чуть ли не шёпотом спрашивает Дима. Юлик смотрит ему в глаза. Плечи кажутся ужасно тяжёлыми. — А он ебанулся, — кривит в невесёлой улыбке губы. — Взял да и пустил по школе весть, что я гей. А потом приукрасил немного: я из гея превратился в шлюху, и вообще, это не он ко мне полез, а я к нему, пытался изнасиловать бедняжку, ага-а… Юлик выплёвывает ошмётками воздух. Дима смотрит ему — наверное? — в глаза. Всё чуть плывёт. В расфокусе. — Юлик, — зовёт Дима, повернувшись, придвигаясь — бедром к бедру — ближе. — Юлик, слышишь? Юлик, допив из бутылки последнее, поворачивается к нему лицом. — Не зацикливайся на нём только, — говорит он. — Здесь, вокруг — чересчур всякой швали. И я не исключение. Юлик хочет, кажется, возразить, но Дима, обхватив пальцами его предплечья, сильно — до красных пятен после — сжимает, не позволяя. — Я не знаю тебя, — продолжает он. — Не знаю, какой ты. Вообще нихуя не знаю. Но из того, что я вижу, я могу сказать, что ты… Ты лучше, чем думаешь. Юлик пропускает вдох. Смотрит на — точно нервничает — прикусанную нижнюю. — Блядь, — хмурится Дима. — Ты вообще понимаешь, что я говорю? Юлик кивает. Прикрывает глаза. Дима рядом. Отирается — джинсой — бедром о его бедро. Пьяный, совсем немного расстроенный. Его можно — переплетя, кожей к коже, горячо, тесно — взять за руку. Можно прижаться. А можно ли…? — Ты зачем мне всё это говоришь? — выдыхает он, повернув голову. — Да… — нерешительно, съезжая взглядом вниз, по щеке, на шею. — …просто так. Юлик — от этого его ведёт из стороны в сторону — резко подаётся вперёд, рукой — сминая, стискивая, оттягивая — на ворот футболки, и губами — сердце под кожей тахикардичное, инфарктное — вжимаясь в губы. Языком скользнув по искусанной нижней, прикусив — едва-едва — верхнюю, ловя горячее — табачно-горькое — дыхание, боясь открыть глаза. — Юлик… — дрожью в приоткрытый рот, пальцами по затылку, обхватывая, удерживая. Юлик, всё ещё жмурясь, притягивает его ближе, утыкается носом в щёку. — Я знаю, — шепчет он. Дима рассеянно пропускает сквозь пальцы его волосы. — Я знаю, — повторяет Юлик, прижимается, сгребая в горсть футболку на его груди. — Это просто по пьяни. Я надрался. Окей? Он чувствует, как Дима кивает. Дышит ему куда-то под челюсть. Пахнет специфично. Пахнет дрянным вишнёвым «Ричмондом», кожей, «свежим» гелем для душа, пахнет, блядь, крышесносяще-потрясающе-с-ума-сводяще. — Меня просто, — говорит Дима нерешительно, пальцы лежат на затылке, слегка сжимают. — Меня никогда особо не тянуло ни к девушкам, ни к парням. Юлик заставляет себя отстраниться. Смущенно, пряча взгляд, шаря рукой по полу в поисках рюкзака. — Как это? — вполголоса спрашивает он. Последняя бутылка лежит где-то около. Он с трудом, путаясь в пальцах, её открывает. — Просто не нравились, — говорит, мнёт в руках края футболки. — Тебе становится до лампочки что-то ещё после нескольких приемов внутривенно. Юлик нервно сглатывает. Вперяется взглядом в бутылку в своих руках. — Но, к счастью или к сожалению, у всего есть свои исключения. Юлик несмело поднимает голову. Взгляд — чернота зрачка выбила цвет радужки — бесноватый. Дима рассказывает, что встретил её на Дворцовой, в Питере. Она фотографировала всё подряд, резко смеялась, закидывая голову, и заплеталась в собственных ногах. У неё были длинные — почти до поясницы — чёрные волосы. А глаза — тусклые, слезливые, тающие. С плеч до земли падало тёмно-синее платье. Дима случайно попал в кадр одной из её фотографий и через две недели они уже были вместе. Ей было почти семнадцать и звали её почти — детское «Ксюша» нравилось ей куда больше — Ксенией. По утрам Ксюша любила петь и сидеть на балконе. Курила какие-то сигареты, пила томатный сок. Улыбалась. Блекло, чуть — почти незаметно — тянув уголки губ вверх. Дима помнит, как тогда он решил предложить ей попробовать что-то помощнее сигарет. Она была не против. Они запивали таблетки дерьмовым шампанским, лежали на рельсах, головой — на блестящем и скользком. Мечтали убраться подальше, но постоянно — «мама, учёба, друзья, слишком рано» — откладывали. По вечерам он держал ей волосы и говорил, что всё контролирует. — И она мне верила, — шипит Дима. — Доверяла. А потом захотела чего-нибудь ещё. Юлик сглатывает. Не шевелясь, напряжённо наблюдает за скребущими — чуть дрожащими — ткань джинсов пальцами. Дима говорит, что у него до сих пор в голове её ямочки на пояснице и болезненно-белая кожа, обтягивающая угловатый скелет. Её тонкие пальцы, совсем по-девчачьи — даже слишком — нежные губы и прозрачные хрупкие вены, в которые невозможно попасть с первого раза. Ей было семнадцать с лишним, когда она захлебнулась. Он точно ей говорил, что ложиться на спину — плохая идея. Только он совершенно точно говорил и то, что всё контролирует. — Но я обдолбался ещё с утра, — говорит Дима едва слышно. — И… и не рассчитал. А она уснула на спине. И она… Юлик мажет взглядом по его лицу. — Она… Приоткрывает рот, чтобы почувствовать в лёгких воздух. — Она умерла. Он дёргается как-то резко вперёд, вцепляясь пальцами в плечи, ногтями — по коже, в кожу, до боли, встряхивая, притягивая, шепча что-то без разбору, серьёзное: — Ты не виноват. И ещё: — Ты не виноват. И ещё-ещё-ещё: — Дима, ты не виноват. Не виноват. Не виноват. А после — не соображая — привлёкши, вминая пальцы в футболку, чтобы — сильно, болезненно, горячо — губами в губы. И чувствовать, как ладонь на затылке не оттягивает, а притягивает, давит, а другая, собрав горстью ткань, толкает в спину, прижимает ближе. Ближе. Чтобы задыхаться табачно-вишневым, морщиться от ноющего и дрожащего в животе, чувствовать языком его язык. Скользить глубже. Дышать в мокрые губы: — Извини. Дима глотает воздух. Дрожит ресницами. Взгляд — влажный. Тающий. — Всё нормально, — говорит он. Юлик, проведя — металлически-кисло — языком по припухшей нижней, тычется носом куда-то в ключицы. Обнимает крепко-крепко. Жмурится. Дима держится за его плечи. Дрожит. И эта дрожь колким электричеством ползёт по позвоночнику. Собирается под кожей. И теперь кажется, что обратной дороги нет. Есть только жизнь или смерть. Но смерть — далеко не его. Вот только он не даст ему погибнуть. Только не ему. Ни за что.