Неправильный

Юлик сидит на лавке у метро, продувается ветром. Трезвеет. В кармане гудит смартфон. — Да, Дань, — произносит он максимально чётко, отвечая на звонок. — Я, э-э… у метро. Ну, просто я жду. Метро. — Ну ты нажрался, — смеётся Даня в трубку, на фоне грохочет музыка. — Я просто узнать, живой ты там или нет. Юлик слабо улыбается, потирая закрывающиеся глаза. — Всё заебись, — заверяет он. — Щас поеду домой. Веселись. Даня ещё что-то говорит, но Юлик — трескучий холод жжёт пальцы — поскорее отключается и суёт телефон в карман. И ничего он не нажрался. Водки влил в себя немного, запивал апельсиновым соком, а пиво на него должным образом уже не действует. Уже привык. Хотя улица всё же немного кружится. Вот поэтому он здесь и сидит, отцу на глаза пьяным показываться почему-то стыдно. Да и он его не ждёт даже — отпустил к Дане на всю ночь, на день рождения какого-то его приятеля, а ему-то что, он с ним даже не знаком. Да и Лизы там нет, слегла с температурой и соплями. Дурочка. И как умудрилась? Юлик выдыхает, трёт ладонь о ладонь. Проспект сияет лампочками. Празднично, предновогодне. Неприятно. И почему-то домой не хочется совсем. Но и бродить по улицам — по ощущениям он отморозил себе пальцы на ногах — как-то не прельщает. Может, к Диме? Или это он просто ищет предлог? Н-да. Наверняка. После того вечера он не мог пару дней смотреть ему в глаза. И дело не только в поцелуях. Он хотел от него ответов — он их получил. Только не всегда сразу же схватываешь, что делать с этими ответами и как быть с чужой искренностью. Да Юлик и сейчас не понимает. Единственно верным, на его взгляд, вариантом стало отвечать Диме тем же. Ага, вот именно. Искренность. Он с ним искренен. Именно поэтому на следующей же их пьянке, когда дурное шампанское дало в голову, он опять полез целоваться. Приминать губами губы. Скользить пальцами по колючему затылку, в волосы, притягивая к себе. Не встречая сопротивления, но и ответа — тоже. Дима только приоткрывает рот, ладонью скользит по шее, удерживая, придавливая трахею. Он же не знает, что от этого рвёт крышу. Что от этого хочется скользнуть глубже, вылизать его рот обстоятельно, пальцами вжимаясь в кожу, ближе, теснее, чтобы… Н-да. И зачем он вообще об этом думает? И зачем ему этого так хочется? Юлик трясёт головой, встаёт, негнущимися ногами семенит в тепло. До дома 3 станции метро, но домой он не идёт. На детской площадке, чуть потоптавшись на месте, сворачивает в другую сторону. Набирает код домофона, отогревается несколько минут у батареи. Пульсирующая боль прошивает голову. Он морщится. Идёт вверх по лестнице. — Что, девушка бросила? — ухмыляется Дима, пока Юлик пытается снять с ног ботинки. — Смешно, — фыркает он. Шнурки упорно не идут в руки. — Блядь. Дима, обречённо вздохнув, сам стягивает с него ботинки, расстёгивает куртку и, придерживая за руку, ведёт в кухню. Крутится у плиты, делая, кажется, чай. — Это ничего, что я припёрся? — спрашивает Юлик, мнёт в руках собственное лицо. — Можешь послать меня куда подальше. Всё нормально. Дима ставит перед ним кружку, присаживается рядом, подпирая рукой подбородок. — Пей, — велит он. Юлик, приложившись губами к сколотому краю, смотрит ему в лицо. Полусонный, помятый. Щурится озадаченно-озабоченно. Кожа — известковая. А о скулы, кажется, можно порезаться. Юлик, с придыханием, выдаёт полусознательное: — Ты красивый. Дима облизывает губы. Вяло улыбается. — Знатно ты накидался, — говорит он. Юлик обводит взглядом его улыбку. Губы у него теперь от слюны влажные и блестят. Поцеловать бы, и облизнуть, и языком вжаться в его язык, прижаться, руками обхватить за шею, почувствовать пальцы на спине, скользящие по коже, и ниже, и… — Можно? — спрашивает Юлик, чувствуя, как горят щёки. Дима смотрит — дыхание, кажется, учащённое — ему в глаза. Откидывается на спинку. — Идём, — говорит он, протягивая руку. Юлик за неё хватается, морщится на идущую ходуном комнату, встаёт со стула и — о, боже — садится Диме на колени, отираясь бедром о бедро, слишком близко, слишком тесно, слишком мозговыносяще, что он, блядь, вообще… — Я и вправду нажрался, — серьёзно говорит Юлик, уперев ладони в грудную клетку. — Может, это как-то связано: алкоголь и мои ебанутые симпатии. Не надо мне потакать, если тебе не нравится. Пальцы держат его бёдра. Дима устало вздыхает. — Никто тебе не потакает, — говорит он, чуть наклонив голову набок. — Кроме того, ты классно целуешься. Юлик несильно пихает его в плечо, вжимается, скользя ладонью, в кожу, чувствуя косточки, ловя Димин — в животе теплеет — взгляд. — Ну ты и придурок, — выдыхает он в его губы. Пальцы перебираются на спину, притискивают — грудью в грудь — ближе, гладят лопатки, а Димины губы — улыбкой — вжимаются в его собственные, язык проходится по языку, лижет дёсна, и дыхание — табачно-вишнёвое, горячее, горько-сладкое. И он дышит-дышит. Прижимается лбом ко лбу. Пальцы, смяв, тянут футболку. Можно лизнуть его в подбородок, обхватить ладонями затылок, чмокнуть в острую скулу и пройтись по линии челюсти, слюняво, щекотно, не-еж… — Блядь, — выдыхает Дима, запрокидывая голову, подставляя шею. — Ну ты и… Он раскрасневшийся, сорвано дышащий, сминающий его футболку — крепко — пальцами. — Что я? — Юлик прикладывается губами к ключице, ведет языком выше, по кадыку, целует в подбородок. Обнимает руками за шею. Дышит в его приоткрытый рот. Вдыхает — как бы не чокнуться — запах кожи. «Свежий» гель для душа и вишневый «Ричмонд». — Ненормальный, — шепчет Дима. Юлик цепляется взглядом — радужка растворилась в зрачке — за взгляд. Нервно сглатывает. Проводит ладонью по Диминой щеке, обводит пальцем губы. Дима прижимает его к себе. — Ты мне, наверное, нравишься, — говорит Юлик, потираясь щекой о его лоб. — Я заметил, — отвечает он ему куда-то в шею. Они сидят, обнимая друг друга, ещё несколько минут. Юлик целует его в лоб, путается пальцами в волосах. Слушает дыхание. И думает, что он идиот. А от проскользнувшего где-то на периферии сознания понимания всего происходящего его обдаёт жаром. — Можно мне, — хрипит Юлик, неловко сползая с его коленей, — мне-е… у тебя остаться? Дима улыбается. Снисходительно. Каплю насмешливо. Но глаза — чистый лёд. — А почему не дома? Юлик мнётся у стены. Пытается растрясти гудящее тело. — А дома хуёво, — честно отвечает он. Дима понимающе кивает. Укладываются они на всё также нещадно скрипящем диване, Юлик — «а вдруг блевать потянет?» — с краю, под слоем из одеял. Спиной чувствует Димину спину. Прижимается к горячей коже и ёжится от ползущих по рукам мурашек. — Извини меня, — бормочет Юлик, крепко жмурясь. — За всё это. Дима не отвечает. Только тычется лопатками в его собственные. Утром Юлик просыпается раньше, оглядывает — сопящий, хмурый, забавный — Диму с ног до головы, и, тяжело вздохнув, на цыпочках идёт в прихожую. Натянув куртку и тихо прикрыв за собой дверь, спускается по ступенькам, бездумно всматриваясь в экран смартфона. Почти семь утра. На улице мгла, распоротая косым светом фонарей и окон. Голова слегка-неслегка трещит. Он ещё, стоя под козырьком подъезда, качается с пятки на носок, дышит воздухом и стянутой из лежащей на кухне пачки «Ричмонда» сигаретой. Вишнёвой. Сладко-горькой. И чего Диме они так нравятся? Они всё же слишком мягкие, слишком девчоночьи и нервы успокаивают едва-едва. А может быть, их любила Ксюша? Юлик докуривает до фильтра. Скулы слегка ноют. И нужно ему вообще было лезть и допытываться. Нужно было стремиться узнать. И с чувствами со своими дурацкими, и вопросами, и прогулками, и пивом, и… Не зря же он такой закрытый. Не зря отталкивает и молчит. Понятно ведь сразу, что привязанность к человеку он приравнивает чуть ли не к смерти. Так и чего он продолжает пытаться что-то изменить? И обещания себе глупые даёт в пьяном бреду, не зная наверняка, что сможет их выполнить? Дурость. Бред. Пустое всё. Лучше он прекратит трепать нервы Диме и самому себе. Окунётся с головой в учёбу. «А через месяц всё пройдёт, — думает Юлик. — Всегда проходит». С этого дня по вечерам он зубрит аргументы к предстоящему итоговому сочинению, смотрит нелепые сериалы, а днём бродит по заснеженной Москве в компании Лизы и Дани. Иногда к ним присоединяются Юля и Милена, рассказывают какие-то смешные истории, звонко цокают каблуками и смеются чуть ли не на всю улицу. Как-то они вместе остаются стоять у Мака, пока Лиза и Даня покупают еду. — Куришь? — интересуется — красная улыбка, лёгкий макияж и тёмное каре — Юля. — Курю, — соглашается Юлик. Юля достаёт вишнёвый, мать его, «Ричмонд». Юлик выдавливает улыбку и принимает сигарету. После они перекусывают у Милены дома, пьют чай и отогревают под горячей водой пальцы, пока Лиза рассказывает, что сочинение она точно не напишет, темы дурацкие, аргументов в голове — ноль, а оно, между прочим, послезавтра. — Да херня это всё, — говорит Даня, разом откусывая полбургера. — На крайняк шпоры сунь. Никто проверять не будет. — А вдруг лютые сиделки попадутся? — парирует Лиза. — Так туалет зачем придумали? — улыбается, блестя губами, Даня. С этим Лиза соглашается. После они бродят втроём по парку и расстаются. Юлик улыбается, а на языке — табачно-сладко. Так, что улыбаться не хочется совсем. Н-да. Сочинение, в общем-то, оказывается достаточно простым. Он пишет что-то о чести и достоинстве, выходит пару раз в туалет подглядеть особенно удачные и понравившиеся ему фразы и благополучно забывает о том, что это сочинение вообще было. Лиза — «я вообще не знаю, как» — пишет всё сама и получает «плюсики» по всем критериям. Они решают хорошенько это дело отметить, но только на Новый год. — Уебениться в говнище, что ли? — смеётся Лиза. — Как нехер делать, — ухмыляется Даня. Юлик, кажется, совсем не против. Не дома же ему сидеть всю ночь. Дни до праздников текут лениво, но достаточно быстро. В школе не происходит ничего интересного, занятия идут вяло, мысли забиты планами, а тело разрывается от новогоднего настроения. Не у Юлика, конечно. Он не любитель. И на школьный вечер, о котором ему рассказала Лиза, идти ни в коем случае не собирается. Вечера он забивает сериалами, видеоиграми и редкими прогулками с отцом. На одной из таких, когда они идут по аллее мимо усеянных гирляндами тонких веток деревьев, отец говорит: — Я подумал, что было бы неплохо пригласить в этом году Катю. Юлик хмурится, вжимая голову в плечи. — Кого пригласить? — переспрашивает он. Отец говорит максимально непринуждённо, но Юлик всё равно слышит беспокойство и тревогу: — Мою девушку Катю, — улыбается он. — Что думаешь? Юлик смотрит ему в глаза. Скулы напрягаются. И что ему нужно сказать? Не может же он просто отказаться. Он же не маленький капризный ребёнок, который думает только о себе. Не может же он игнорировать и то, что отец стал выглядеть, как человек. Улыбаться. И смеяться почти так же громко, как семь лет назад. — Конечно, па, — произносит он чересчур весело. — Давай. Отец, кажется, светится ярче новогодней ёлки. Юлик просто старается не думать. Гулять после учёбы с Даней и Лизой, стрелять у Юли табачно-сладкий «Ричмонд», дышать им и обманывать себя, что всё нормально. Нужно просто перетерпеть, а это он прекрасно умеет. И не хочется ему совсем делиться своими глупыми переживаниями и обидами ни с Лизой, ни с Даней. Да и они же не поймут. А вот Дима точно бы понял. Может быть, и не сказал бы ничего в ответ, но понял. Он всё понимает. Н-да. И когда это он начал превозносить самого обычного и непримечательного до удивительного и неповторимого? Дима не такой, он знает. Он покорёженный, переломанный. Кривая копия копий. Брак Вселенной. Даже если дать ему пропуск и карту в Рай — он заблудится. Не дойдёт точно. Юлик усмехается. И когда это в нём проснулся столь ярый философ? Он ещё об этом думает, когда вдруг — дин-дон — трещит дверной звонок, а отец спустя пару секунд кричит из коридора громкое: — Юлик, это к тебе! Юлик, лениво вставая с кровати, пытается понять, кому он вообще мог понадобиться. Лиза с Даней точно бы предупредили, что зайдут, а с Юлей и Миленой они не так хорошо знакомы, чтобы без предупреждений приходить друг к другу в гости. И кто остаётся? Только если не… Он выглядывает за дверь. — Привет, — говорит упирающийся поясницей в перила Дима. «Помяни Дьявола…» — думает Юлик, чувствуя, как все старания — слабая улыбка, тоскливый взгляд, это сраное пальто — отвязаться от дурацких чувств идут по пизде. — Дима? — выгибает бровь Юлик и, накинув на ноги тапки, а на плечи — толстовку, выходит на лестничную площадку, прикрывая за собой дверь. — Всё нормально? Дима отрывается от перил, делает пару шагов то влево, то вправо, и как-то нерешительно пожимает плечами. — У меня давно всё хуёво, — усмехается, добавляя: — Но если в этой хуёвости поискать границы, то да, нормально. Юлик выдыхает, прижимаясь спиной к холодному металлу. — Думал, может, хочешь проветриться, — небрежно бросает Дима. Юлик не слышит в его голосе ни просьбы, ни мольбы, ни уж тем более крика о помощи. Ни-че-го. — Может, хочу, — говорит он. — Только не знаю, хорошая ли это идея. Дима переминается с ноги на ногу. Взгляд — лисий. — Ладно, — сдаётся Юлик. — Щас выйду. Он быстро, натянув джинсы, свитер и тёплые носки, хватает телефон и мчится в прихожую. — Кто это? — спрашивает отец, пытаясь спрятать ехидную улыбку. — Знакомый, — отвечает Юлик, стараясь сохранять максимально расслабленное выражение лица. — Пап, это знакомый. Просто погуляем. — Ладно, ладно, — соглашается он. — Только давай недолго. Стемнело уже. Юлик кивает и, просунув руки в варежки, вылетает из квартиры. Дима ждёт его на улице: дымит сигаретой и ёжится от холода. Ну хоть шапку потрудился раздобыть, а то бы точно уши себе отморозил. — Кретин, — бросает Юлик и, взяв его под руку, двигается вперёд. — Пошли. Дима не спрашивает, куда. Только делает ещё пару затяжек и сует руку в карман. Жмётся плечом к плечу, шуршит тканью. Воздух жалит щёки. — Адский мороз, — постановляет он, скользя по мерзлому асфальту — неужто? — кроссовками. — Смотаться бы на юг. — Было бы неплохо, — соглашается Юлик. — Терпеть не могу зиму. И мишуру всю эту праздничную тоже. Дима, усмехаясь, заявляет: — И я. Дышит на пальцы. Говорит: — С самого раннего детства осталось это идиотское ожидание чуда. А потом: — Но, как ты понимаешь, ничего не происходит. Юлик ещё узнает, что Дима никак отмечать не собирается, куда-то ехать — тоже, и вообще будет сидеть дома и пить пиво. Юлик решает промолчать. Они доходят до шумящего и пестрящего светом торгового центра. — И что мы здесь забыли? — интересуется Дима. — Нахуй улицу, — ёжится Юлик и тянет его за собой в тепло. — Холодина ведь. Дима особенно не сопротивляется, но шанса выразить нелюбовь к толпам людей и дорогим вещам не упускает. Юлик только закатывает глаза. Они бродят по этажу, огибают спешащих и не очень людей, глазеют — «неужели есть те, кто будет это носить?» — на витрины, покупают кофе из автомата и даже заходят в пару магазинов. Но застревают в книжном. Дима, кажется, даже давится воздухом от восхищения. Юлик щурится на слепящие белизной лампочки и ходит следом, пока тот рассматривает обложки, касается — нежно и трепетно — пальцами чуть выступающих букв и дышит бумагой. — Книжный наркоман, — фыркает Юлик. — Жалко, что не только книжный, — усмехается Дима. Юлик мрачнеет. Дима, пихнув его плечо своим, вынимает из ряда книжку в голубом переплете с красующимся на обложке портретом усатого дядьки в шляпе. Юлик узнаёт в нём Горького. — Прочитал её лет в пять, — сообщает Дима. — Первая книга. Юлик косится на него удивленно. — Как должна пойти жизнь, если ты начинаешь её с «Дна»? — продолжает он, улыбаясь. — Мрачно, конечно. Но очки розовые трескаются. Хотя не помню, были ли у меня они когда-нибудь вообще. Дима вынимает по очереди книги, рассказывает ещё о том, что у них была достаточно большая библиотека, состоящая, конечно, целиком из классики, но Диме нравилось. И Булгаков отлично зашёл, Бунин плошал временами, но в целом оставил хорошие впечатления, о Достоевском с Горьким и говорить нечего, а вот Толстого он до сих пор не любит. — Хотя «Крейцерова соната» — отличная вещь, — говорит он. Юлик кивает. Спрашивает немного неожиданно даже для самого себя: — Хочешь, купим тебе что-нибудь? Дима фыркает, улыбаясь. — В качестве новогоднего подарка, — объясняет Юлик. — Ты сам предложил, — замечает Дима и идёт на поиски нужной книги. Юлик решает потоптаться около кассы. Н-да. И чего это он вдруг такой щедрый? Хотя для Димы не жалко даже. Пусть себе читает, может, после поделится впечатлениями, и ему самому захочется, хотя кого он обманывает. Только бы Дима с ним говорил. Но ведь сам же пришёл, значит, не всё так плохо? Значит, ему с ним интересно? Или это он просто за неимением альтернатив? — Я всё, — сообщает появившийся с Ремарком в руках Дима. — «Время жить и время умирать»? — читает с обложки Юлик. — Отличное название. Зная Ремарка, это что-то про войну, да? — Про войну, — соглашается Дима. Они расплачиваются, покупают ещё кофе, пьют его уже на улице, по пути домой, и говорят о чём-то неважном, кажется, о рецепте какого-то салата, и Юлик упорно настаивает на том, что лучше использовать мясо, а не колбасу. — Спасибо за книгу, — улыбается Дима уже во дворе, вздыхая — сладкий дым вылетает из носа — устало. — Выходи иногда, окей? Болтовня спасает от суицидальных мыслей и беспросветного одиночества. Юлик смотрит на сигарету между его губ. Ползет взглядом вверх. — Окей, — выдыхает он. — Пока, Дим. Дима кивает, но с места не двигается. Пар вперемешку с дымом лезет ему в лицо. Губы улыбаются. Поцеловать бы его. Притянуть к себе, прижаться щекой к чуть колючему пальто и стоять так плевать сколько. Просто слушать, как дышит. И чувствовать руки, ведущие по спине, прижимающие, притискивающие. — Юлик, — говорит Дима чуть тише, чем раньше. — Давай уже. Юлик делает шаг вперёд, хватается рукой за его руку и мажет губами по щеке. Утыкается носом в плечо, прикрывает глаза. — Только хуже делаешь, — шепчет он. Дима гладит его лопатки. И, конечно, ничего не говорит. Они стоят так совсем немного, мёрзнут под ветром и налипающим на одежду снегом, мнутся и не разминают рук. Хорошо. Почти тепло. И даже не хочется думать, что это всё значит. Это есть здесь и сейчас, он это чувствует, под рёбрами чувствует, как бьётся, стучится, разливается теплом по внутренностям. И пусть недолговечное и странное — но есть. И бежать от этого, наверное, страшно глупо.