Неправильный

До праздников с каждым днём остаётся чуть меньше, чем ничего. Но в школе никто и не думает сжалиться над ними. Как сказала Нина Ивановна: будете терпеть до последнего. Юлик полулежит на парте, чертит на полях косичку, краем уха слушая очередной видеоролик про размножение то ли кузнечиков, то ли пауков, то ли кого-то ещё. Биологичка судорожно заполняет журнал и плевать ей на болтающий громче допустимого класс. Лиза, подперев подбородок рукой, слушает развернувшегося к ним Даню: — Ну я, в общем, с батей-то поговорил, — рассказывает он, почесывая рыжую щетину. — Они с маман поедут на дачу к какому-то их другу. Так что хата точно свободная. — Клёво, — слабо улыбается Лиза. — Но я всё равно пару часиков с мамой посижу. Потом привалю. — Та же фигня, — сообщает Юлик. — Но я, наверное, больше часа не вытерплю. Даня смеётся. Юлик не очень хорошо знаком с его родителями, так — «здрасте, до свидания, как ваши дела?» — виделся пару раз. Они, кажется, работают вместе, у них свой бизнес по продаже запчастей для машин. Это всё, что Юлик знает, потому что Даня не особо любит о них говорить. Уроки проходят быстро, они ещё остаются на классный час, узнают о вечере, о мытье парт, предварительно получают задание на каникулы и благополучно покидают школу. Лиза, достав из пачки — одну на двоих — сигарету, прикуривает. — Как в старые-добрые? — улыбается Юлик, принимая из её рук сигарету. Лиза кивает. Ковыряет носком ботинка заледенелый снег. — Прикинь, — начинает она, — мне вчера Даша написала. Про дела спрашивала, про учёбу и… и вообще. Юлик смотрит ей в лицо. Дым режет горло. — А ты чего? — интересуется он. Лиза пожимает плечами. — Не знаю, — вздыхает. — Вроде когда её не было, я и не думала о ней. И пофиг было, что и как. А теперь кажется, что ещё не отпустило. Юлик кивает. Он прекрасно понимает, как это. Иногда кажется, будто любишь, даже если это невозможно. Даже если расстались вы со скандалом и криками, даже если тебя втоптали в дерьмо и размазали по асфальту. А ты всё равно чувствуешь что-то: может, нежность какую-то, или тёплые дурацкие воспоминания перекрывают обиду и злость. — Это тебе кажется, — заверяет Юлик. — Забей на неё. Обязательно пройдёт. Точно пройдёт. У него же прошло. Главное — подождать. Отвлечься на что-то или на кого-то, вон, у неё же появилась — красивая-красивая, интересная, болтливая — подруга, самое то. Он Лизе об этом так и говорит, а она кивает-кивает. Вечером они решают сходить в кино, за ними увязываются Юля с Миленой, какой-то — кажется, он из параллели — Юра, ещё пара ребят, чьих имен он не запоминает. Когда он вваливается домой, отец интересуется, что они будут есть на праздник, закажут или, может, стоит позвать Катю, она же, как-никак, женщина, точно что-нибудь да приготовит, но Юлик, вымученно улыбаясь, пресекает все его попытки раньше положенного пригласить её в дом и вызывается приготовить всё сам. — Удивлю её своим кулинарным мастерством, — обещает он. Отец хлопает его, чуть сжимая после, по плечу и говорит, что это правильно, что так и нужно, что как же он рад тому, что Юлик у него вообще есть. Юлик немного смущается и улыбается. От слов отца становится тепло и капельку стыдно. Но он ничего не может с собой поделать. Последние дни перед Новым годом проходят в спешке, они ещё раз моют класс, Юлику, как опоздавшему, поручают отковыривать от пола и парт жвачки, но это не может испортить и без того такое себе настроение. После они с какой-то частью класса толпятся у входа, скидываясь Дане на спиртное, обговаривают примерное время и прощаются. Юлик с Лизой заскакивают в магазин за сигаретами. — Купи мне «Ричмонд» вишнёвый, — просит он, тычась взглядом в мокрые плиты супермаркета. — С чего вдруг? — усмехается Лиза. — Они же так себе. — А мне нравится, — бурчит он. Лиза не мучает его вопросами. Они договариваются увидеться у Дани дома, потому что у обоих — хотя Юлик абсолютно свободен — дел выше крыши. Его комнату — кровать с мягким покрывалом, стол, заваленный учебниками, ноутбук на нем, тёмно-бежевые обои — заливает бледный свет. Отца дома нет, поэтому Юлик достаёт пачку, устраивается на подоконнике и, лязгнув зажигалкой, закуривает. Дым совсем немного щекочет горло. Сладкий, вишнёвый. Приятный вообще-то. Диме, наверное, уже въелся в кожу и теперь она слегка горько-сладкая. И на запах, и на вкус, он знает. Он пробовал. Может, выгнать отца, сказав, мол, сюрприз, а самому позвать Диму и готовить с ним? Он же точно против не будет. Да и накормить его хочется нормально, и слушать разговоры, и ловить взглядом — мутно-зелёный — взгляд. И чтобы он был ближе, и улыбался, и — едва-едва — касался плечом плеча, мешался, крутился рядом. А потом можно его прижать к себе, скользнуть языком по потрескавшимся губам, примять, укусить. И даже почувствовать слабый-слабый, но отклик, ответную реакцию. Как пальцы на шее, как объятия, как улыбку в губы, как… Юлик выкидывает сигарету в окно. Тело немного гудит. Он, слезая с подоконника, плюхается на кровать, стаскивает с тумбы телефон и бездумно водит пальцем по экрану. А перед глазами бледная шея, бледные губы, бледный — радужка тает в зрачке — взгляд. Нет, он-то как раз яркий. Пронзительный. Такой, что… Юлик не додумывает. Выдыхает сквозь стиснутые зубы, нашаривает в нижнем ящике детский крем. Таращится одним глазом на лисёнка с упаковки. Он его, конечно, покупал, потому что кожа на лице шелушится, холодно же всё-таки, да и раздражение — а растительность на лице прёт только так — после бритья бывает нередко. Но в последнее время использует далеко не по назначению. Пальцы скользят к резинке домашних штанов, приспускают, гладят, щекоча кожу, от бедра до подвздошной кости, и под футболку, взволнованно, до надрывно бухающего о рёбра сердца. Он жмурится. На веках смазанно-пересвеченно мелькают образами крепкие руки. Руки ведут по животу, спускаются ниже, по напряжённому и нежному, к острым коленкам, до тонких щиколоток. Юлик дышит шумно, думает, что, кажется, раньше он не занимался этим так часто. Даже не думал. И ещё никогда не хотелось кого-то так сильно, так безумно, почти до тошноты. Он давит из тюбика на пальцы, тычется лицом в подушку, заводит ладонь назад. Выгибается, открывает рот шире, проникая между, плавно и медленно, а после — резче, быстрее, глубже, пока другая рука гладит и растирает его спереди. Он бы точно хотел, чтобы пальцы были не его. И даже не пальцы вовсе. Чтобы чувствовать кожу кожей, ловить дыхание губами, жаться — катастрофически — близко. После он дышит глубоко, вытирает пальцы салфеткой. И долго стоит под душем, думая, действительно ли он этого хочет. А даже если и хочет, это ничего не меняет. Дима ведь на его поцелуи с трудом отвечает, чего говорить о чём-то большем. Хотя ему, кажется, и одних поцелуев вполне достаточно. И близость ведь телесная вообще ничего не значит. Куда важнее, чтобы он ему открылся. Чтобы говорил с ним. Но иногда не хватает слов, чтобы как-то выразить то, что чувствуешь, Юлик это прекрасно знает. Отец с утра пораньше выволакивает из кладовки ёлку и ящик с игрушками. Ёлке, как и игрушкам, лет сто, не меньше. Юлик возится с мишурой и гирляндами, рассматривает пристально каждую игрушку. Вот одна в форме луковицы, другая в форме огурца, третья похожа на лимон, а ещё несколько — на снежинки. Он ещё находит золотистые ёлочные шишки, сосульки, украшенные бисером, вату с вкраплениями бусин, служащую снегом, и с лёгким раздражением уходит в кухню. Отец сам занимается ёлкой, они давно договорились. А у него это дело не вызывает ничего, кроме тоски и всклокоченных нервов. — Я схожу за продуктами пока, — сообщает Юлик. Отец бодро соглашается. Юлик хлопает дверью и спускается вниз. На улице солнце, валит хлопьями снег. Мерзко. Он сворачивает не в сторону магазина — в сторону пятиэтажек, набирает привычный код, поднимается на третий и пальцем давит на кнопку звонка. Слушает гулкое дин-дон. Дверь открывается спустя секунд тридцать. — С добрым утром, — здоровается Юлик. — Ты ел? Дима, чуть помятый, с чашкой — пар валит только так — чего-то горячего в руке, улыбается, пропуская его вовнутрь. — Нет, мам, — отвечает он. — Я тоже, — сообщает Юлик, стягивая куртку и ботинки. — Щас приготовлю что-нибудь. Дима ничего против не имеет. Допивает, как оказалось позже, чай, усаживается, сломав пару жухлых веток у герани, на подоконник и наблюдает за носящимся по кухне Юликом. Холодильник у Димы теперь не пустует, всегда есть хоть что-нибудь, да и сам он, кажется, не без Юликовой помощи набрал несколько килограмм. И даже кожа стала чуть более здорового цвета. — Читаю я, значит, Ремарка, — говорит Дима, отколупывая ногтем краску с подоконника. — Достаточно интересная вещь. От лица немецкого солдата, между прочим. Солдата, разочаровавшегося во всех гитлеровских ценностях и войне в целом. Он в отпуске пытается найти своих родителей, но вместо этого находит девушку, Элизабет. Ну и… Юлик режет хлеб, кладёт сверху листики салата и давит из тюбика соус. — Любовь-морковь? — спрашивает он. — Не такая, как её обычно любят показывать. Такая, знаешь, взрослая. Осознанная. Болезненная каплю, — описывает Дима, наклонив к плечу голову. — Не сладкая и не приторная. Настоящая, наверное. Юлик поддевает лопаткой яичницу, выкладывает на тарелку и разрезает на две части помидор. Достаёт из ящика вилки. — Редко такое встретишь, — замечает он, садясь на табуретку. Дима соглашается, спрыгивает с подоконника, усаживается рядом. Он, жуя яичницу, рассказывает, что подобное встречал у Бунина в его «Тёмных аллеях» в нескольких рассказах. — Тоже, кстати, о войне, — бубнит, уплетая за обе щёки. Юлик, вздохнув, отправляет в рот кусок помидора. — На войне всё по-другому, — говорит он. — И любовь тоже. Чуть позже наливает себе кофе, моет тарелки и сковороду. Дима, открыв форточку, достаёт сигарету. Дымит горько-сладким. — Я сейчас за продуктами, — заявляет Юлик, хлебнув из чашки. — Может, купить что? Дима качает головой. Дым лижет его лицо. — Завтра сам пойду, не парься. Юлик кивает. После он с ним быстро прощается, бежит в магазин и набирает там целый пакет всякой всячины. Прикидывает, что будет готовить: классическое оливье, мимозу, «под шубой» и курицу в духовке? Это кажется слишком скучным. Хотя отец безумно любит всё, в чём есть майонез, колбаса и минимум овощей. Он решает, что не будет заморачиваться. А вкусы Кати его волнуют в последнюю очередь. Дома отец уже собрал, поставил и даже нарядил ёлку. Та стоит в углу, слабо мерцая разноцветными лампочками. Юлик заполняет холодильник продуктами и скрипит зубами. После закрывается в комнате и до самой ночи смотрит сериал, едва улавливая суть. Дела-убийства-преступления-детективы-погони-стрельба и -новый-год-Катя-отец-блядская-ёлка-мама-Дима-Дима-Ди… мешаются в голове комом саднящих образов-мыслей. И спит он обрывчато, то и дело открывая глаза и думая, что уснуть больше точно не сможет. Но проваливается обратно почти сразу же. А снится — мама. Мама почему-то стоит на полупустом рынке и, заливисто смеясь, примеряет в тридцатиградусную жару пальто. Утром он этого не помнит. Слушает, как бормочет в зале телевизор. — Тебе точно помочь не нужно? — спрашивает отец, стоит Юлику выйти из комнаты. — С наступающим, Юлик! Юлик криво улыбается, смерив отца непонимающим взглядом. Тот стоит в красном вязаном свитере с оленями и смотрит так восторженно, что даже каплю неуютно. — Я же сказал, что сам, — отмахивается Юлик, бредя в ванную. — И тебя с наступающим. И после, чуть пораздумав, добавляет: — Даже не вздумай быть вечером в этом свитере. Отец искренне недоумевает, почему, но мнению Юлика доверяет. Приняв душ, одевшись и проверив загаженную поздравлениями личку, Юлик идёт в кухню. Включает старенькое — кажется, то ещё с бабушкиной дачи — радио, ловит нужную — весёлый голос Синатры чуть трещаще заполняет комнату — волну и приоткрывает окно. Первым делом он варит овощи: картошку, морковь, свёклу. В другой кастрюле кипят яйца. Пока это всё варится, Юлик, покачивая бёдрами в такт музыке, крошит колбасу, крабовые палочки, огурцы, помидоры и ещё целую кучу всего. Когда он маринует курицу, отец сообщает, что собирается за спиртным. — Ты что пить будешь? — интересуется он. — Да я не буду, — мотает головой Юлик. — Я же к ребятам потом… успею. Отец — немного грустно — улыбается. Неужели обидно? Или просто неприятно? Или это он расстроился, что не выпьет с сыном? Или… — Ну шампанское-то будешь? Юлик кивает. Через какое-то время у него уже готово два салата и бутерброды. Пока доваривается кукуруза, он проверяет ещё раз личку: кто-то желает ему крепкого здоровья и удачной сдачи ЕГЭ, Даня — «шоб хуй стоял и бабки были», Юля шлёт смайлики, а Милена — стикеры. Лиза заваливает новогодними — «посидел, покушал, Путина послушал» — мемами и желает ему всего самого классного. Юлик, улыбаясь, отвечает. Листает чуть дальше и — морщась — обнаруживает одно новое сообщение от Тушенцова. Сверлит взглядом — закатанные глаза и средний палец в камеру — аватарку. Скулы напрягаются. «С наступающим. Здоровья и всего самого лучшего», — пишет Руслан. Юлик переводит дыхание. А после, чуть поморщив нос, жмёт на крестик в углу диалога, хотя хочется ответить ёмкое и хлёсткое: «Пошёл ты на хуй, Руслан». Но он держится. Скрипит зубами, белеет костяшками, но держится. Вот ещё. Только не хватало уделять ему внимание. Не хватало о нём даже думать. С чего бы? Он же ему никто. Он же ему даже больше, чем никто. «На хуй», — думает Юлик. И, убрав телефон, трясёт головой. Продолжает вертеться туда-сюда по кухне. К восьми часам у него готово всё, кроме допекающейся курицы, во дворе поддатые соседи уже вовсю пускают фейерверки, а отец — «так что мне всё-таки надеть?» — мнётся в нерешительности у шкафа. — Поло и джинсы, — закатывает глаза Юлик, валяясь на диване. — Чего ты так переживаешь? — А не слишком просто? — он не обращает на последнюю фразу внимания и достаёт мятый синий пиджак. — А у нас что, светский приём? — язвит Юлик. Всё-таки они сходятся на поло и джинсах. Отец решает, что «пора накрывать поляну», поэтому тащит из своей комнаты раздвижной стол и — «лежи, Юлик!» — сам его обставляет и сервирует. Аккуратно и красиво, поставив в центр бутылку шампанского и даже зачем-то подсвечник. И принадлежностей всех ровно по три. Это каплю странно и непривычно. Немного раздражающе и даже обидно. Обидно, что третья тарелка, бокал и вилка с ложкой — не для мамы. Скулы слегка напрягаются. Позже он причесывается, разглаживает брови, надевает чёрную рубашку, чёрные джинсы, чёрные носки и ждёт. Заламывает пальцы, таращится на какую-то белиберду с «Первого». Вздрагивает, когда пищит домофон. — О! — подрывается отец. Довольный-довольный, но каплю напряжённый. Ещё бы, думает Юлик. Он упирается плечом в стену. Дверь, чуть скрипя, отворяется, и на пороге показывается чуть ниже его самого женщина в жёлтой парке и бежевых уггах. — Привет, Сашка! — здоровается она, звонко чмокая отца в щёку. — С наступающим! Юлик ещё раз оглядывает её от макушки до пят. Странную. Слишком простую. Он ожидал увидеть расфуфыренную мадам в норковой шубе и сапогах на десятисантиметровом каблуке, но точно не… — Знакомься, — улыбается отец. — Это Юлик. Катя, улыбнувшись тонкими губами, протягивает руку. — Приятно познакомиться, Юлик, — говорит она. — Екатерина. Лучше просто Катя. Юлик, слегка растерявшись, сдержанно улыбается. Они усаживаются за стол. В бокалах шипит шампанское, в углу мигает ёлка. А за окном трещат фейерверки, кричат люди, поют, кажется, «Ой, мороз-мороз…», и снег — мокрый — валит только так, он видит. Отец с Катей о чём-то долго и увлечённо болтают, уплетают за обе щёки салаты и отвешивают комплименты. — Ты сам всё готовил? — удивляется Катя. — Надо же. Мне бы такие руки пригодились. Катя симпатичная: ей почти тридцать семь, но Юлик бы точно не дал ей больше тридцати. На губах нежно-розовая помада, а в голубых глазах — смешинки. Из неловкого разговора Юлик узнаёт, что Катя любит животных и регулярно перечисляет деньги кошачьим и собачьим приютам. Катя владеет небольшой кофейней на Арбате и обожает зелёный чай. Катя отстаивает права женщин и ведёт даже об этом какой-то блог. Катя интересная. Смешная. Знает много о зарубежной литературе, организации общественного питания и садоводстве. Она совершенно точно хорошая, и Юлик искренне улыбается, слушая ещё одну историю о сводящих с ума подопечных. Но он не понимает, почему всё это его отталкивает. Почему кажется чужим и неправильным. Почему её смех — слишком яркий — его раздражает. Почему он злится, что отец смотрит на неё так, как не смотрел — почти — ни на кого. Почему его выводит из себя то, что она так не похожа на маму? Под бой курантов они звонко чокаются бокалами. За окном гремят фейерверки. Юлик выпивает залпом — кислое — шампанское, кривится и слушает разговор о премьере какого-то нового фильма. Спустя пару тем, когда стрелка на часах переваливает за единицу, а за окнами чуть стихает, он вызывает не без труда такси. — Может, всё же сходим вместе на ёлку? — предлагает чуть пьяная Катя. — Напиться с ребятами ты всегда успеешь. — Катя ведь права, — поддакивает отец. — Мы и без того редко видимся. — Слушайте, — прерывает их Юлик, вымученно улыбаясь. — Давайте вы проведёте время вдвоём. Наболтаетесь вдоволь, повеселитесь. А на следующий — вместе. Кате и отцу идея кажется весьма неплохой. Они наказывают много не пить и периодически присылать хотя бы обрывки слов, чтобы точно знать, что он живой и здоровый. Юлик кивает. А спускаясь по ступенькам вниз, думает, что никакого следующего раза не будет. Ну уж нет. Нахуй. У Дани дома шевелящаяся в подобии танца толпа, музыка и гулкие разговоры. — Ну чё, как оно? — интересуется самый трезвый из присутствующих Кашин: на нём глупая красная шапка и свитшот с оленями. — Тяжеловато или ничего? Юлик усмехается. Принимает из его рук — с чем это? — пластиковый стакан. — Хуёво, мужик, — жалуется Юлик и, поднеся к губам пластик, выпивает залпом. Он жмурится: в стакане оказывается водка вперемешку с соком. Даня советует ему забить и оторваться по полной. Юлик кивает. Оглядывает комнату и, выдохнув, протискивается к дивану с сидящими на нём Юлей, Миленой и, кажется, Таней. — С новым годом, Юльчек! — смеётся уже хмельная Юля и тянет к нему когтистую руку. Юлик, усмехнувшись, за неё берётся и падает рядом. — С новым годом, Юльчка, — передразнивает он. Они пьют вино. Юлик слушает девчоночьи разговоры, слушает музыку, слушает трещащее в ушах сердце. Комната будто бы дымится, но это только кажется. В другом углу кто-то раскуривает кальян, где-то рядом — вейпят, а на приоткрытом балконе курят. — Данька говорил, что заказывал роллы, — кричит Тане Юля. — Но их, наверное, сожрали. — Ага, — соглашается Милена. — С угрём только остались. — Фу, — морщится Таня. — Не перевариваю их. Он откручивает крышку стоящей на тумбе водки. Напиваться вроде бы не собирается, но и много пить тоже не хочет. Стакан водки — и хорошо. Тепло. Хотя ведь вино пил, а мешать — такая себя идея. Но… «Да похуй», — думает Юлик, смотря на капающую из дозатора жидкость. — А вы когда-нибудь целовались с девчонками? — задаёт вопрос подсевший к ним Эльдар. — А ты? — выгибает бровь Юля. Милена хрипло смеётся. Юлик выпивает залпом второй стакан. — Было дело, — отвечает Таня. — Один раз. — Да, мы по пьяни сосались, — признаётся Милена. — Приятно. Никакой разницы, на самом деле. Юлик щурится на струящийся вспышками по комнате свет. Хочется курить. Дымно-вишнёво. Сладко. — А ты пробовал с парнем? — хихикает Танька. — Я даже не удивлюсь, — скалится Юля. Голова слегка кружится. Он переводит взгляд на улыбающегося Эльдара. — Ни разу, но попробовал бы, почему нет? Танька кривится. — Противно же, — выдаёт она. — Девушка с девушкой это ещё ничего. Как-то красиво даже, но вот когда мужики… Юля пихает её локтем в бок и злобно шипит. — Ну, а что такого-то? — хмурится Таня. — Правда же… Юлик ухмыляется. Наливает себе ещё. — Мужик с мужиком и баба с бабой это то же самое, — говорит Эльдар. — И это типа окей. Сечёшь? В стакане плещется прозрачное, он мешает его с апельсиновым. — Да знаю я, — говорит Таня. — Но всё равно это как-то… Юлик, влив в себя ещё немного, встаёт, чуть покачиваясь, и двигается к балкону. Балкон застеклённый и утеплённый, так что торчать можно долго. Он курит всё тот же «Ричмонд», облокачивается, выныривая наполовину на улицу. Квартира у Дани аж на десятом этаже. Отсюда хорошо видно и искрящиеся огнями улицы, и машины, и высотки и — яркие-яркие — вспышки догорающих фейерверков. Юлик щурится. Во рту — вишнёво. Почти как у Димы. Дым слегка жжёт горло. Он трёт бычок о блюдце и сплёвывает. Сейчас бы не всех этих блядских людей, не водку в пластике, не разговоры о том, что противно, а что нет. Сейчас бы под губами Димину шею. Горько-сладкую. Нежную. И его дыхание — частое-частое — куда-то в волосы. И ладонью бы вести по груди, по животу, и ниже, и дальше, и к паху, чтобы сжать через штаны, чтобы по внутренней стороне бедра, чтобы он выгибался, и тёрся, и дышал, и — ярко — только глаза в глаза. — Блядь, — выдыхает Юлик. И пусть кто-то только попробует сказать, что это противно-неправильно-неестественно или как-то ещё. — Уже нахерачился? — слышит он за спиной. Лиза стоит в проёме и улыбается. В руках — бутылка вина. — Водкой, — соглашается он. — А градус понижать как-то… — Всю ночь у унитаза, знаю, — кивает Лиза и садится на табуретку. — Одна буду пить. Ты и так готовый. Юлик не спорит. Садится рядом на пол, трётся щекой о Лизкино колено и жмурится. Чувствует её пальцы на макушке. — Что, совсем плохо? — спрашивает она. — Да терпимо, — отмахивается. — У тебя-то как? Лиза вздыхает. Говорит, что опять разругались, что опять нотации, опять выяснение отношений, опять угрозы уйти из дома. Опять сплошное недопонимание. — Но похуй, — говорит она, глотая вино. — Заебало. Они сидят молча. Смотрят на редкие вспышки фейерверков. К ним периодически заходят смеющиеся люди, заглядывает пару раз Даня, настороженно — «всё окей?» — оглядывая, предлагая пойти танцевать, чего грустить, надо веселиться, праздник всё-таки. — Просто я, кажись, — вдруг выдаёт Юлик прежде, чем успевает подумать. — Кажись, влюбился. Лиза аж давится вином. — Да ладно? — глядит на него ошарашенно Даня и мигом прикрывает балконную дверь. — В кого? — И какого хуя ты молчишь? — шипит Лиза, стряхивает его голову со своего колена и, дёрнув за плечо, заставляет смотреть точно в глаза. — Кто он? Юлик смеётся. Задумчиво чешет ногтем подбородок. — А чего сразу «он», — бурчит. — Может, я встретил восхитительную женщину… — Я тебя умоляю, — закатывает глаза Даня. — Попизди кому-нибудь другому, — подхватывает Лиза. Н-да, думает Юлик. Неужели он так безнадёжен? Лиза и Даня хлопают ресницами, сверлят его взглядами. Смотрят выжидающе. — Не важно, кто, — выдыхает Юлик. — Это типа не взаимно. И всякое такое… — Откуда ты знаешь? — интересуется Лиза. — Знаю, — отрезает он. Они не мучают его вопросами, хотя Юлик видит, что им жутко хочется разузнать обо всём поподробнее. Но они молчат. Хлебают из горла, смотрят за окно и ничего не говорят. Даня предлагает выпить и долго нудит какой-то душещипательный тост о дружбе и любви, вставляя через каждое слово «бля», но Лизка, кажется, даже утирает слёзы. Юлик расплывается в улыбке. Чокается и приобнимает их за плечи. — Я домой, — заявляет он после. — А то сил вообще никаких. Даня пытается уговорить его посидеть ещё, но Юлик не поддаётся. В итоге он, смирившись, вручает ему с собой бутылку водки и вызывает такси. В промёрзлом воздухе летают снежинки и разбросанные ветром по округе блёстки. Юлик, стоя у площадки, смотрит в своё окно: свет ещё горит. Всматривается, не без труда нащупав кнопку на боковой панельке, в экран телефона: чуть больше четырёх часов утра. Поздно уже. Он наверняка спит. А если не спит? Но даже если не спит, то что он ему скажет? Хотя, водка же, точно. Водка решит все вопросы. Скажет, мол, давай выпьем. За встречу там, за новый год, за знакомство, за что-нибудь ещё. И поговорим. О книжке, например, да-а-а. А потом можно покурить, можно взять его за руку. Можно налить ещё и — спросив, конечно — поцеловать. Юлик трясёт головой. Он что, серьёзно об этом думает? Н-да. Дверь подъезда оказывается подпёртой бутылкой, а на ступеньках разбросано конфетти. Юлик доползает до третьего, крепко держась за перила. Жмёт на кнопку звонка и не слишком надеется на то, что ему откроют. Но дверь открывается. — С Новым годом, — тускло улыбается Юлик, прикладывая к щеке бутылку. Дима, опираясь голым плечом — на нём растянутая борцовка и всё те же треники — о косяк, смотрит чуть пьяно и бессмысленно. — Я уж испугался, что ты не придёшь, — фыркает он и, взяв водку, чуть пошатываясь уходит в комнату. — Это что, было так очевидно, — бурчит Юлик, стягивая куртку. Дома у Димы тихо, только трещит на кухне радио. А в комнате — дымно и душно. На полу у дивана стоят пустые бутылки, на столике рядом — покупные салаты и переполненная пепельница. — Я целый день торчал на кухне, — заявляет Юлик, приземляясь на диван. — А ты жрёшь эту дрянь. Сказал бы, я бы тебе… — Ты и так делаешь слишком дохуя, — перебивает его Дима, приоткрыв окно и найдя где-то на полке два шота. — Зачем-то. Расслабься, я окей. — Геи же как женщины: очень заботливые, — скалится Юлик, перемещая взгляд на его руки, щедро разливающие по стопкам водку. — При чём здесь вообще это, — выдыхает Дима. — Симпатия к мужикам не делает тебя похожим на женщину. И никак не объясняет твою заботливость. Юлик, беря протянутую стопку, глубоко дышит. Смотрит в едва освещённое торшерным светом лицо. — Ты просто сам такой, — заканчивает он. На губах у него — улыбка, Юлик видит. Не такая, как обычно. Будто бы даже настоящая. Они чокаются. Пьют за какую-то ерунду. Юлик, уткнув локти в колени, прячет в ладонях горящее лицо. Водка жжёт горло, разливается теплом. И голова — тяжёлая, шумная, кружащаяся. Он чувствует, как Дима, скрипя пружинами, залезает на диван, плюхается где-то у стены. Слышит, как чиркают спички. Чувствует, что в нос лезет горько-сладкий дым. — Будешь сигарету? — любопытствует Дима. Его пальцы, кажется, касаются лопаток. О да. Он точно будет сигарету. Она же почти как его кожа. Или это его кожа — как сигарета? — Буду, — кивает Юлик, поднимая — перед глазами мутнеет — голову. — Падай рядом, — Дима хлопает по покрывалу рядом с собой. Юлик ложится, упираясь шеей в подлокотник. Принимает из его рук уже подкуренную сигарету. Дышит глубоко-глубоко, выпускает в потолок тонкие плавные нитки. Сла-а-адко. — Звонил сегодня сестре, — произносит Дима как-то неуверенно. — Хотел поздравить, привет передать. Но папа наотрез отказался даже брать трубку. Юлик стряхивает пепел в пепельницу, стоящую на его груди. Вглядывается в — полуприкрытые веки, приоткрытый рот — расслабленное лицо. — Почему? — спрашивает он. — Потому что принципиальный дутый баран, — кривится Дима. — Мы с ним с детства не ладили: ему надо, чтобы я работал где только придётся, чтобы корячился, чтобы прогибался, как он всю жизнь, а я такого точно не хотел. Юлик, потушив сигарету, переворачивается на бок. Касается пальцами косточки на его плече. — А что ты хотел? Дима вздыхает. Отставляет, докурив, пепельницу. Поворачивает голову и ловит его пальцы своими, чуть сжимая. — Я хотел в город. Хотел, чтобы всё было цивилизованно. ВУЗ окончить, на престижную работу, деньги получать, им отсылать. Хотел что-нибудь творческое. Чтобы не просто так время прожигать. Чтобы оставить хоть что-нибудь, чтобы чувствовать, что… жил. Он переводит дыхание. Глаза в темноте слабо блестят. — Чтобы не выживать, как они, а жить, понимаешь? Юлик понимает. Жмётся к нему ближе, кладя голову на плечо, чувствуя, как пальцы — дрожаще — зарываются в волосы. Как скользят по затылку, щекоча. — А мама понимала, но отцу перечить никогда не смела. Вот и разосрались вдрызг, я связался не с теми людьми, стал заниматься не тем делом, но деньги были нужны позарез. А с наркотиков они быстрые и лёгкие. Ну и… Он резко выдыхает. Грудь — толчками — вздымается и опадает. Юлик кладёт на неё ладонь, чувствуя, как где-то глубоко бьётся сердце. — Короче, не задался у нас разговор. Ни тогда, ни сегодня. Только сестра и сообщает изредка, что они ещё живы и помирать вроде как не собираются. Дима замолкает. Дышит шумно через нос, приминает кожу на его затылке. Юлик утыкается — пахнет головокружаще — ему в шею, жмурится. Темнота краснеет, расходится бликами и пятнами. — А мне было десять, когда мама умерла, — шепчет он. Дима чуть отстраняется, чтобы посмотреть ему в глаза. — Она долго работала на производстве, поэтому, если у неё что болело, всё спихивала на усталость и перенагрузку, — продолжает, выводя пальцем неясные узоры на его рёбрах. — Она никогда ни на что не жаловалась. Никому ничего не говорила. И после: — Но вдруг перед новым годом ей резко поплохело. И ещё: — Ну и увезли её в больницу. Домой она не вернулась. Дима еле-еле проводит пальцем по его предплечью, обвивает запястье. — Рак? — спрашивает вполголоса. Юлик выдыхает. — Рак, — соглашается он. В ушах звенит. Димины пальцы кажутся горячими. Он прижимается теснее и рассказывает о том, что у мамы были длинные волосы и платья до щиколоток. Мама пахла клубникой. Мама любила просто сидеть и смотреть на солнце, любила рисовать на балконе небо, любила перебирать в руках бусы, любила по утрам включать на всю катушку песни «Ласкового мая». А ещё мама любила папу. Они постоянно держались за руки, когда были вместе. И папа так звонко смеялся, так звонко! Казалось, что не смех — землетрясение. Казалось, что так никто не смеётся. Что это за гранью, что это невозможно, что это… — Хватит, — резко прерывает Дима, вытирая ладонью его чуть влажные щёки. — Хватит, Юлик. В груди немного дрожит. Юлик сглатывает вставший в горле ком. Приподнимается на локте, тычется носом в Димину щёку. Касается губами. Чмокает острую скулу, дышит в ухо, а ладонь с груди съезжает вниз. И почему он не может. Он ведь может. И плевать, что не взаимно. Но он же чувствует, что Дима не то чтобы очень против, что ему это даже нравится, что он… — Ты мне очень… — обрывисто, жарко, близко, чувствуя, как Дима вздрагивает, как свистяще дышит, как… — Очень, Дима. «Ебануться, насколько очень», — думает он. — Прекрати, — просит Дима, перехватывая его руку. Пальцы — неуверенно — сжимают предплечье. — Прекрати, пожалуйста. Юлик трётся носом о его челюсть, сползает вниз, проведя — мокро, жарко, тесно — языком по шее, и ещё, и прикусив, и — едва-едва — зубами, и губами, и чтобы во рту солоновато, а после — горько-сладко. А Димино дыхание — сбитое — вырывается изо рта резко, надрывно. И пальцы уже не держат его предплечье. Пальцы вжимаются в затылок, нерешительно пытаясь то ли отстранить, то ли надавить сильнее. Пальцы ведут по плечу, слегка сжимая. — Какой же ты… — выдыхает Дима, чуть ли не выворачивая шею, подставляясь под губы, под пальцы, и — о, боже — скользя своими почти электрически по затылку, и ниже, до лопаток, прихватывая, массируя кожу. — Дим, — густым дыханием в его губы, приподнимаясь на — дрожащих — руках. — Давай, а.. Дима прижимает к себе, ухватившись за рубашку. Целует, проникая глубоко, в губы, лижет языком язык, а пальцы лезут под ткань, гладят рёбра, перебираются на спину, и ниже, до пояса джинсов, и… Горячо-о. Жа-арко. Юлик, вылизывая его рот, думает: да. Думает: господи, да. Думает: как же хорош-о-ох… — Сними её, — дышит Дима в его губы, путаясь пальцами в пуговицах. — Бля-а-адь… Юлик расстёгивает рубашку, тянет Димину борцовку вверх и — точно захлёбывается воздухом — приникает сразу же ближе, грудью в грудь, горячо, тесно и — каплю — болезненно. Жмурится, громко дыша, трётся — напряжённо — джинсами о гладкую ткань, ловит тяжёлое дыхание и — всполохами — раскрасневшегося, прикусившего губу, смотрящего — неясно — ему в глаза Диму. Внизу живота тянет невыносимо. — Давай, — говорит Дима, садясь, ползёт пальцами к ширинке, звякает собачкой и тянет вниз. Приспускает, пройдясь ладонью — колко — по копчику, и выше, вжавшись в кожу, потянув к себе, утыкаясь губами в голую Юликову грудь. Ярко. Он жмурится. Там, внизу, они сталкиваются пальцами, переплетая, скользят то по своей, то по чужой коже, быстро, надрывно, резко, пока — набатом — в ушах бьёт пульс. Бам-бам-бам-бам… Гро-о-омко. Жа-а-арко. Юлик, глотая ртом воздух, чувствует, как Дима лижет его шею, как — если чуть надавить, ускорить темп, вжаться, отираться сильнее — стонет. И под веками мигает. Фейерверками. Вспышками. Гирляндами. Дима точно стонет. Он слышит. И — с трудом открыв глаза, расплывчато — видит, как дрожат его ресницы. Как — дыхание перехватывает — двигаются их пальцы. Как после по ним течёт. И как — скачками — стучит сердце. Он целует его прикрытые веки. Скользит по влажной коже ниже, ловит — нежно — его успокоившееся дыхание. — Извини, — говорит он. Дима, кажется, улыбается. Губы — точно смеются, прижимаясь к его собственным. — За то, что мы друг другу отдрочили? Юлик фыркает. Пихает несильно его в плечо. — Ты понял, за что. Дима прижимается щекой туда, где — всё ещё — обрывчато стучит сердце. — Всё нормально, — выдыхает он. Юлик думает, что да. Нормально. Почти нормально. Хорошо. Даже приятно, наверное. И плевать на Катю, на праздник, на отца. И плевать на сообщения Тушенцова. Плевать, что ни Лиза, ни Даня не поймут. Плевать, что Дима его — не очень и даже не взаимно. Или всё же?..