Неправильный

Юлик, потрепав всклокоченные волосы, закидывает в чашку с чаем три ложки сахара. Мешает упорно и непременно против часовой. Когда Катя увидела — удивилась, он помнит. Потому что вроде как люди чай мешают по часовой, а не против. Он тогда подумал, что какая вообще разница, как растворять чёртов сахар, но вдруг сейчас это кажется ему жутко интересным. Отец сидит рядом, печатает какой-то отчёт. Или только делает вид, что отчёт, а сам — почему-то до сих пор втихую — переписывается с Катей. — Не хочешь вечером с нами поужинать? — интересуется он. Юлик, приложившись губами к горячему стеклу, думает, что оказался прав. — Да мы вроде как уже договорились с ребятами… — бубнит почти виновато. Отец качает головой, говоря, мол, всё в порядке. Он не сердится. В другой раз. Юлик отпивает ещё. На самом деле ни с кем он не договаривался. Но и идти не хочет не из вредности и даже не из-за Кати: по какой-то причине за неделю он к ней даже привык. С ней, как оказалось, интересно обсуждать всякое. А ещё отец проболтался ей о том, о чём не стоило, и она, воодушевившись, принялась рассказывать, что это нормально и естественно, а ещё заниматься сексуальным просвещением. Юлик отпирался, как мог, но пару лекций о необходимости пользоваться презервативами всё равно пришлось выслушать. С Катей вообще-то было даже здорово. Только всё равно не покидало это идиотское ощущение, что она должна быть похожа на маму. А мама была достаточно консервативной. Да ещё и верующей. Интересно, она бы его поняла? А приняла бы? Она ведь мама. Не может быть так, чтобы она отвернулась от самого близкого ей человека. Чтобы отказалась от собственного ребёнка. Хотя ведь у Лизы с её мамой непонимание. Недопонимание. Непринятие. Сплошное «не». Н-да. Нашёл, конечно, о чём подумать с утра пораньше. Он, допив остатки уже даже остывшего чая, уходит в комнату. Вообще-то вечером Дима предлагал ему прогуляться. А он точно не может упустить шанс побыть с ним даже чуть-чуть. Потому что видятся они не так часто, как хотелось бы. Дима его не избегает — хотя Юлик ожидал чего-то подобного, — не пытается улизнуть, не пытается отвертеться от встреч. Но иногда он просто пропадает. Пропадает чуть ли не на весь день, а иногда даже и на ночь. Может, у него какие-то проблемы? Может, что-то случилось? Хотя он, наверное, рассказал бы. Только с чего бы вдруг. Иногда Дима, конечно, открывается и не боится говорить о чём-то, но это бывает редко и зачастую под градусом. Да и он не должен, ведь Юлик по-прежнему для него никто. Ничего не изменилось. Только смазанные поцелуи куда попало теперь почаще, но не больше. Случившееся в новогоднюю ночь — щёки до сих пор горят от воспоминаний — не повторялось. И вряд ли повторится. Хотя он хочет. Точно хочет. С ума сойти, как хочет. Его чуть ли не трясёт, когда он чувствует его пальцы на шее. А когда губы — сами, без напора, без уговоров — вжимаются в его собственные, крышу сносит окончательно. Н-да-а, думает Юлик, втягивая с шумом воздух. От этих мыслей сплошные проблемы. Но вообще-то он и без этого собирался в душ. Стоя под горячей водой, он думает — в сотый, наверное, раз, — что Димой лучше не увлекаться. Что это не будет продолжаться долго. Что на это точно не будет должного ответа. Что это только симпатия, а симпатии, он знает, проходят совсем скоро. Но если совсем скоро, так почему не проходит, а только разрастается? И что он там Дане с Лизой говорил? Влюбился? Но он же не знает, как это. С Русланом была только симпатия. И глупая радость, что он не один такой, что способен понравиться, что это — вполне нормально. Вода течёт по лицу. Он, фыркая, подставляет затылок. Вжимается лбом в холодный кафель. Если желание быть так ненормально близко — это любовь, то он точно попал. Нехило так попал. Очень даже нехило. Н-да. В руках каким-то образом — лисёнок на него, кажется, смотрит уже с укором — оказывается крем. А может, это просто-напросто гормоны? Может даже нервы? Проскальзывая пальцами между ягодиц, он думает: какие нервы. Думает: не свои бы па-а-ах-альцы… Думает: только бы ближе-э-э… Позже он, вертясь на стуле, слушает отправленную Юлей попсу и подборку витч-хауса. Лиза спрашивает, что им задали по литературе и жалуется на то, что каникулы скоро подойдут к концу, а она сделала ровно нихуя. Даня говорит, что домашку делать даже не собирается. Юлик поглядывает на стопку тетрадей в углу стола и решает, что почему бы не начать прямо сейчас. Всё равно до вечера делать нечего. Но спустя час он обнаруживает, что гуглит длину усов сверчка и симптомы заражения золотистым стафилококком. М-да уж. Образ Христа в поэме у Блока остаётся даже не начатым. Дима заходит за ним после шести, мнётся в прихожей, глотая всунутый Юликом горячий чай, и, забавно причмокивая, улыбается. По-другому. Почти так же, как тогда: тепло и ярко. Щемяще. — Пойдём уже, — говорит он. Юлик, не удержавшись, вжимает его в стену и мажет — сладко — губами по его губам. Дима улыбается шире, проводит ладонью по щеке. Не-ежно. Мягко. Таращась — бесновато — в его глаза. — Так мы идём? Юлику на мгновение кажется, что в его голосе проскальзывает надежда на то, что никуда они не пойдут. Останутся в тёплой квартире, будут смотреть дурацкие фильмы, пить пиво и перехватывать — редкие — поцелуи. Но это ему, наверное, только кажется. — Идём, — выдыхает он. На улице минус двадцать семь, но у них нет чёткого плана и представления о том, куда идти и что делать. Поэтому единственным вариантом остаётся просто идти туда, куда глаза глядят. Дима ему, прижимаясь плечом к плечу, рассказывает о дочитанной книге, о том, что конец его немного расстроил, но в целом впечатления хорошие. Но четыреста рублей это, на его взгляд, слишком. — Странно вообще, что книги такие дорогие, — говорит он. — Их и так сейчас вяло читают, а при таких ценах… Юлик только и может, что улыбаться. Нос и щёки болезненно жгутся. Сдуру, не иначе, они доходят аж до Цветного, двигаются по аллее, мимо обмотанных лампочками деревьев, мимо — жёлтых, голубых, кирпично-красных — сооружений. Останавливаются, доходя до цирка. Дима стряхивает снег с заваленной лавки и, закуривая, садится. Закидывает ногу на ногу. Щурится на поблескивающие фонари. Юлик огибает растасканные по кучкам горки снега и вжимает голову в плечи. Вокруг шумит Москва. — Веришь или нет, жутко бесит постоянная движуха вокруг, — сообщает Дима, теряясь в парно-дымном облаке. — Тогда что ты здесь делаешь? — выгибает бровь Юлик, останавливаясь напротив. — Да я всё равно ненадолго, — говорит, не докуривая, бросая чуть ли не целую сигарету в урну. — Как и везде, в общем-то. Юлик отводит взгляд. Скулы напрягаются. — И насколько ненадолго? — интересуется он. Дима встаёт со скамейки. — До февраля, — отвечает. Просовывает руку в его карман, прижимаясь теснее. Юлик кивает. Чувствует, как его холодная ладонь накрывает его собственную. Переплетается пальцами. — Пойдём поедим, — предлагает он. Юлик снова кивает, хотя есть абсолютно точно не хочет. И не хочет идти с ним вот так мимо редких — в спину — взглядов, чувствовать, как он сжимает его руку. Чувствовать, как сердце под рёбрами отстукивает что-то суматошное. Чувствовать, что — от ветра, наверное — щиплет глаза. Они, перемахнув — для этого приходится отстраниться — через ограду, перебегают дорогу и заходят в ближайший «Макдональдс». Дима, придерживая дверь, пропускает его вперёд. В лицо бьют тепло и смачный запах фаст-фуда. — Я заплачу, — заявляет он, когда они устраиваются за столиком в дальнем углу помещения. Юлик не возражает. И, сбрасывая куртку на спинку стула, сообщает, что будет только чай. Дима косится, кажется, почти неодобрительно. — Я просто есть не хочу, — объясняет Юлик. — Ладно, — соглашается он. Хмыкнув, двигается к очереди, чуть шаркая по полу. Вокруг люди и гомон. Яркие пятна курток-свитеров-свитшотов-кофт. На потолке — также ярко — сверкают лампы. А в груди жжётся какое-то мерзкое чувство. Неужели обида? Или даже злость? Не мог же он на полном серьёзе думать, что что-то изменится. Надеялся, конечно, но всё же не дурак. Нет, не дурак. Идиот. Димы не будет, а он останется таким же наивным идиотом. Ну и пусть не будет, думает Юлик. Плевать же. Какая разница. Пусть едет себе, куда хочет. Он ведь вольная птица, а ты попробуй такую запереть в клетку: та лучше расшибётся о прутья, нежели будет жить в неволе. А что, привязанность — клетка? Только если чуть-чуть. Н-да, интересно, однако. И мысль эта не отпускает его всю дорогу. Даже когда Дима, усевшись напротив, жуя Биг Мак и рассказывая что-то, щёлкает пальцами перед его носом. Вроде слушает, но не слышит. Даже чувствует, как соприкасаются под столом их колени. Но выводит из каких-то гипнотических размышлений только рука, вдруг сжавшая его собственную. — Ты себя нормально вообще чувствуешь? — спрашивает Дима. — Какой-то ты… Юлик вырывает — немного резче, чем хотелось — пальцы. Натягивает дежурную улыбку, кивает. — Просто устал, — говорит он. — Пойдём уже. Добираться обратно они решают на метро. До перехода идут молча. И в вагоне — мешанина из людей, запахов и слов — тоже. Стоят, прижатые толпой, нос к носу, почти чувствуя дыхание друг друга. Дима — взгляд у него стеклянный — не отрываясь смотрит в его лицо. Смущающе. И что он там высматривает? Ничего нового на его лице не появилось. Но он, кажется, что-то заприметив, наклоняется — близко, — говоря на ухо: — А ты как-то за бровями ухаживаешь? Дыхание щекочет кожу. Юлик ёжится, трётся щекой о его щёку, и, немного отстранившись, видит, что тот улыбается. Ну и придурок, думает Юлик. Но этот беззвучный смех подхватывает. До дома они идут практически ему незнакомыми тёмными дворами, но Дима, кажется, ориентируется здесь отлично. Он тянет его за собой, держит за руку. Не отпускает ни в какую. И чего это он? Понял, что расстроил своим заявлением? Жалко стало? Или ему хочется? — Мне кажется, мы к херам заблудились, — говорит Юлик, осматривая панельные девятиэтажки, квадратом замыкающие двор. — Там же нет выхода. — Да есть он там, — как-то неуверенно заявляет Дима. — Был ведь. Они обходят весь двор, но натыкаются только на балкончато-окончатые стены. Дима, хлопнув ладонью по лбу, вспоминает, что выход был всё-таки не здесь. — Ну ты и придурок, — вздыхает Юлик, свободной рукой шаря в карманах в поисках смартфона. — И надо было тебе переться другим путём. Дима, топчась около, прижимается к его плечу своим и берёт под руку, просовывая ладонь в карман. — Этим дорога подольше, — бросает он. Юлик, отвлекаясь от изучения карты, смотрит ему в глаза. — И? Дима достаёт пачку. Тащит, прикусив, шурша фольгой, сигарету. Вынимает зажигалку. — Ну, я, — мнётся он. — Я типа хотел тебя растрясти. Поговорить. Они медленно поворачивают назад. Юлик убирает телефон в карман, морщится от летящего ему в лицо дыма. Будто бы даже не вишнёво. Табачно-горько. Или это ему кажется? — Ты расстроился из-за меня, я заметил, — давит из себя Дима, подхватывает носком кроссовка снег. — А я просто хотел сказать, что не стоит оно того. Юлик таращится в промёрзлую землю. Слышит ещё: — С тобой классно. Ты классный. Добавляет смущённое: — И вот это… всякое, что было, оно тоже… Юлик резко останавливается. Вглядывается в его лицо. — Что? — интересуется он. Дима ползёт — ошалелым — взглядом по его лицу. Чёрт знает, где радужка и какого она вообще цвета. Кажется, зелёная. Или всё же бледно-голубая? Или какая-то орехово-зелёная? Или почти лесисто-зелёная? Или… — Оно тоже классное, — выдыхает Дима. — Но ты же знаешь, что… — Что тебе никто не нравится? — хмыкает Юлик. Дима затягивается. Выдыхает — сладко — через нос. — У всего бывают исключения, — говорит он чуть тише, чем раньше, и — резко — двигается вперёд, чуть ли не роняя замеревшего на месте Юлика. Он, напрягая скулы, смотрит только вперёд. Не говорит ничего. Чувствует, как Дима в кармане гладит его пальцы своими. И как от этого — напряжённо — в животе что-то скрючивается. Дойдя до своего двора, они, расцепившись, курят у Диминого подъезда. Смотрят в разные стороны, утрамбовывают снег. Горько. Воздух холодит кожу. — Ну, я… — начинает Юлик. — Ага, — произносит Дима. Глаза у него всё-таки больше зелёные. Зелёно-жёлтые. Но Юлик, как бы ни всматривался, всё равно не уверен. И не уверен, что стоит — но ноги сами — подходить ближе, и руки — крепко — класть на плечи, вцепляясь в ткань. Не уверен, что стоит спрашивать немного нервное: — Это я, что ли, исключение? — в губы. Дыхание у Димы частое. Сбитое. Взволнованное даже. — Не знаю, Юлик, — говорит он. Юлик впечатывается губами в его губы, скользит языком по сухой коже. А потом, прижимаясь, трётся о его щеку своей, слушает сопение. И думает: с ума сойти. Думает: какой же он непонятный. Думает: какой же сложный. Думает: как же — неимоверно — к нему тянет. — Давай на днях на Патриаршие, — шепчет Дима ему на ухо. — Я давно туда хотел, но… — А что там? — перебивает Юлик. — Ну, — улыбается. — Интересно просто. Булгаков же. «Мастер и Маргарита». А-а, думает Юлик. Булгаков. Ну, раз Булгаков, то конечно. Плевать, куда. Хоть на другой конец, лишь бы с… — Давай, — кивает он, с трудом отстраняясь. До дома, ему кажется, он бредёт чересчур медленно. В голове — месиво. Он старается не думать. Отец отвлекает его предложением посмотреть какой-то фильм, идущий по телевизору. Рассказывает об ужине, о Кате, об очередной — кажется, через пару дней? — командировке, расспрашивает что-то о Дане и Лизе, но Юлик отмахивается — «всё у них нормально, живы-здоровы, учатся прилежно» — стандартным набором слов. И он не помнит, сколько раз открывал ночью глаза. Но помнит, что всматривался в тёмную яму окна. Помнит, что снились — странные жёлто-зелёные птицы. И как он тщетно пытался поймать хотя бы одну. Наутро в голове это всё ещё очень ярко. И он, когда чистит зубы, думает: как это может быть клеткой? Неужели ему настолько плохо, когда он с ним. Но ведь не плохо — хорошо, сам же признался. А если хорошо, то разве это клетка? Н-да. К обеду голова от этих мыслей у него почти кипит. Он пьёт кофе, смотрит какое-то видео, даже получает сообщение от Юли с приглашением погулять. Раздумывает секунд двадцать, но отвечает лаконичное: «Не могу, дела». Ага, дела. Сидеть, пялиться в окно и забивать голову всякой херней про птиц и клетки. Он весь день — кто-то ему советовал — смотрит «Декстера». Замысел и реализация искренне доставляют. Поначалу. А после он опять срывается в извилистые дебри из птичьих перьев и арматуры. Дима боится привязываться, он это знает. Но ведь не только потому, что привязанность частично, но отнимает свободу. О, точно: та же лишает независимости. Неужели он так сильно боится быть от кого-то зависимым? Или, скорее, нуждаться в ком-то так сильно, что, если этого кого-то потерять, можно смело копать могилу? Боится, что будет как с Ксюшей? А может, думает, что сам является причиной всех зол? Это звучит почти адекватно, думает Юлик. Почти. Но стоит отпустить эту мысль — и в голове сплошная каша. Ночью, к счастью, ему ничего не снится. А просыпается он от бьющего в глаза белого солнца. Умывшись, одевшись и пройдя в кухню, он с удивлением обнаруживает, что отца дома нет. А женщина в трубке сообщает, что абонент находится вне зоны действия сети. Неужели он уехал? Кажется, завтра должен был. Или он настолько увлекся мыслями о Диме, что прослушал и услышал неверно? Н-да. Дима-Дима-Дима. Мно-ого Димы. И слишком мало. А если он ничего не придумает, то дальше — пустота. Без Димы. Без его пальцев и губ. Без его дыхания, от которого ползут мурашки по коже. Без его голоса и взгляда — яблочно-зелёного — изучающего его собственный. Он решает отвлечься. Интересуется у Юли, в силе ли ещё её предложение насчёт погулять, на что она, вставляя через каждое слово довольные смайлики, даёт утвердительный ответ. Пишет: «зови Лизавету и Даню», и «а то М заболела», и «вдвоём скучно же». Юлик с этим соглашается. Звонит Лизе и Дане и узнаёт, что последний обитает где-то у бабушки, а Лиза готова на что угодно, лишь бы не торчать весь день наедине с домашкой. Они решают встретиться в центре. — Привет! — улыбается ему — уже светлые волосы и тёмная помада — Юля. — Опять смена образа? — любопытствует он, приобнимая её за плечи. — Я о том же, — фыркает Лизка. — У неё шило, наверное, в том самом месте. — Я вообще-то слышу, — смеётся Юля. — Ну, как каникулы? Они шатаются по ярким улицам. Сбоку шумит дорога, над головой переливаются вывески магазинов. Юля рассказывает, что лично у неё всё отлично, гуляет себе каждый день, вечерами — у Эльдара дома, танцы, алкоголь, кальян — непременно клубничный — и разговоры. — Вы тоже как-нибудь подъезжайте, Эльдар же не против, — говорит она. — Вам-то он рад будет. Это он только Куликова с Волковым не переваривает. Юлик хмыкает. Надо же, Волков и Куликов. Он, кажется, даже успел забыть об их существовании. — А чего они ему-то сделали? — фыркает Лиза. — Айфон, кажись, разбили, — отвечает Юля. — Так что, ждать вас? — Почему нет, — пожимает плечами Юлик. — Как-нибудь заскочим. Лиза с ним соглашается. Юлька дарит им широченную улыбку. Вообще она ему нравится, странно, почему они раньше так часто не общались. Она интересная, смешная, говорит всегда не думая, но от того нравится только больше. К тому же, когда половина класса травила его — звучит отлично — за сексуальные предпочтения, Юлька даже внимания на это не обратила. Ей было плевать, общалась с ним, как прежде. И россказням Тушенцова совершенно точно не поверила. Когда они выходят, поужинав — «зажрались» — аж на полторы тысячи, из кафе, уже темно. Сверкают фонари. Ещё немного потоптавшись по округе, идут к метро. В полупустом вагоне Юля, доставая телефон, просит их улыбнуться. — О, не надо, — закатывает глаза Лиза и прячет лицо за ладонью. — Да камон, Лизавета, — смеётся Юля. — Моему инстаграму нужны новые красивые лица. Юлик, улыбаясь, приобнимает её за плечи и перехватывает руки. Юля быстро щёлкает камерой. — Другое дело, — говорит она довольно. После они прощаются, обещаясь, если что, списаться, и расходятся по домам. На следующий день, уже после обеда, отец шлёт смс-ки, в которых интересуется его делами, его времяпровождением и самочувствием. Юлик заверяет, что всё просто прекрасно и спрашивает у него о том же. В окна светит яркое солнце. Странное солнце. Зима и солнце, на его взгляд, вещи практически несовместимые. А вот когда ещё и снег валит — полный писец. И дождь с солнцем та ещё херня. Он об этом думает, когда вдруг трещит дверной звонок. — Я уж испугался, что ты не придёшь, — улыбается Юлик, закрывая за Димой дверь. — Где-то это я уже слышал, — отзывается он, сбрасывая пальто и кроссовки. — Ещё бы, — фыркает Юлик. — Твои слова. Они идут в кухню. Юлик наливает ему чашку чёрного с мятой и кусочком лимона чая, достаёт из ящика конфеты. — Как погода? — интересуется он. — Пиздец, — заявляет Дима. — Пока дошёл, отморозил себе всё, что есть. Юлик выгибает бровь. Ловит его взгляд своим. — И о чём ты, интересно, думаешь, — усмехается Дима. Губы тянутся в улыбке. Влажные и блестящие. А на нижней — шоколадная крошка. Слиз-а-ать бы. И почувствовать тёплую кожу под пальцами, обнять, прижаться, уткнуться — вдыхая крышесносное — в шею. А почему нет? Можно ведь. Ему ведь — можно. Точно же можно. И чего вообще колебаться, если Дима, поднимаясь со стула, произносит на выдохе: — Ну ты и.. — и приближается, резко вжимаясь грудью в грудь. Юлик вперяется поясницей в столешницу, задыхается, ведя ладонями по его спине, сминая ткань свитшота, чувствуя — шоколадно — его губы на своих, его язык на языке, его — боже, да — шумное дыхание. Под веками оранжево. Кислотно-цитрусово. И рыжина — он жмурится сильнее — алеет. Дима зарывается пальцами в его волосы, целует где придётся. И Юлик, отираясь о него всем телом, думает: да. Думает: господи-как-же-не-хватало. Думает: как-же-скуча-а-ах… — Ты… — тянет Дима, обнимая, прижимаясь, губами слепо ведя по его лицу. — Какой же ты… Юлик, пытаясь мысленно унять дрожь где-то в животе, тычется носом ему под ухо, прикусывает — едва-едва — мочку. Проводит языком по раковине. — Какой? — шепчет он, вжимаясь — болезненно — пальцами в его спину. — Ебануться можно, какой, — дышит Дима. Да-а, думает Юлик. Как же хорошо. Стоял бы так и стоял. Обнимал его — горячего, напряжённого, потрясающего, — целовал и просто чувствовал. Пальцами, губами и всем телом. Шептал бы, что он ему очень и даже больше, чем очень. Что он, кажется, даже, его… — Пойдём, уже, наверное, — выдыхает Дима. — А-а..? — произносит Юлик, разлепляя веки, вглядываясь — мутно — в светлые волоски на его шее. — Патриаршие. Булгаков, — медленно и с расстановкой. А-а, думает Юлик. Точно. Вот же чёрт. Добираются они сначала — под тусклым светом, под взглядами, под играющий рядом в наушниках джаз — на метро, а после идут пешком. Мутное солнце отражается от стекол слепящими вспышками. Здания вокруг — яркие. Почти изысканные. А Дима, осматриваясь, заявляет: — В Питере лучше. Юлик фыркает. — И пить — тоже? — спрашивает он. Дима улыбается. — Ещё бы. Когда они, минуя светофоры, пешеходки и шумную дорогу, доходят до Патриарших, Дима будто бы даже разочарованно вздыхает. А что он, интересно, ожидал увидеть? Здесь же только, сейчас замёрзший, пруд, окаймлённый деревьями, скамейки и вычурные здания вокруг. — Ну вообще летом здесь красивее, — говорит Юлик. — Утки, например, плавают. Дима фыркает. Двигается, насупившись, в сторону музыки. — Никакой мистики, — заключает он. — И людей целая тьма. Н-да, думает Юлик, людей и вправду много. Шныряют вокруг, пьют горячее из пластиковых стаканчиков, но основная масса, конечно, на пруду, вырисовывает лезвием коньков длинные странные полосы. И хохочет звонко-звонко. Что весёлого-то? Никогда не понимал. — Облом, конечно, но зря тащились, что ли, — говорит Дима. — Пошли кататься. Юлик, останавливаясь у — кто это? — памятника, мотает головой. — Вообще-то я не умею, — признаётся он. Дима закатывает глаза и хватает его за руку. Пальцы холодные. Крепкие. Поглаживающие — нежно — кожу. — Научишься, — отрезает он. Руки всё-таки приходится разжать, потому что впереди — чёртовы люди — куча заинтересованных взглядов. Они идут к прокату. Долго — даже слишком — выбирают подходящие Юлику коньки. Дима, взяв себе нужные с первого раза, носится туда-сюда, сам же после натягивает — «не жмёт? не болтается?» — их ему на ноги и крепко шнурует. Юлик, стараясь не улыбаться, ловит на себе чужие смешки. — На нас уже косятся, — сообщает он. — Похуй, пошли. — Если вывихнешь себе что-то, — Дима берёт его под руку и тянет со скамейки, — я не виноват. Юлик, пихнув его плечо своим, фыркает. Не без труда, но на лёд они выходят. Только Юлик и может, что стоять на месте, вцепившись в Димину руку. — Согни немного ноги, — советует он. — И постарайся оттолкнуться. А потом то на одну, то на другую. Юлик, конечно, пробует. Но поначалу ничего, кроме дёрганных попыток банально устоять на ногах, у него не получается. Дима, всё так же крепко держащий его руку, рядом. Улыбающийся и громко смеющийся, когда Юлик, словно неуклюжий жук, расставляет широко ноги и разъезжается в стороны. — Ладно тебе, иди, — бурчит он, когда почти без эксцессов удаётся проехать пару метров. — Не разобьюсь. Наверное. Сам же Дима катается легко и ловко. Расчерчивает лед на одному ему ясные фигуры. Расслабленный до ужаса. Глаза полуприкрыты, руки в карманах. Губы улыбаются. Если бы только не снующие вокруг люди, думает Юлик, он бы точно притянул его к себе. И крепко-крепко обнял. И даже, может быть, повалил на лёд. Целовал бы в холодные щёки, ловил губами смех, и прижимался, и чувствовал. Близко. А потом, как в какой-нибудь дешёвенькой мелодраме, перевернулся на спину, сжал его ладонь в своей и пялился в небо. На звёзды. Да-а, думает Юлик, ну и дичь. Сопливая дичь. Но ведь хочется. — У тебя даже получается, — говорит Дима, когда небо из белого делается тёмно-синим. — Давай руку. Юлик держит его пальцы своими. Фонари вокруг красят воздух в персиковый. Они катаются туда-сюда, ловят обрывки — «а ты покормил Мурку?» — разговоров, ловят взгляды, ловят снежных мошек, кружащих в воздухе. Юлик, раскинув руки, раскрыв лёгкие, дышит и щурится. Картинка перед глазами — калейдоскопом. Дима тянет его за руку. И после — резко — привлекает к себе. Лицом к лицу. Губы улыбаются. Пальцы вжимаются в бока. — Блядские люди, — выдыхает Юлик. — Я бы тебя прям здесь… И чуть отстраняется, смутившись. Н-да. И сказал же. Неужели сказал? Дима — нижняя прикушена, вдохи-выдохи частят, взгляд неясный — его опасения подтверждает. — Давай обратно, — предлагает он, разжимая пальцы. Юлик кивает. До метро они идут дворами. Многоэтажки защищают от ветра, что кстати: спина у Юлика мокрая. Ткань мерзко липнет к коже. Не хватало только какой-нибудь пневмонии или чего похуже. Они, будто подумав об одном и том же, ускоряют шаг. В вагоне тёплая толкучка, пальцы, держащиеся за поручень, отогреваются, касаются полуслучайно Диминых. Он рядом. Вглядывается в — «не прислоняться» — тёмное стекло. Юлик жмётся щекой к его плечу, прикрывает глаза. К нему-то прислоняться можно только так. Видеть в отражении — чуть плывущую — улыбку. Чувствовать боком его бок. И после, до дома, они так и идут, будто прилипнув. Холодно, думает Юлик, вот и идут. Как тогда, в первую их прогулку. Они же уже тогда плечом к плечу. Тянутся друг к другу, как мотыльки на свет. Н-да-а. Многовато, думает Юлик, дичи лезет в голову. Притом сопливой дичи. И откуда только? Площадка лежит под чуть ли не метровым слоем снега. Дима, отойдя, буравит взглядом землю, чуть пританцовывает на месте, чтобы не задубеть. И что теперь? Разойтись? Просто взять и отпустить? Пожелать доброй ночи и уйти? Так просто? Не хочется совсем. Хочется побыть с ним подольше. Его катастрофически мало. Его не хватает. Его хочется ещё и ещё. — К тебе или ко мне? — интересуется Дима. Юлик ловит его взгляд своим. Сердце, кажется, норовит проломить рёбра. — Давай ко мне, — улыбается он. Дима улыбается, вновь прижимаясь к его плечу, в ответ. — А пиво-то у тебя есть? Пиво у Юлика есть. Стоит с Нового года, хорошее, вкусное. Он об этом Диме так и говорит. Они быстро поднимаются по лестнице, Дима в красках описывает, как он, когда учился кататься на коньках, отбил себе всю задницу и даже больше. Юлик открывает дверь. — Это мне ещё повезло, что я ничего не сломал? — любопытствует он, снимая кроссовки и куртку. — Да ты бы даже при огромном желании не смог, — хмыкает Дима, скользя носками в сторону кухни. — Я бы тебе не дал. Юлик проскальзывает в ванную, включает воду и ополаскивает лицо. Ты мне, вообще-то, думает он, уже дал. Фыркает, проведя мокрой ладонью по шее. Н-да. Остроумно, ничего не скажешь. — А пиво у тебя где? — кричит Дима из кухни. Юлик стягивает свитер, подносит к носу и, поморщившись, закидывает в машинку, находит на одной из полок чистую футболку и надевает, когда дверь приоткрывается и в комнату заглядывает Дима. — Так где пиво? — интересуется он. — В холодильнике, — отвечает Юлик, беря в руки расчёску. — Класс, — заключает Дима и, вместо того, чтобы уйти, протискивается внутрь. Садится на бортик ванны, оглядывая стены. — Прихорашиваешься? Юлик фыркает, укладывая волосы набок. — Ага, — улыбкой в отражение. — Всё для тебя. Взгляд у Димы будто бы уже пьяный. Губа — задумался? нервничает? — прикушена. Он порывисто встаёт, вжимается, выбивая из лёгких воздух, грудью в его лопатки. — Тебе не нужно, — ладони, скользя, замирают на плечах. — Ты и так… Он не договаривает. Целует — мурашно — в затылок. У Юлика, кажется, даже подгибаются колени. — Я тебе.. нравлюсь? — шепчет он, прижимаясь спиной теснее, смотря — нечётко, пятнами — в отражение. Дима только проводит языком по позвонкам и ладонями перебирается на живот, обхватывая и притискивая ближе. Инте..ресно, думает Юлик, чувствуя, как его мокрые губы прихватывают мочку, мо-ожно… ли считать это утрев.. утверь… утвердительным ответо-о-о… — Бли-ин, — выдыхает он, отираясь джинсами о джинсы. — Как же тебя хочется. Дима утыкается носом ему в плечо и жмётся ближе. Взгляд в зеркале — с поволокой. Руки слегка дрожат. — Пиво само себя не выпьет, — сипит он. Юлик сглатывает. Таращится на его — он точно улыбается — отражение. Выпутываясь из объятий, упирается ладонями в раковину. Старается дышать ровнее. Внутренности чуть трясёт. — Ну ты и придурок, — говорит он. Дима, опять оказавшийся рядом, глухо смеётся. Пальцы — чуть дрожаще — гладят лопатки. Ну и чего он? Хочет же, а колеблется. Неужели боится? Или всё-таки не очень-то и хочет? Да чтоб… — Нравишься, — дышит Дима на ухо. По коже бегут мурашки. Мышцы живота сладко сводит судорогой. Юлик жмурится. Слышит, как Дима выходит из ванной. Как, шурша носками по паркету, двигается в кухню, открывает холодильник и звенит бутылками. Он трёт холодной водой лицо и думает: ну и ну. Думает: нравлюсь-нравлюсь-нравлюсь. Думает: нравлюсь Диме. Дима, проходя мимо с бутылками в руках, ему улыбается. Юлик думает: Дима-Дима-Дима. Чуть позже они всё-таки сидят на полу, пьют пиво. Комнату заливает бледно-синий свет с экрана телевизора. Смотрят какой-то артхаус, хотя Юлик, пусть и вяло, но настаивал на триллере. Дима глотает из бутылки, смешно причмокивая, упирается щекой в его плечо и говорит, что триллеры — никакой не кинематограф. Юлик, щурясь на расходящуюся пятнами — крепкое какое-то пиво — картинку, усмехается: — Ты-то откуда знаешь? Какая разница, думает он сразу же. Спорить лень. Он всё равно совершенно точно не смог бы сконцентрироваться ни на этом, ни каком-то другом фильме. — Я вообще не вдупляю, что происходит, — добавляет он. — Выглядит нормально, конечно, но суть… — Не пытайся понять, — советует Дима. — Просто отключи думалку и прочувствуй. Н-да. Отличный, конечно, совет. Попробуй тут отключить хоть что-нибудь, когда он трётся щекой о его плечо. Когда скользит пальцами по бедру, чуть сжимая. Когда сидит почти впритык такой горячий, такой пьяный-пьяный, такой потрясающий-фантастический-с-ума-сводящий. Отключить голову получается только после четвёртой бутылки. Фильм оказывается бессмысленным и беспощадным, к концу абсолютно все умирают, и Юлик кривится, говорит, что это полнейшая дичь и ересь, но Дима не согласен. Дима вдруг подрывается, скачет по комнате — семь бутылок это вам не шутки, — шатаясь, жестикулируя, пытаясь донести высокий глубокий смысл. Юлик кивает-кивает, смотрит ему — водянисто — в глаза. Глотает холодное, мягкое. Приятное. Слышит, как взволнованно бьётся сердце. — Это типа взгляд на историю? — переспрашивает Юлик, задирая голову. — Что в итоге всё равно все умрут, и нет смысла жить? Он жмурится. Темнота под веками белеет. — Ты меня нихрена не слушал, — упрекает Дима, плюхается обратно, щекочет макушкой плечо. — Я говорил, что бессмысленно пытаться изменить конец. Потому что это невозможно. Все смертны — вот и всё. Юлик вертит шеей, утыкается носом в Димины волосы. Дышит — дымно-вишнёво, — жмурится-жмурится. Темнота краснеет, расходится бликами и пятнами. — Ну тогда нет здесь никакого глубокого высокого смысла, — выдыхает он. — И фильм оказывается выебонистой… хуйнёй. Дима поднимает голову. Взгляд — мутный. На губах усмешка. — Окей, — соглашается он. — Твоя взяла. Его совсем немного кружит. Димины пальцы, прошуршав по ковру, ложатся на его бедро. Опять. Ярко. Мутно. Тяжело. И как-то ещё. Юлик, смотря в его — плывущие — глаза, говорит тихое: — Поцелуй меня. Пальцы оказываются на щеке. Гладят нежно кожу. Скользят на шею. — Зачем, Юлик? Юлик поджимает губы. Прикрывает, дрожа ресницами, глаза. Свет струится змеисто. Ленточно. — Ты ведь хочешь. Он втягивает какой-то тяжёлый воздух. — Хочу, — соглашается Дима, пальцы сжимают шею. — Но лучше не надо. И так всё слишком… Юлик, скривившись, стряхивает его руку. Смотрит — взгляд точно испуганный — в глаза. Потолок над ними, кажется, кружится. Боится. И чего, интересно, боится. Окончательно привязаться? Забыться? Влюбиться? Было бы, думает, чего. Думает: не так это страшно. Думает: только если совсем чуть-чуть… Он, вздохнув, распрямляясь, перебирается на Димины колени, наваливается, прижимаясь, обнимая — удушающе — крепко. Трётся носом о его нос. Льнёт мягко губами к губам. — Не бойся, — дышит он, ловит его совершенно пьяный взгляд. — Всё ведь нормально. Всё ведь… Дима чмокает его в подбородок. И скользит ладонями под футболку, и по бокам, ведя вверх, перебираясь на спину, на лопатки, и меж, и под, и — господи-господи-господи — ниже, на поясницу, заставляя прогнуться, выгнуться, прижаться, чтобы выдохнуть в самое ухо кружащее голову: — Какой же ты… Да-а-а, думает Юлик, толкаясь языком в его рот. Какой же ты. Невероятный. Шумно дышащий, выстанывающий что-то неразборчивое, подставляющий — вгрызться бы — шею, и щеки, и губы, и ярко, и пятнами, и вспышками, и всполохами, и… — У тебя.. — выдыхает со стоном Дима, гладит пальцами — щекоча — копчик и ниже. — У.. тебя.. есть? Юлик, отвлекаясь от его шеи, смотрит — неясно, слепяще — в глаза. Тычется губами в подбородок и выдыхает хриплое: — В комнате. Пальцы проскальзывают под бельё, гладят кожу, вжимаются, надавливая, в ягодицы. — Блин, — вздыхает Дима. Юлик, проведя языком по губам, обнимает его за шею. Слушает свистящее дыхание. — Надо встать, — говорит он наконец. Дима кивает. Пол, кажется, тоже кружится. Или это кружит его. И гудит внутри. И дрожит. Резкими толчками о грудную клетку. Бьётся, разливается. Пламенем. И когда Дима, вставая, хватает его за пояс, целует — мокро и крепко, — прижимает то к стенам, то к дверям, то — ярко — впечатывая поясницей в выключатели, в шкафы, во всё подряд, путаясь пальцами в складках тканей, под рёбрами — отрывисто, жарко, галопно — стучит. В комнату они врываются — раскрасневшиеся, взмокшие, взъерошенные — чуть ли не выбивая дверь. Юлик, толкая Диму на кровать, наваливаясь сверху, давится воздухом, стукается зубами, лижется языком о язык. Дрожащими руками расстёгивает джинсы. — В нижнем ящике, — выдыхает он в его губы. И сам же усиленно мешает ему дотянуться, чмокает в шею, в челюсть, трётся о бедро, стягивает кофту и скользит пальцами по выступающим рёбрам, по напряжённому животу, думает: восхитительный, думает: необыкновенный, думает: мой-мой-мой. — Юлик… — сорванно, хрипло, где-то над головой, будто далеко, но ведь не далеко, совсем близко. — Бля-а-адь.. Колени дрожат, он чувствует. Шуршит обёртка. И Дима, путаясь в руках, опрокидывает его на спину, вжимает лопатками в матрас, нависает, выгибаясь дугой. Пальцы стягивают футболку, губы — касаются ключиц, прижимаются, и язык лижет, и нежит, и ниже, чтобы — дрожью — пройтись до подвздошной кости, расстегнуть джинсы, потянуть вместе с бельём вниз, отбросить куда-то в сторону. — Ну давай же, — нетерпеливо ёрзает Юлик, пальцами — трясутся, чтоб их — раздевая его полностью, догола, жалко, думает он, нельзя до подноготной, ещё дальше, ещё глубже, чтобы прочувствовать целиком и полностью, чтобы, вывернув кожу, ухватиться за рёбра и вжать в себя. Дима, втягивая с шумом воздух, прижимается кожей к коже. Оголённо. Остро. Шероховато. — Ты ведь.. — дышит он, спускаясь ниже, раздвигая ладонью ноги, ведя по бедру, и вовнутрь, пройдясь — током — по напряжённому, упругому, нежному. — Ты ведь уже.. да? Юлик, закусив губу, мотает — всё плывет — головой. Чувствует, как Дима, дробью выпустив воздух, подхватывает его под коленями, сгибает и разводит в стороны. Ярко дышащий. Вспотевший. Облизывающий — обстоятельно — пальцы. Проскальзывающий — холодными и влажными — меж ягодиц. А воздух точно раскалённый. И не хватает. Мало. Душно. Будто бы даже дымно. Дымно-вишнёво. Горько-сладко. Пальцы скользят по коже, вжимаются, и — жаром — оказываются внутри. Мягко, и медленно, и двигаясь-двигаясь-двигаясь. Пока Димины губы целуют, пока скользят, прикусывая, по кадыку, до подбородка, и в губы, чтобы ловить надрывное дыхание, ловить тихие стоны, шептать: — Так хорошо..? С ума сойти, думает Юлик, как хорошо. И, скребя покрывало, выстанывает ему в рот: — Хочу.. — срываясь, когда пальцы проскальзывают глубже, — тебя в себе. Дима сбито дышит. Юлик тянет дрожащую руку, зарывается в волосы. Ярко. Нервно. Жарко. Чуть — внутри горит — болезненно. Пальцы ещё немного растягивают мышцы. И — скользко — гладят кожу. — Дима-а, — дышит Юлик, запрокидывая голову, ловя — шумно — звук шуршащей упаковки. Дима хватается за его бёдра, пальцами — чуть липкими — в кожу, притискивает ближе, и, двинувшись, вжимается — постепенно — в промежность. Юлик, накрыв его пальцы своими, жмурится. На веках цветут звёзды. Мажутся, перемешиваясь, в комки. Алеют. Катятся — от уха к уху — звоном. — Норм..льно? — стонет в ухо прижимающийся Дима. Чуть покачивает бёдрами. — Бл..я. Какой же.. ты.. Юлик цепляется за его плечи, закатывая глаза, открывает, глотнув горячий воздух, рот. Тесно. Жарко. Узко. Близко-близко-близко. Дима толкается, лижет шею. Шумный, громкий, стонущий и дви-и-игающийся. Медленно-нежно-тягуче и резче, и быстрее, и глубже, и жарче. И — кожей о кожу — ближе. — Ди-и-ма-ах... — срывается Юлик, прогибаясь, хватаясь за кожу, скользя — разводами — по его лицу, по чуть дрожащим рукам, и ниже, на — как-нужно-дышать — вжимающиеся в него бёдра. — Иди сюда.. Дима трётся грудью о грудь, губами о губы, и ладонью скользит по животу, ниже, и гладит, и трёт, и сжимает. И внутри — жарко. Полно. Много-много-много. И внутри — Дима. Толкающийся рывками, бурно, ярко, глубоко. Доводящий до дрожи, до хрипов, до стонов, до — болезненно — молний на веках. Янтарных. Рдеющих. Он дышит-дышит. Шумный. Вжимается и — внутри горячо. И полно-полно-полно. И Дима. Дима. Дима. — Какой же.. Он тянется к губам. Сла-адко. Не-ежно. — Ты просто… И темнота расходится цветными сгустками. Плывёт. — Я в тебя, кажется, — дышит он, прижимаясь, ещё внутри, ещё горячий, ещё-о… — Того. Юлик разлепляет веки. Дима — глаза чёрные, губа прикушена, дыхание частит — рядом. — Того? — выдыхает он хрипло, приподнимаясь на локтях. — Резинка, что ли, порвалась.. Дима сводит брови. А после, уткнувшись носом в его шею, как-то нервно смеётся. — Да я не про то. Юлик дрожит. Дышит — терпкое, солоноватое, дымно-вишнёвое — его волосами. Поглаживает чуть влажные плечи. Сжимает коленями бёдра. Сердце стучит, толкается под кожей. Горячее и сумасшедшее. Беснующееся. И он думает: Дима-Дима-Дима. Думает: невозможный. Думает: рядом, обнимающийся, и внутри всё ещё, будто спаянный, привинченный, пришитый. Им только дышать. И чувствовать. И, думает Юлик, любить.