Неправильный

Веки с утра разлепляются с трудом. За окном ещё, вспарывая чёрный воздух, горят фонари. Юлик, поморщившись, садится. Мышцы на ногах слегка ноют. Это от вчерашних попыток закосить под фигуриста, что ли? Н-да. Опустившись пятками на пол и чуть потоптавшись на месте, он ощущает, что ноет не только в ногах. Поясницу и ниже чуть тянет. Он оглядывает — скомканное покрывало, растянувшиеся по полу джинсы с трусами, выпотрошенная пачка презервативов — комнату. И где, интересно, виновник сего недоразумения. Чего вообще соскочил в такую рань. Неужели всё-таки струсил? Сбежал? Испугался? Юлик, выйдя из комнаты, выдыхает почти с облегчением: в ванной шумит вода. Воздух чуть холодит голую кожу. Надо было, наверное, одеться, думает он. Пройдя в сторону кухни, замечает, что дверь в ванную приоткрыта. Только зачем, додумывает следом, если опять придётся раздеваться. Он, протиснув голову внутрь, морщится от ударившего в лицо горячего воздуха. Приложившись виском к косяку, вылавливает за шторкой в туманно-молочном воздухе Димину спину. Тот стоит, чуть задрав голову, намыливает шею и ниже. Капли барабанят по лицу. Текут, оглаживая, по лопаткам, и по позвоночнику, и по пояснице, и… — И долго ты будешь пялиться? Юлик вздрагивает. Ловит его — сонный и нежный — взгляд. — Вчера не разглядел как следует, — фыркает он. Дима закусывает губу. Смывает пену. Красивый. Красивый-красивый-красивый. С совсем немного выступающими рёбрами, с острыми локтями и коленями. Вьющимися под кожей венами. С бледной кож… — Блядь, ну иди ты уже сюда! — вздыхает Дима и тянет руку. Юлик шагает внутрь, хватается — немного дрожащей — ладонью за его мокрую, и прижимается, и чувствует — влажно и скользко — его кожу своей. А по волосам течёт-течёт. Горячая, громкая, мешающаяся, выключить бы, а то лезет в рот, и в глаза, и не даёт целовать, и дышать, и… — Ди-има-а… — жаркое ему в шею. Чтобы почувствовать, как руки, держась за бёдра, вжимают спиной в кафель, как мнут бока, как гладят-гладят. И вода льётся куда-то мимо. Но он — брызгами — видит, как Дима прижимается, уже напряжённый, и обхватывает сразу оба, и двигается, и вжимается, и отирается, и целуется. И всё — вспышками. Белым шумом. Зарницей на трепещущих веках. После он ловит его тяжёлое дыхание, трётся носом о нос. — С добрым утром, — улыбается, прижимаясь губами к губам. Дима фыркает. И, чмокнув Юлика в скулу, вновь плещется под душем. Юлик, чуть не поскальзываясь, выползает из ванны, обтирает тело полотенцем и, вытащив для Димы чистую футболку, выходит в коридор. Воздух кажется холодным. Чертовски нужным. Ведь под кожей всё ещё жарко. И сердце бухается туда-сюда. Раскатно. Он, быстро натянув трусы и футболку, проходит в кухню, щёлкает выключателем и достаёт пачку макарон. Ставит, налив из бутылки, на огонь кастрюлю с водой. Смотрит в окно на едва-едва светлеющий горизонт. В голове, кажется, даже шумит от мыслей. Или это от осознания всего произошедшего? Невозможно же. Может, всё-таки снится. Ну и пусть снится. Главное — подольше. А если не снится, то он точно свихнётся. Ведь нельзя такое чувствовать. Нельзя так чувствовать. Нельзя к нему. Юлик думает, что понимает Диму. Понимает его страхи. Понимает, что быть привязанным — быть уязвимым. Быть слабым. Нуждаться. Катастрофически. Невыносимо. Но раз люди могут, то почему они — нет? Чем они хуже? Н-да. Проще спросить, чем они не хуже. Получается всё у нормальных и дружащих с головой. У правильных. А они совершенно точно неправильные. Абсолютно. Только он готов без раздумий отдать свою «правильность» за то, что есть сейчас. За Диму. За потрясающего. За крышесносного. За… — Кашеварим? Юлик трясёт головой. Оборачивается, напарываясь взглядом на — чуть вьющиеся волосы, слабая улыбка, стиснутое в руках полотенце — Диму. — Макароним, — отзывается он. Дима шлёпает босыми ступнями по паркету обратно и возвращается уже в джинсах, уже немного обсохший, уже когда кипят в кастрюле макароны. Он плюхается на табуретку. — Ты чего так рано встал? — интересуется Юлик, доставая из холодильника помидоры. — Да я и не спал, — говорит Дима, выразительно зевая. — Мысли. Целый улей. Юлик двигается к столу, режет на весу помидоры, выкладывает на тарелку. — И о чём думал? Дима подпирает кулаком щеку. Смотрит пристально. Губы разъезжаются в улыбке. — Что у тебя забавное выражение лица, когда ты кончаешь. Юлик, поперхнувшись воздухом, чуть не отсекает себе ножом палец. Чувствует, как горят уши. Таращится на — смеющегося, довольного, привлекающего вдруг к себе — Диму. — Да я шучу, — фыркает он, прижимаясь подбородком к животу, смотря снизу вверх. — У тебя лицо такое, что поехать можно. Юлик, дыша немного нервно, зарывается пальцами в ещё чуть влажные волосы. — И не только лицо, — добавляет он. Руки, проскользнув под футболку, гладят кожу. — Ну ты и придурок, — заключает Юлик. Чуть позже они всё-таки завтракают. Небо за окнами светлеет, а в стекла бьётся мелкий колючий снег. Дима, чуть ли не за секунды опустошив тарелку, просит добавки. — Вкусно, — объявляет он. Юлик накладывает ему ещё. — Я бы вышел за тебя замуж, — в спину. Воздух опять застревает где-то в горле. Юлик ставит на стол тарелку. Дима, выпуская прерывчато носом воздух, скалится. — Ты когда успел нажраться? — любопытствует Юлик. Дима, изгваздав кетчупом футболку и стол, щурит глаза. Жуёт-жуёт. Невинно пожимает плечами. — Пока ты спал, — сообщает он, — я решил убраться в гостиной. А мы не допили. Ну там было буквально полбутылки, я чисто горло промочить. Неплохо, думает Юлик, промочил горло. Сидит себе довольный, улыбается так, что чуть щёки не рвёт. И даже глаза, кажется, чуть-чуть косят. Или это он уже сам придумал? Или Дима всегда так смотрит? Или это даже не из-за пива? Всё-таки полбутыл… — Мне кажется, тебе нужно идти в кулинары, — выдаёт Дима, облизав тарелку. — Зашибенно. Пойду футболку постираю. И, держась за стену, встаёт и выходит из кухни. Чуть насвистывая. Прищёлкивая пальцами. «Ебануться», — думает Юлик, улыбаясь. Он сгребает в кучу тарелки, грохает в раковину, заваривает чай и достаёт с полки конфеты. Пока водит губкой по гладкой эмалированной поверхности, думает: Дима. Дима-Дима-Дима. Рядом. Улыбающийся. Подвижный. Дима, которому он нравится. Который считает его красивым. Которому нравится его стряпня. — Ты специально, что ли, щеголяешь в одних трусах, — шёпотом на ухо. Дима, от которого бегут мурашки. От которого аритмично бьётся сердце. От которого… — Какой же ты… …всё плывё-о-от. Юлик глотает воздух. На ощупь перекрывает воду, чувствует, как Дима прижимается к нему сзади, как ладонью ведёт вниз, забираясь под футболку, по рёбрам, по — болезненно — вздымающейся грудной клетке. — Ну ты и, — выдыхает Юлик, улыбаясь, прижимаясь. — Ненасытный. Он без футболки, но в джинсах. И, кажется, уже напряжённый. Горячий. Отирающийся — жарко — пахом о его задницу. Ещё какой напряжённый. Просто с ума со-о-ох… — Ты.. — стонет Дима ему в ухо, целует в шею, чмоками двигается до затылка и — мурашки множатся — лижет кожу. Выдыхает прерывистое: — Хочешь? Юлик, выворачивая шею, ловя его губы своими, заводя ладонь назад и притискивая за поясницу ближе, выдыхает что-то неясное. А что, думает он, не видно, что ли. Дима улыбается. Юлик, развернувшись, наконец-то прижимается губами к губам, языком ведёт по подбородку. И шея у него — просто невозможная шея — горько-сладкая. И можно вжаться, провести ладонью по неровной гортани, обхватить за затылок, надавить и… Це-ло-вать. Слюняво и мокро. И глубоко. И невероятно. И ярко. Чувственно. Пока руки — невозможные руки — подхватывают, усаживают на столешницу, стягивают футболку, гладят-гладят-гладят. Пока руки лезут в задний карман джинсов и достают, шурша, презерватив. — Предусмотрительный, блин, — смеётся Юлик, ведя пальцами по его животу. — Только нахера ты их не снял… Он только и успевает, что вжикнуть на ширинке замком, когда Дима резко прижимается, когда со звоном, с грохотом, с бренчанием отметает — солонку-перечницу-кружки-конфеты — мешающееся куда-то в сторону, когда, надавив ладонью, заставляет согнуться, съехать вниз, упереться затылком в стену, весьма ощутимо стукнуться локтями и… — Ди-и-има, — выдохнуть, пока пальцы — невозможные пальцы — стаскивают с него трусы, проходятся по бедру, и гладят, и трогают, и нежат, и скользят выше, и… — Ди-и… — подавиться, когда Дима — невозможный Дима — наклоняется, и целует смазанно в рёбра, и чмокает в бедро, и лижет — слепяще — нежную кожу, и дышит, и пальцы — горячие-горячие — внутри, тянут, кружат, и дви-дви-дви-и-игаются. — Ка..кой... — мычит Дима, ведёт языком, и пальцами, и языком, и па-а… — же.. И перед глазами блики. Болезненно тянет шею, поясницу, ноги, но какая разница, не имеет значения, плевать, если можно — расплывчато — видеть, как он — наконец-то, боже — стягивает одежду, как раскатывает по коже латекс, как ярко дышит, как тянется, чтобы поцеловать, горячий, шумный, красивый, вжимающийся, и — неожиданно — резкий. Юлик охает, чувствуя его внутри. Вжимается пальцами в края столешницы, хватает — кипящий — воздух, жмурится до расплывающихся на веках клякс. И в животе — спазмически — сжимается. Клокочет. Дрожит. И от прикосновений — невозмо-о-ожных, — и от толчков, и от пальцев, и от губ, и от голоса, хрипящего: «Какой же…», и… Свихнуться, думает Юлик, можно. Он трётся коленями о его бёдра, задевает лодыжками спину, гладит кожу, вылавливает — пестряще-ярко — перекатывающиеся под кожей мышцы, острые лопатки, закушенную губу, и — чёрный-чёрный — взгляд. И свет темнеет. И кожа, кажется, рвётся. И сердце, если открыть глаза, будет лежать на его груди — трепещущее, судорожное, тахикардичное. И Дима будет сжимать его пальцами, и вертеть, и смотреть, и удивляться. И держать. Не отдавать обратно. Только не отдавать. Только не отдавать. А потом, вскрыв рёбра, отдаст своё, и прижмётся, и ближе, и ярко, и ярко-красно, ярко-жёлто, и ярко-бело, и… Дима вжимается и — протя-а-ажно — стонет. Руки обхватывают, прижимают к себе, и губы — слепо — ведут по лицу. Находят и целуют. И он стонет ещё. И ещё. И темнота — болезненно — белеет. Дима дышит ему в губы. Проводит лениво языком, чмокает в краешек рта. Трётся носом о щёку. — Ты опять в меня «того»? — улыбается Юлик, скользя чуть дрожащими пальцами по колющемуся затылку. — Я в тебя, кажется, — начинает он серьёзно, — по самые не балуй. Сердце стучит отрывисто. Пальцы дрожат-дрожат-дрожат. И неприятно пусто, когда Дима отстраняется. Совсем не так. Будто бы даже неестественно. Неправильно. После они опять — вместе — влезают под душ, смеются, льют воду, и брызги летят, и запотевает зеркало, и Дима прижимается, и целуется, и обнимается. Крепко-крепко. И отстраниться, чтобы банально помыться, удаётся не с первого раза. И не со второго. И даже не с третьего. И как я его, думает Юлик, когда Дима — в очередной раз — принимается вылизывать его шею, отпущу куда-то. И зачем его куда-то отпускать. И зачем вообще расставаться, если можно быть вместе. Постоянно. Каждую секунду. И зачем отпускать, если без него уже — никак? После они, всё-таки помывшись, устраиваются с чаем на диване. Комнату заливает белый свет. Дима, жуя третью по счёту конфету, смотрит в экран телевизора: там идёт, кажется, третья часть «Гарри Поттера». — Ты ведь, — нерешительно начинает Юлик, обводя пальцем края кружки. — Ты ведь останешься? И после, когда Дима отвлекается, когда переводит на него — неясный — взгляд, добавляет: — Теперь же останешься? Он, отставив на подлокотник кружку и вытерев рукой губы, неуверенно пожимает плечами. Юлик отводит взгляд. Скулы напрягаются. — Зачем тебе вообще нужно уезжать? — спрашивает он вполголоса. Почему-то громче не получается. Никак. В горле сухо. Шершаво. — Юлик, слушай. Дима придвигается ближе. Кладёт — горячие — пальцы ему на шею. Оглаживает кожу. А другой рукой скользит по бедру. — Меня могут в любой момент упаковать и увезти, — говорит он. — Потому что фактически я преступник. Юлик вскидывает брови. Таращится — поджатые губы, тяжёлый взгляд — в его лицо. — Если совсем коротко, — выдыхает шумно, — то я попался года два назад. Но у меня был во всём этом деле знакомый, удалось отмазаться, дать определённым людям на лапу. В общем, я отделался подпиской о невыезде. Пальцы нервно скребутся о джинсовую ткань. — Но благополучно уехал, да? — заканчивает за него Юлик. Дима кивает и, мазнув — чересчур нежно — губами по его щеке, встаёт. Потрошит пачку сигарет, лежащую на подоконнике, приоткрывает балконную дверь. Лязгает зажигалкой. — Но ведь можно же что-то придумать, — говорит Юлик, обхватывая рукой прижатое к груди колено. — Может, документы сменить? Вообще всё сменить? Дима, выдохнув в потолок — табачно-вишнёвый — дым, выгибает бровь. — Ты в курсе, что это называется соучастием в преступлении? — фыркает он. Юлик закатывает глаза. — Да похрен мне, как это называется. Он порывисто встаёт, шагает к Диме, выхватывает — чуть нервно — из его пальцев сигарету. Дышит — горло жжёт — часто-часто. Горько. — Мы что-нибудь придумаем, — выдыхает он наконец. — Окей? Дима, чуть наклонив голову набок, прикусив эту чёртову нижнюю, взглядом — совершенно одурелым — скользя по его лицу, кивает. — Окей, — хрипит он. И вжимается, не давая дышать, грудью в грудь. Плевать, думает Юлик. Какая разница. Всё будет нормально. Всё будет просто прекрасно. Всё будет чудесно. И они — будут. Очень даже будут. Ведь привязанные. Прикрученные друг к другу. Если не рядом — физически больно. И хочется бесконечно быть ближе. Настолько хочется, что к концу дня у них кончаются презервативы. Н-да. Следующим утром Дима, сдвинув брови, пьёт кофе и что-то долго и тщательно гуглит с его ноутбука. Совершенно голый. Закинувший ногу на ногу. Задумчивый. И не стесняется же. Вообще нисколько. Даже жадный взгляд Юлика, скользящий от костлявых пальцев ног до выбритого затылка, не смущает. Доверяет, значит? Полностью? Безоговорочно? И тело, и душу? Чёрт. Юлик только и может, что думать: мой. Думать: весь-абсолютно-целиком-и-полностью. Думать: Ди-и-има. — Кажись, нашёл, — подаёт он голос спустя какое-то время. — Ребята прикинулись папоротниками. И, усмехнувшись, говорит: — В буквальном смысле. Косят под цветочный магазин. И, что-то начеркав на листке бумаги, хлопает крышкой ноутбука. Встаёт и плюхается на кровать рядом, прижимаясь бедром к его вытянутой вдоль руке. — Может, подвинешься? — интересуется он. Юлик, проведя ладонью по ямкам на его пояснице, перекатывается на бок. — Думаешь, прокатит? — спрашивает он, чувствуя, как Дима — невыносимо — близко. Как прижимается животом к его животу. Как его пальцы, зарываясь в волосы, лохматят и оттягивают. Приятно. Мурашками. — Надеюсь, — выдыхает он. — Только это всё денег стоит. У меня, конечно, есть заначка, но… — Не парься, — улыбается Юлик, поцеловав его в скулу. — Наскребём. Дима уходит в это дело с головой. Целыми днями носится по Москве, ездит туда-сюда, что-то решает и почти не появляется дома. Дома. У Юлика дома. Нет ведь у них никакого дома. А он бы хотел, чтобы был? Чтобы только для них двоих. Чтобы не мешали чёртовы люди. Чтобы не думать, когда приедет отец. Чтобы не переживать из-за внезапно явившейся хозяйки. Чтобы… да-а. Точно бы хотел. Пусть это даже в голове выглядит каким-то совершенно поспешным и безумным, но он бы хотел. Юлик — под рёбрами противно скребётся — волнуется, но решает, что Дима в этом понимает лучше. Опыт, чёрт бы его побрал, есть. И мозги работают, как надо. Наверняка же разберётся, что да как. Точно разберётся. А сам он звонит отцу, узнаёт, что тот приедет — к счастью — только к концу месяца, что у него всё отлично, что Катя звонит ему каждый день и щебечет разные милости. Юлик даже улыбается. Может, не так это плохо? Может, даже хорошо? Отец, кажется, счастлив. И почему он в своей голове зовёт его отцом? Папа ведь. Папа. Он не строгий суровый отец, он мягкий и понимающий папа. Н-да. Сопливая, но приятная дичь. Даже правильная. — Вроде они не кидалы, — заявляет как-то ввалившийся кубарем в квартиру, взметающий в воздух полы пальто Дима. — И не мусор. Может, даже получится. Но долго это всё. И поездить придётся. Юлик, наблюдая за тем, как он расстёгивает пальто и одновременно глотает из-под крана воду, улыбается. — И ладно, — говорит он. — Ты опять сейчас куда-то? Дима, вытерев рукавом губы, кивает. — Я типа заскочил поесть, — сообщает он, сбрасывая на табуретку пальто. — Соскучился по твоей готовке. А потом, приблизившись, взглянув — сумасшедше — в глаза, добавляет: — И по тебе. В животе теплеет. И мурашки. Мура-а-ашки. Невозможные мурашки. И не хватает воздуха, когда он прижимается, вжимает в стену, лижет языком язык, и дёсны, и губы, и… — Ди-и-има, — прерывисто в его рот. Как же скучал, думает Юлик. Как же не хватало. Как же без него не так. Как же хочется его в себе, и внутри, и чтобы пальцы, горячие настолько, что плавится кожа, гладили его везде-везде, и губы на губах, и дыхание — частое-шумное-потрясающее — расходилось по телу дрожью, и сердце чувствовать сердцем, и жмуриться, и… — Я же.. — давится Дима, когда Юлик скользит пальцами к ширинке, гладит припухшую ткань. — Я же… опоздаю. И вжикает молния, и жарко, и губы проходятся по щеке, по лбу, пальцы зарываются в волосы, а Юлик держит его за бёдра и, развернувшись, впечатывает спиной в стену. Охнувшего. Ошалело — радужка тонет в зрачке — смотрящего. Громко дышащего. — Не опоздаешь, — обещает Юлик, опускаясь на колени. — Я тебя мигом… Дима, усмехаясь, пропускает сквозь пальцы его волосы. — Так уверен в своих способностях? Юлик смотрит снизу вверх. Приспускает, оглаживая бёдра, джинсы. Проводит языком по нежной коже. — Бля-адь, — вырывается у Димы со стоном. — Ты просто… И Юлик гладит, забираясь под свитшот, его живот, и поясницу, и обхватывает губами, и прикрывает, дрожа ресницами, глаза. Проходится по всей длине, открывает рот шире, и солоновато, и пряно, и влажно, и Дима громко дышит, зарывается рукой в волосы, и стонет, и — боже, да — ещё громче, как же, думает Юлик, он стонет, от одного звука можно поехать. Поехать и не выехать. Он чмокает, лижет языком, прихватывает кожу. И в животе пульсирует, толкается, дрожит. Пальцы гладят чуть выступающие на бёдрах кости, и по боку, и на ягодицы. И Дима неуверенно толкается, и выгибается, и — неотрывно — смотрит, закусывает — невозможную — губу. Невероятный. Яркий. Сипящий что-то неразборчивое. И — скоро — жмурящийся. Дрожащий коленями. Чуть съезжающий по стене. Удерживаемый только — тоже дрожащими — руками. Челюсть, кажется, немного ноет. А на языке — густое и терпкое. — Выплюнь, — дышит Дима, гладя рукой его волосы. Юлик, облизнув губы, прижимается щекой к его бедру, смотрит в глаза. — Поздно, — улыбается он. Дима с шумом втягивает воздух. — Какой же ты… И после он всё-таки, несмотря на «ты же опоздаешь», и «да я сам», и «тебе поесть нужно-о-ох…», усаживает Юлика к себе на колени, водит руками по бёдрам, и целует шею, и шепчет какие-то нежные пошлости или пошлые нежности в самое ухо, пока — очень скоро — он не вздрагивает, шумно дыша и расслабляясь в его руках. — Я бы тоже вышел за тебя замуж, — говорит Юлик. — Супружеский долг ты исполняешь отменно. Дима на это только смеётся, прижимаясь ближе. Вечером следующего дня ему звонит Лиза. — Слушай, — говорит она. — Юля опять приглашала к Эльдару на хату. Не хочешь? Юлик, поразмыслив над этим несколько секунд, отвечает: — А давай, — улыбаясь, покусывая губу. — Даня с нами? — Ага, — соглашается явно приободрившаяся Лиза. — Я затрахалась с этой домашкой. Ещё и в школу послезавтра. Хочется нажраться. О, думает Юлик, школа. Домашка. Точно. Он, кажется, совсем выпал из реальности. А попробуй не выпасть, когда вокруг крутится кто-то такой восхитительный. Кто-то такой невозможный. Кто-то, как Ди-и… — Короче, го встретимся у школы, — говорит Лиза. — Эльдар где-то рядом живёт. Уточню у Юли. — Ага, — соглашается Юлик. — Давай. И зачем Эльдар. И зачем его квартира, и алкоголь, и шумная компания. Зачем, когда есть Дима? Но сегодня Димы опять нет. И Юлик, натянув свитер и джинсы, почти рад перспективе провести вечер веселясь, а не наедине с собственными мыслями, начинающимися и заканчивающимися Димой. На улице уже темно. Сыпет мелкий и колкий снег, кусает щёки. Когда он — холодная улица, гудящий вагон, громкие люди, пара переходов — добирается до школы, Даня и Лиза уже ждут. Прижимаются друг к другу, топчутся туда-сюда. Дымят «Синим Винстоном». — Йоу, — бросает Лиза подошедшему к ним Юлику. — Выглядишь отлично. — Реально, — кивает Даня. — Чё такой довольный? Юлик, нахмурив брови, неуверенно улыбаясь, пытается понять, шутят они или нет. — Ёбыря нашёл себе? — продолжает Лиза уже откровенно издеваясь. — Кстати, давно хотел спросить, — подхватывает Даня. — Ты снизу или сверху? — Да снизу, по нему же видно, — цокает языком Лиза. — Ой, бля-а-а, — тянет Юлик, закатывая глаза. Они громко хохочут. А в следующую секунду прижимаются к нему, обнимая. И чего это они? Соскучились, что ли? Или нажрались раньше положенного? — Вы накурились? — решает поинтересоваться Юлик уже после, когда они петляют между новостроек. — Не, — мотает головой Даня. — Это мы пока тебя ждали придумали. — А то задолбал так медленно идти, — добавляет Лиза. — На улице не май месяц. — Так, значит, выгляжу я по-прежнему херово? — усмехается Юлик. Лиза и Даня, синхронно хмыкнув, заявляют, перебивая друг друга: — Вообще-то и вправду норм. — Почти как живой человек. И, скаля зубы: — Реально, что ли, ёбыря нашёл? Юлик фыркает. — Ага, — кивает, улыбаясь. — Просто фантастического. И ведь почти не врёт. Только никакой он не «ёбырь». Но фантастический — точно. Эльдар живёт в одном из двадцатиэтажных рыже-песочных блоков новостроек, на пятнадцатом. Даня предлагает им испытать собственные силы и пойти вверх пешком. — Дурак, что ли, — косится Лиза. — Сам и иди, — смеётся Юлик. В итоге они едут на лифте, трезвонят в дверь и встречают не хозяина квартиры, а довольную-предовольную Юлю. — Какие люди! — улыбается она, целуя каждого в щёку, прежде чем пропустить внутрь. — Как раз вовремя. Юра приехал буквально минут десять назад. — Ну да, без Юры не то, — ухмыляется Даня, пытаясь найти на вешалке свободный крючок. — Кто такой Юра? — выгибает бровь Юлик. — Тот, кто отвечает за выпивку, — поясняет Юля, улыбаясь — невообразимо — красными губами. — Причём аж с седьмого класса, — добавляет вдруг появившийся в проходе с набором пластиковых стаканчиков в руке Эльдар. — Привет, ребят. Даня и Юлик жмут Эльдару руки, перебрасываются парой дежурных фраз и проходят в просторную гостиную. Воздух сладко-клубничный. Дымный. В полутьме, на большом кожаном диване, компания: Юлик выхватывает из знакомых ему лиц только Милену и, кажется, того самого Юру. В углу о чём-то оживлённо спорят, как узнал Юлик позже, Даня и Миша, у телевизора, на журнальном столике раскуривают тот самый дымно-клубничный кальян Илья, Ира, и, кажется, Руслан. — Ну что, — чуть позже говорит разливающий по стаканчикам водку Эльдар. — Давайте за знакомство. — Ваще вы все отличные ребята, — подхватывает уже приложившийся к стакану Даня. — Прям отличные. — Женёк супер, — заявляет Миша. — Люблю людей, шарящих в кино. — Лизка ещё как шарит, — говорит многозначительно Юлик. — Она тебе понравится. — Ништяк, — довольно тянет Миша. Они, глухо чокнувшись, пьют. Горло и внутренности жжёт. Юлик плескает в стакан апельсиновый сок. Из колонок на полстены — сколько, интересно, они стоят — льётся какое-то техно. Девушки перескакивают на вино, парни хлебают водку, разговаривают о недавних премьерах. Юлик, откинувшись на спинку дивана, глупо улыбается. Думает, что нужно будет потом рассказать обо всём Диме. Рассказать о дурацких — особенно про двух геев в бассейне, — но смешных анекдотах Эльдара, о том, как Илья прижимался к Ире, как она неубедительно пыталась его от себя отпихнуть, как Лизка злобно на него щурилась, выслушивая очередное Мишино мнение о каком-то зарубежном кино. Да-а, думает Юлик, выпивая ещё. Дима бы, наверное, улыбнулся. И посмеялся. А потом можно было бы поймать его смех, и обнять за шею, и поцеловать в эту самую шею, и вылизать эту совершенно невозможную-восхитительную-горько-сладкую шею. — А давайте поиграем во что-нибудь! — вскидывается внезапно Юля. Н-да-а, думает Юлик, да я же чёртов фетишист. — Во что? — хохочет Кашин. — В покер на раздевание? Или, думает Юлик, самый настоящий извращенец? — Ну не-ет, — кривится Милена. — Ни за что. Наверное, всё-таки не извращенец. Хотя с Димой хочется сделать всякое. Хочется сделать многое. Хочется такого, что даже стыдно. Но… — Юлик, ты с нами? — интересуется Женя. Он кивает. Только… что он с ними. Кажется, они собрались играть в какую-то игру. Но в какую? Неполным — Даня, Миша, Руслан, Илья и Ира отказываются — составом они идут в кухню. Выдвинув на середину комнаты стол, ставят в центр две бутылки водки. — А во что мы играем? — шепчет он Лизе на ухо. Та, улыбаясь, пьяная-пьяная, отвечает: — В «Я никогда не…». О, думает Юлик, ну хоть не в покер на раздевание. — Короче, — говорит Эльдар, пока все усаживаются за стол. — Правила же знаем? — Не, — мотает головой Юра. — Только давай максимально просто. Юлик садится между улыбающейся Юлей и каким-то скептично настроенным Женей. — Просто говоришь «я никогда не…» что-то там, а те, кто это делал, пьют, — поясняет Эльдар. — Пиздец весело, — отзывается Даня. — Это ты сейчас так говоришь, — скалится Милена. Даня, как самый высокий и длиннорукий, выбирается «разливателем водки». Начать решают с Юли. — Итак, — говорит она, — начнём с малого: я никогда не пила одеколон. За столом нерушимая гробовая тишина. Только спустя пару секунд под смех и летящее со всех сторон «кто бы сомневался» и «что он вообще не пил?» Юра берётся за стаканчик. Юлик, улыбаясь, пялится на расходящийся радужными кольцами свет на потолке. Продолжает Милена, заявляя: — А я никогда не занималась сексом. В этот раз, совершенно по-идиотски ухмыляясь, выпивают все. — Бли-и-ин, — разочарованно стонет она под галдёж остальных. — Как так-то? — Да это всё херня, — говорит Лиза. — Ваще не парься. Не такая уж, думает Юлик, и херня. Очень даже не херня. Абсолютно точно не херня. Он ведь, думает Юлик, такой невозможный. И такой горячий. И нежный, и чуткий, и резкий, и с ним хочется ещё, хочется ближе, хочется по-разному… — Ну-у, — тянет Эльдар. Надо будет, думает Юлик, попробовать сверх… — Я никогда не сосался с лучшим другом, — выдаёт он, улыбаясь. Юлик возвращается в реальность. Стол немного кружится. Он, кинув взгляд на Даню, подносит стакан ко рту. Даня делает то же самое. — Э-э-э-э, — произносит Лиза, таращась. — Чего я не знаю? — Долгая история, — отмахивается Даня, смеясь. — Очень долгая, — соглашается Юлик. Он оглядывает окружающих. Думает, что обязательно наткнётся на брезгливый взгляд, но ребята только смеются. Хорошо. Адекватные, значит. Нормальные. Или поцелуй из любопытства это не то же самое, что… — Я никогда не селфилась голой, — говорит Лиза. Под восторженный мужской гомон, чуть закатывая глаза, выпивают Юля, Милена и — внезапно — Эльдар. — Бля, — давится смехом Даня. — Боюсь спросить… — Чисто по приколу, — пожимает плечами он. — Ага-а-а, — щурится Юля. А ведь у Димы даже нет телефона. И страницы Вконтакте наверняка тоже. Н-да. И почему он об этом думает. Если б он сидел в социалках, было бы для кого делать голые селфи? — Я никогда не занимался виртом, — сообщает Даня. Ребята улюлюкают. Лиза и Эльдар, прежде чем опрокинуть в себя стаканы, говорят поочерёдно: — Отношения на расстоянии — херня. — Ага. Юлик, откидываясь на спинку стула, смеётся. Его, кажется, мутит. Совсем немного. Но до унитаза, наверное, не дойдёт. Точно не дойдёт. — Я никогда не совал… — начинает Юра, и все, кажется, приготавливаются закатывать глаза. — Пальцев в розетку. Даня, уже порядком окосевший, пьёт ещё. — Да любопытно было, — говорит он. — Но они туда не влезли. Ребята смеются. Кажется, что очень громко. Почти оглушающе. И свет выжигает глаза. Плывёт бензиновой радугой. — Я никогда не влюблялся, — признаётся Женя. Юля, Эльдар, Лизка и Даня, грустно вздохнув, выпивают. — Да вы пиздите, — говорит Юля после. — Все хоть раз да любили. — Я вообще людей не люблю, — заявляет Милена. — Коты круче. — Я люблю пиво, — улыбается Юра. — Я люблю сериалы, — говорит Женя. Ребята, думает Юлик, опрокидывая в себя стакан, я люблю Диму. Они открывают вторую бутылку. Хохочут, кажется, даже без повода. И Юля, толкнув его плечо своим, напоминает: — Твоя очередь, Юльчек. Юлик, не придумав ничего лучше, говорит: — Я никогда не был в борделе. Одинокая рука Юры, сжимающая стакан, снова тянется ко рту. — И вряд ли будешь, — бросает ему, смеясь, Лиза. — Так ведь вроде есть мужские бордели, — сообщает Эльдар. — Но я не проверял. — А Юрчик-то как туда попал! — вскидывается Даня. — Может, не как клиент? — смеётся звонко-звонко Юля. Юлик, жмурясь, тоже смеётся. И мутить, кажется, прекращает. Но потолок — белыми спиралями — кружится. И пальцы не чувствуют. Н-да. Они ещё пытаются играть, но, кажется, совершенно плюют на правила и пьют просто так. Юлик выходит покурить. И во рту — горечь. Не сладко. И не вишнёво. А хочется. Не хватает. Прижаться бы к нему сейчас, задышать его кожей, почувствовать воздух. Ведь без него, кажется, он даже не чувствуется. И дышится с трудом. Или это он просто надрался? Даня и Лиза уходят раньше всех, ссылаясь на какие-то утренние дела, и Юлик, стоя с ними на лестничной площадке, слушает разговор. — Блин, — говорит Лиза, таращась в экран телефона. — Эва написала, что приедет в Москву на весенние с классом. — Ого, — улыбается Даня, хлопая её по плечу. — Вирт останется только приятным воспоминанием. — Ей же даже нет шестнадцати, — косится Юлик. — Лизу посадят. — Любви все возрасты покорны, забыл? — парирует Даня. — Скажи это товарищу следователю, — фыркает Юлик. Они, обнявшись, прощаются. Юлик ещё сидит, пыхает кальяном, слушает какую-то историю про украденный кошелёк, обсуждает с Мишей «Пятый элемент», танцует после с Юлей, параллельно споря, с чем лучше пить вино, чем следует укладывать волосы, и каким-то образом оказываются в кухне, опять пьют водку, Юля ему рассказывает: — Я вот недавно рассталась с парнем, — длинные тёмно-синие ногти прихватывают с тарелки корнишон. — Потому что он козёл. Юлик, фыркнув, тянется за сигаретой. За Юлиной. За тем самым «Ричмондом». — Можно? — интересуется он. Юля кивает. И продолжает: — По-твоему, нормально, что человек тебя ни во что не ставит? — спрашивает она. — Вот он был таким. Думает, можно пропасть на неделю, а потом сунуть под нос конфеты с цветами — и всё. Я простила. Раздвину перед ним ноги. Ага, щас. Юлик затягивается. Да-а, думает он, хорошо. Но всё равно даже близко не то. Только отдалённо может сравниться с… — Мудак, — кивает он. — Правильно сделала, что рассталась. Юля, улыбнувшись, выхватывает из его рук сигарету. — А у тебя как? — спрашивает она. На сигарете теперь след от её помады. Интересно, а как он будет выглядеть с красными губами. Совсем паршиво? Или даже симпатично? Н-да-а. — Ты про что? Юля, цокнув, качает головой. — Парень у тебя есть? — Ну, — мычит Юлик, щурясь на люстру. — Вроде как да. Он же, наверное, парень? Или они не вместе? Просто секс без обязательств? Как вообще вот это всё между ними называется? — Вроде как? — выгибает бровь Юля. А не засунуть ли, думает Юлик, эти мысли в жопу. Какая разница, как это называется. Это просто есть. И оно взаимное. И даже больше, чем взаимное. — Да, есть, — говорит Юлик. — Самый лучший парень на земле. Юлька, хохотнув, довольно улыбается. — Круто тебе, — заключает она. Ещё немного покрутившись с Юлей по гостиной, он решает идти домой. Эльдар хочет вызвать ему такси, но Юлик, отмахиваясь тем, что нужно пройтись и — а вдруг Дима дома? — протрезветь, всячески отказывается. Он жмёт всем руки, слушает какие-то напутствия, и, кинув что-то об отличном вечере, уходит. Под ногами шуршит-скрипит снег. Воздух жалит холодом лёгкие. Отлично. Дышать просто отлично. И пока водка гоняет кровь по венам — не холодно. То, что нужно. Он, огибая ряд многоэтажек, парковку и несколько магазинов, решает двигаться через школу. Надо, думает он, попросить у Лизы списать домашку. Ему же точно будет не до этого. И вообще не до учёбы. Теперь он, кажется, понимает, почему учителя так не любят влюблённых парочек, обжимающихся в коридорах. «В голове сплошной разврат, а не учёба», — вспоминает он слова классной, брошенные в сторону, кажется, Олега и Дашки. Н-да. Вот уж точно. Какая разница, какой график у функции икс в квадрате, если есть Дима. Зачем изучать пищевое поведение богомола, если можно изучить — основательно — его шею. Н-да-а. Кажется, он всё-таки немного фетишист. Школьный стадион освещён парой тройкой фонарей. Ярко. Он двигается по расчищенному полю, смотрит — всё ещё чуть кружится — в землю, слышит отдалённо чей-то смех. И, кажется, звон бутылок. Дальше, через поле, у перекладин он замечает компанию. Компания, кажется — культурное времяпровождение, ничего не скажешь, — пьёт пиво. Юлик, подходя ближе, всматривается в — адидасовские рюкзаки, треники, болоньевые куртки и натянутые аж до самого носа шапки — фигуры. «Блядь», — думает Юлик. И, прежде чем решает плавно развернуться и ускорить шаг, слышит: — Бля, да это же Онешко! — орёт чуть хрипловато Волков. — Слыш, стопэ! Юлик останавливается. Сжимает руки в кулаки. Скулы напрягаются.