Терминатор, Одуванчик, Морковка и счастливый несчастный случай

Проснулся Марк, что характерно, как и в прошлое утро — не сам, до рассвета и от того, что между ягодиц трётся напряжённый ствол, а альфа плотно прижимается к спине и влажно дышит в затылок. Справедливо опасаясь очередного петтинг-пати, Романов схватил Терминатора за обнимающую руку и требовательно выпятил попку. Полусонный мозг о проблемах ещё не помнил, но не налюбившееся впрок истосковавшееся по ласке тело было целиком и полностью «за» близкий контакт первой степени. Омега не смог бы вспомнить, сколько времени Володя нежно и плавно толкался в него, подводя к оргазму, но повторно заснул Марк опять на узле — это факт. Утром пришлось собираться впопыхах, потому что у подполковника было совещание, а он, как между делом узнал омега, является замом ректора академии и опоздать не имеет права. Но при этом Зубарев непременно хотел сам отвезти Марка на работу. Неловкости и стеснения по поводу просыпания в одной кровати не возникло — не до того было. Зато был спешный совместный завтрак, двадцать минут на сборы и жадные поцелуи в машине у выставочного зала на прощание. Около девяти утра Романов своим ключом открыл дверь галереи. Железные жалюзи уже были подняты, сигнализация снята — значит, Виталик, как и обещал, пришёл пораньше, чтобы помочь с переселением. Из подсобки послышался шорох и тихое бурчание, что-то упало и загремело. Марк понадеялся, что это не одна из картин в тяжёлой раме из запасников фонда. Виталий вышел на шум у входной двери — хмурый и какой-то дёрганый. — Если бы ты сказал, что тут свалка образовалась, я бы не подписался на это дело! — вместо приветствия проворчал он. — Я всё с верхних полок поснимал и частично вытер от пыли. Дальше сам, а мне на занятия пора, — и труженик, выразительно чихнув, принялся отряхиваться. Марку сделалось неловко — он же не просил о помощи, Виталик сам предложил. А теперь дурное настроение отыгрывает на других. У омеги на душе цвели незабудки, в животе порхали бабочки, а в разнеженной за ночь дырочке сладко саднила и пульсировала память о крупном вкусном члене с узлом. Он благостно распрощался с хмурым бетой и принялся за текущие дела, которых сегодня намечался вагон и тележка. Впрочем, как всегда перед очередной плановой выставкой. Суматошный четверг начался со съёма прошлой временной экспозиции, проведения её по документам и вывоза картин самим автором. Почти сразу привезли работы «юбиляра». Художник, его муж и наёмные грузчики под бдительным оком Марка выгружали полотна в массивных рамах, а затем «всем миром» под комментарии Николаича развешивали. Романов любил предвыставочные дни за деятельную суету и непередаваемое ощущение, когда пустые оштукатуренные стены заполняются полотнами, и можно выстраивать свет, перебирать, что и с чем скомпоновать, куда лучше повесить. Рассматривая картины вблизи и издалека, он в уме прокручивал слова будущей речи на открытии. Он должен будет не только как директор зала, но и как искусствовед провести экскурс по творчеству художника, подчеркнуть сильные стороны, умолчать о слабых. Особенно в такую выставку, как грядущая, когда работы откровенно хороши, а душа поёт, подогреваемая внутренним атомным реактором влюблённости. Из-за подготовительной суеты обед пришлось отодвинуть, а с позвонившим Володей поговорить быстро — уж очень много ушей вокруг. Но и пары минут хватило, чтобы солнце внутри взорвалось сверхновой. Совсем уж неожиданным на фоне душевного благоденствия стал визит секретаря Игорька, когда отобедавшие и разморенные Марк и Владлен Николаевич осматривали развешенные работы. Молодой омега с покрасневшими глазами и решимостью во взоре горящем попросил Марка на пару слов наедине. Николаичу хоть и было любопытно, но закрытая дверь кабинета не дала ему шанса поучаствовать в беседе. Романов присел за стол, а Игорь на место посетителя. Но сел так неуверенно, как будто готов подскочить в любой момент. «Лишь бы не кинулся!» — понадеялся искусствовед-оптимист. Выглядел секретарь как человек крайне взволнованный и нервный. У такого запросто и молоток в кармане найдётся. — Где Олег? — требовательно спросил посетитель. — Кто? — не понял Романов. — Иртемьев, говорю, где? — сжал кулачки Игорь. — А я почём знаю? Его сегодня не было. — Неправда, он сказал, что поедет в галерею! — настаивал незваный гость. — Игорь, что случилось? — Марку с одной стороны, хотелось отбрить нахала, но с другой — он же видел, что что-то происходит, не зря на этом совсем молоденьком двадцатилетнем мальчике лица нет. — Ничего не случилось! Иртемьева ищу! Романов встал, плеснул воды из бутылки в высокий стакан и подал нервному посетителю. Игорь принял, пальцы его заметно дрожали. Стиснув тонкое стекло, всхлипнул жалобно: — Я его люблю-ю-ю… — Ну и люби на здоровье, — не понял, в чём проблема, Марк. — А вы же, а он… он на вас смотрит всё время и говорит о вас часто! — секретарь пустил чистосердечную слезу. — Ну и пусть смотрит! Я-то тут причём?! Меня Иртемьев никаким боком, кроме как по работе, не интересует. — Правда? — секретарь прищурился с сомнением: а ну как его альфосокровище хотят присвоить? — Правда. У меня вообще-то альфа есть, — сказал, и сам насладился звучанием. Пусть по-омежьи глупо, но так приятно. — Это хорошо, — всхлипнул Игорёк и тут же добавил: — Я беременный. Марк, не глядя, плюхнулся обратно в кресло. Внеплановый разговор по душам, в сущности, с чужим человеком выбивал из колеи. — От Олега беременный, — пояснил Игорь, проливая горючие слёзы. — Я его люблю, понимаете, по-настоящему люблю! Чувствую — он мой альфа. А он говорит, что я молодой, глупый ещё, только от папки оторвался и в город большой приехал. Не верит мне. А он у меня первый и единственный, теперь ребёнок будет. Не знаю, как Олегу сказать… Марк колебался: поздравлять или сочувствовать Игорю? Это ж надо в двадцать с небольшим запасть на такого как Иртемьев. Мало того, что двадцать пять лет разницы, так Олег блядун ещё тот, омег меняет как перчатки. Вот и мальчику голову задурил. Романов заварил успокоительного чая. Не переставая уверять, что в Иртемьеве как в альфе не заинтересован и поможет чем сможет Игорю, который твёрдо решил рожать вне зависимости от того, признает Олег ребёнка своим или нет. В ответ совсем расклеившийся от сочувствия и возможности выговориться омежка, шмыгая носом, попросил прощения за звонки. Это он звонил и молчал — проверял, не у Марка ли Иртемьев. Романов, хлопая глазами, встал, снова присел в кресло. Совесть не позволила в данный момент допытываться у продолжающего разводить сырость гостя, когда он ему звонил и куда. Только на работу, или ночные звонки тоже его стараниями? А видение в кладовке? А «тень» из подъезда? Как-то не ощущался щуплый и нежный мальчик способным на такие злые розыгрыши, даже в борьбе за альфу. Вопросов было больше, чем ответов, но мучить ими взбудораженного беременного парня Марку совесть не позволила. Оставил всё на потом, главное — завтра открытие провести на уровне. Вечер тоже выдался суетным. Вова по установившейся уже традиции отвёз Марка домой, зацеловал на пороге и… оставил. Потому что у него была встреча с давним боевым товарищем. Терминатор обещал вернуться до полуночи, аки Золушок с бала, попахивая коньяком. И если Одуванчик будет столь любезен и пустит на порог, то предела радости у наверняка немного выпившего боевого подполковника не будет. Романов не совсем понимал, для чего возлюбленный сосед отпрашивается у него и даже будто извиняется за вынужденный одинокий вечер, но сердце пело от внимания. Марк милостиво заверил, что примет альфу практически в любом виде, лишь бы тёплый был. К тому же до ужаса хотелось посмотреть на Терминатора, тяпнувшего машинной смазки — ведь как известно, что у трезвого на уме, то у пьяного… Да и свободный вечер был необходим: переделать мелкие дела, прибраться, почистить пёрышки перед завтрашним мероприятием, приготовить вкусненького. А это особенно приятно, если есть для кого. Морковка урчал довольным трактором, когда его перекладывали с места на место, вытирая пыль и перестилая постельное бельё — участие в вечерней уборке принимал активно моральное. Марк умилялся и прокручивал мысленно, как он расскажет Володе про Игорька, который, дурашка, звонил с проверками. Лифт и случай в подъезде… Наверное, это стечение обстоятельств — сесть в неисправный лифт и столкнуться в темноте подъезда с мелким воришкой, наверняка тоже перепугавшимся. А насчёт «повесившегося уборщика» Романов уже почти себя убедил, что у него случилось временное помутнение разума на фоне почти нервного срыва. У Зубра тем временем состоялась встреча с Лисом. Мини-зоопарк сошёлся в уютном подвальном баре. Товарищ предупредил, что пить они будут всенепременно и на машине ехать не стоит. После медвежьих объятий и нескольких рюмок за встречу и былое ОБЭПовец Лис, а в миру Лисовский Илья Давидович, выложил тонкую папку с информацией на подозреваемого секретаря и подробненько расспросил, что тревожит большую любовь его товарища. — Да, брат, некрасивая картинка получается… — Лис-Илья, солидный дядька со вторым подбородком и насмешливой рыжей щетиной, барабанил пальцами по столу. — Прямо-таки чувствую: хернёй пахнет! — Конечно, с твоим-то опытом, — необидно съязвил Зубарев. — Умник! — разлил по стопкам Лис, прикидывая ход действий. Распили уже больше полбутылки беленькой, но разве их разберёт за просто так, да под закуску? — Приставлю я к твоему мальчику двух своих мальчиков. Только если ты их спалишь… Ой, ладно! Когда спалишь! Не убивай сразу, разберись сначала, от кого они. Своему не говори, а то дёргаться будет. Парни у меня тренированные, чиновников на взятках ловят, что им за художником, пардон, искусствоведом проследить?! Про Игорька почитай, вряд ли при делах он, малахольный. Так ещё и беременный — пока незнамо от кого. Не от тебя часом? — Да иди ты! Я его в глаза не видел! Только от Пушка слышал, — открестился хмельной Владимир, плотно подсевший на Одуванчика. — Пушо-о-ок, — протянул Лисовский. — Он у тебя кот, что ли? — и тут же вскинул ладони на тяжёлый взгляд напротив. — Молчу-молчу! На свадьбу-то позовёшь? А, товарищ подполковник? — Дожить бы до той свадьбы… — Не из таких передряг выбирались, а тут, на гражданке, и подавно! Что с альфами любовь делает… Не кисни! — Вот не надо из меня омежку трепетного изображать, — шутливо показал клыки Зубарев. — Выявим, накажем, тогда и о свадьбе разговор будет, если меня не пошлют, конечно. — О, великий армейский бог! — Лисовский дурашливо приложил крупные ладони к раскрасневшимся от выпивки щекам. — Товарищ подполковник, вы ещё предложение не изволили сделать объекту сердца своего?! А часики-то тикают! — Дурак! — буркнул Владимир, махнув ещё стопарь и занюхав душистым бородинским. — Он, знаешь, какой! Помять страшно. Вот сейчас с делами скорбными разберусь и пойду сдаваться. — Так зацепил? — посерьёзнел ОБЭПовец. — Угу. Разрывная. В сердце. — Эх, какого холостяка теряем! — совсем не сочувственно чокнулся Лис, опрокинул в себя и, глянув на часы, беспокойно заёрзал. — Уже почти одиннадцать, меня муж убьёт! — и на насмешливый взгляд сообщил: — Да! Тоже разрывная, и тоже в сердце, а не куда пониже! Спиногрыз старший уже школу заканчивает, а мне пить можно только по выходным и праздникам. Что ты хочешь, брат — дисциплина! Он у меня маленький, но грозный: полтора метра гнева, если накосячу. Вот бери своего Кота, пардон, Пушка, и приезжай в гости — посмотришь, как живут угнетённые силовики, безвинно страдая под пятой захватчика. Может, и замужничать одумаешься. Хотя нет, друг, глупости говорю — это надо попробовать. Вот где вечный бой и адреналина полные штаны! Спереди, дурачина! С новоявленным семейным психологом Владимир прощался добрых полчаса — всё заново языками цеплялись. Зубр сокрушался, что обещал Одуванчику пахнуть коньяком, а от него водярой разит, и норовил съесть пачку Дирола за раз. Лис предлагал облить омеголюбимым мартини для аромату, звал в гости, путался в Пушках-Одуванчиках-Марках, вопрошая, сколько у товарища пассий, и успокаивался на заверения, что одна-единственная. Обычный пьяный трёп прервали такси, развёзшие друзей в разные стороны. Одного — с повинной к мужу, а второй ещё сам не знал, пустят его на порог или оставят спать на коврике вместе с не виноватым, но солидарным Морковкой. Владимира, пахнущего как ментоловый океан, пустили, и не на коврик в прихожей, а дальше — в ванную и к себе в кровать. Зубарев, чтобы не спалиться, дышал в сторону — ему казалось, делал он это незаметно, но пыхтел, как стадо ёжиков. Марк то старался не рассмеяться, то хихикал от тёплой щекотки. Выпивший Терминатор не напоминал железного киборга, а скорее ошалевшего после пасеки медведя, но нежного и плюшево-мягкого, норовящего погладить лапой без когтей, и не с пошлыми намерениями, а так — удостовериться, что вот оно, его сокровище, не исчезло никуда, рядом лежит. Так и уснул, прижав к себе Марка, как плюшевого зайку. Разговоры остались на утро, которое из-за Морковки и «случайно» упавшего на кухне карниза с занавесками случилось ранним. За завтраком Владимир сообщил, что по досье Игорь чист и прегрешений, кроме не сданных вовремя анализов, не имеет. А Марк на это поведал недостающую информацию про будущего альфу-отца и про то, что секретарь просил прощения за звонки. Так что глупости всё, ни в какую полицию идти не надо! С секретарём Романов сам поговорит, когда эмоции у беременного стихнут. Подобным легкомыслием оставалось только восхищаться, раз критиковать и пугать нельзя. А следовательно — бдить, защищать, предупреждать возможное, но так, чтобы Одуванчик не запаниковал и желательно вообще не заметил. Разойдясь по работам, оба окунулись в суету дня, но шестичасового официального открытия выставки ждали с волнением. Владимир собирался явиться не только потому, что его пригласил Марк, но чтобы рассмотреть возможного противника или противников вблизи и полюбоваться любимым Одуваном в его естественной среде обитания. Не пасующий перед трудностями тёртый вояка волновался, как студент перед первым свиданием, но виду не показывал, всё в себе хранил. Марк же то и дело покрывался трепетным румянцем предвкушения, оттого что Володя будет этим вечером рядом, и всё сегодня пройдёт как обычно, да и не так одновременно. Несмотря на опасения, день шёл согласно графику — закуски доставили вовремя, официанты для сервировки фуршетных столов пришли даже немного раньше, костюм из химчистки курьер ни разу не помял. Пока приглашённые малым коллективом музыканты филармонии настраивали инструменты, Романов, уже облачённый в стильный костюм-тройку, прошмыгнул в соседний дом на укладку своего рыжего безобразия, в которое любил зарываться носом Вова, вынюхивая там что-то приятное для себя. Без пятнадцати шесть, когда гости понемногу начали наполнять зал, юбиляр громко общался с учениками, а его муж то и дело принимал подношения и комплименты, появился самый главный для директора посетитель выставочного зала. У Марка, вероятно, было глупое лицо, но он себя не контролировал. Володя прибыл не в военной форме, как ожидал Романов (со службы же!), а в строгом тёмно-сером костюме, делающем его мощную фигуру более изящной, а весь образ с посеребрёнными висками и рублеными чертами лица — интригующим и до ужаса напоминающим чикагского мафиози. Альфа преподнёс букет мужу юбиляра и пожал руку при знакомстве виновнику торжества. В ответ на не озвученный в глазах присутствующих вопрос второй букет вручил смущённому Марку. Причём неопознанный бомондом субъект провёл операцию так, что ни у кого не осталось сомнений — именно он имеет право ручки целовать холодному в отношении всех остальных Романову, который в данный момент и холодным-то не выглядел — чистый огонь. Зубр понимал, что Марк как хозяин заведения не может уделить ему много времени, поэтому после ненавязчивого представления некоторым из присутствующих пустился в свободное плавание — на разведку. Перемещался от картины к картине, покручивая в руках бокал с соком, на живопись поглядывал, но больше исподволь прислушивался и присматривался к окружающим. Периодически перебрасывался парой фраз с попадающимся на пути Владленом Николаевичем и хитро стреляющим блядоватыми глазками Виталиком. Знал Зубарев такой типаж бет — любителей альфьего узла в заднице, возле каждой проходной военной части и учебки подобные трутся, кто попроще. А кто похитрее, на выставках и в серьёзных заведениях ёбарей ищут. Не понравился больше всех один тип гражданской наружности — председатель этой богадельни, тысяча извинений, Союза художников. И не только из-за его запутанной половой жизни. Иртемьев облизывал взглядом Марка, как эскимо на солнце, а тот только плечиком поводил — что, мол, поделаешь? На торжественном открытии, когда дошло дело до представления юбиляра и его заслуг, председатель так и вовсе Романова под локоток взял и к боку прижался. Тот перед многочисленной публикой отодвигаться не стал — ни к чему демонстрации, ну взял и взял. Зубр отчётливо заскрипел зубами. Если бы бокал в его руке был из нежного хрусталя, рассыпался бы в труху. Произведение же китайских неведомых промышленников достойно выдержало давление и было отправлено на стол — от греха подальше. Марк — красивый, как ожившая статуя, с хитроумной, очень идущей ему причёской — сейчас казался чужим и недоступным божеством на Олимпе. Дальнейший вечер отметился для Владимира сильнейшим приступом ревности — первым и единственным (пока) в жизни. Вокруг Романова крутились альфы всех возрастов и мастей — перекрикивая живую музыку, говорили цветастые комплименты, подвыпив, читали стихи, для него же сотворённые, облизывали взглядами. Не нужно говорить, что особым небрежным панибратством отличался Иртемьев. Марк подобное внимание к своей персоне воспринимал спокойно — то ли привык, то ли нравилось. Кто этих омег разберёт?! А Зубареву, как дикарю, хотелось подхватить Одувана, закинуть на плечо и, обрычав всех, утащить в защищённую от посторонних берлогу, охраняемую сторожевым котом. Но он, сжав челюсть, терпел. В какой-то момент рядом нарисовался Виталик и сочуствующее сжал тонкими пальцами предплечье. — Да не загоняйся ты так от ревности. Марк их как собачек дрессирует — то с поводка спустит, то к ноге призовёт. Зато у него в галерее самые интересные вечера и гости бывают. Он у нас молодец! — Молодец, — угукнул Владимир. — А этот ваш председатель чего как наскипидаренный скачет? — А, не обращай внимания. Это у Олега своя программа такая, он всё вокруг Марка трётся, типа правление и галерея — это один фронт единомышленников. Марк его не посылает, потому что Иртемьев — человек нужный, он же главный в городе по художникам и по распределению фондов. Но говорю тебе, не дёргайся — где ты и где Иртемьев?! — отпустил сомнительный комплимент бета, глянул в глаза, как будто уже отдался во всех позах, и испарился, увидев знакомого. Зубарев остался играть желваками — как бы челюсть не свернуть. По залу тенью за своим кумиром то и дело мелькал Игорёк, на которого ранее указывал Марк. В какой-то момент с глаз исчезли и Романов, и Иртемьев. Владимир решил, что пора как-то обозначить себя не просто знакомым Одуванчика. Марк извёлся, хоть виду и не показывал. Окружение сегодня словно взбесилось (кобелины клятые!), и больше всех старался Олег. Скотина! Дать бы ему в глаз! У него омега беременный, а он! Но, судя по виновато отводящему глазки Игорьку, тот пока не сообщил «своему» альфе новость. Романов изредка бросал виноватые взгляды на Вову — такого замечательного, отстранённо-холодного — и про себя вздыхал. Интересно, на каждой выставке так было? Это он, Марк, по наивности не замечал внимания окружающих альф, или сегодня в вино что-то добавили? Когда Иртемьев выскочил рядом, как чёртик из табакерки, и, размахивая скрученными документами в файле, поманил к директорскому кабинету, Марк совсем не обрадовался. — Что там? Накладные? Давайте я потом подпишу! — Марик! — омега скривился, как от кислого. — Тут делов-то на пять минут. Печать поставить и автографы. Пошли! Строить из себя истеричку, хвататься за людей и привлекать внимание не хотелось, но когда Романов с Иртемьевым из небольшого коридорчика прошли в директорский кабинет, омега намеренно не закрыл дверь, а оставил настежь. На всякий случай. И не зря. Когда Зубарев с лицом каменного истукана с острова Пасхи вошёл в кабинетик, из него, по ощущению, выдавило значительную часть воздуха. Марк на тот момент расположился в своём кресле, а председатель завис над ним в ненужном стремлении пояснить и так понятное. — Володя, — вскинулся омега, подспудно ожидая, что сейчас ещё Игорёк подтянется и выйдет славная драка с выбитыми зубами и тасканием за волосы. — Я сейчас освобожусь! Марк быстро дочеркал росписи в нужных строках и стукнул штампом на последнем листе. Аккуратно спрятал бумаги в файл. — Олег Александрович, вас Игорь давно ищет. Иртемьеву несколько неуютно стоялось под тяжёлым взглядом мордоворота в костюме агента западных спецслужб. Внутренним опытным чутьём председатель понимал, что этот может и вломить. Ответный взор подтверждал: «Могу. Всенепременно». Волочиться за «мраморным Марком» имиджу ради и флиртовать, доводя того до белого каления и плохо сдерживаемого гнева — одно дело, а получить справку об инвалидности за ледышку, которая не очень-то и нужна — другое. — Заскучал? Скоро домой поедем, — ворковал Марк. Олег, замешкавшись при закрывании дверей, ухватил кусочек не предназначенной ему сцены, когда обычно холодный и отшивающий всех Романов позволил себя обнять ладоням, пробравшимся под пиджак, и сам подставил пухлые губы. На этом пикантном моменте Иртемьев оказался за закрытой дверью, рядом обиженно сопел Игорёк. Мероприятие закончилось в десять. Владлен Николаевич остался присматривать за уборкой, а Марк и Владимир уехали домой в напряжённом молчании. Романов чувствовал себя отчего-то виноватым, но не понимал, отчего. Ведь это его работа: общение, разговоры, даже безобидный флирт с нужными для дела людьми. Но сегодня не было никакого кокетства с его стороны, Марк же прекрасно видел, как неприятно Вове повышенное внимание к нему. А с другой стороны… вот кто они друг другу? Друзья? Любовники? Владимир загонялся по-своему. Он не чувствовал себя конкурентоспособным среди образованно-блистательных альф, окружающих его умницу-омегу. Со свиным рылом среди антилоп как-то не комильфо (слово-то какое! Не иначе, у Одуванчика нахватался). Хотел даже, сдержанно поцеловав прекрасного и желанного до звёздочек в глазах возлюбленного соседа, уйти к себе, но Марк проявил внезапную настойчивость и волевой характер, практически изнасиловав Терминатора в душе. Как они добирались до спальни — сцепленные, мокрые, с хохочущим Одуванчиком, то и дело выскальзывающим из рук — отдельная история. Но засыпая, Романов услышал самые долгожданные для себя слова. — Люблю тебя! — и тут же шёпотом неуверенное: — Ты мой? — Твой, — подтвердил Марк, плотнее прижимаясь. Спать хотелось адски, а теперь, когда основной тревожащий вопрос решён, «Терминатор любит!», можно и расслабиться.