На кладбище истерзанных, убитых горем душ...

— Я так рада, что ты здесь, — жаркий поцелуй в шею был прерван едва слышным шёпотом блондинки. Ладони её уже нетерпеливо заползли под майку и принялись сжимать облачённую в кружевную ткань грудь, пока сама Ребекка жадно ловила припухлыми губами несдержанные вздохи. Беннет забыла, как дышать. И, словно рыба, выброшенная из воды, принялась глотать ртом воздух, едва сдерживая рвущиеся наружу стоны. Майклсон ликовала. Как же она любила доставлять ей удовольствие! Лишь осознание того, что Бонни полностью подчиняется ей, что шепчет в предвкушении дурманящего наслаждения именно её имя, что позволяет именно её рукам ласкать себя, заставляло её хотеть сделать все для своей очаровательной мулатки. Ни мерзкая выскочка Гилберт, ни легкомысленная болтушка Форбс не были способны вознести Беннет на седьмое небо, как это профессионально делала она. Поцелуй в губы. Кричащий. Жаркий. Как умеет Ребекка. И вот уже руки Бонни скользят по телу Майклсон, дрожащие от возбуждения. Мягкие кончики пальцев быстро следуют от бледных запястий до худых плеч, заставляя голубоглазую ежесекундно вздрагивать. Снова поцелуй. На этот раз более целомудренный. Более невинный. Как умеет Беннет. И у блондинки сносит крышу. Мулатка, прижатая к стенке. Непозволительно громкий стон вырывается из её уст, когда Ребекка одним резким движением разрывает майку и припадает алыми искусанными губами к тёмной коже. Язык мимолётно пробегает по ложбинке между упругими грудями, и Бонни теряет голову. — Бекс… — невнятно пробормотала она, цепляясь за светлые густые волосы. — Пожалуйста… Майклсон в издевательском удивлении поднимает глаза и смотрит снизу вверх, готовая в любой момент выполнить всё, что скажет любовница. — Что «пожалуйста»? — невинно воскликнула блондинка, и в следующую секунду на оголенный живот Беннет обрушился шквал мимолётных поцелуев, которые спускались всё ниже и ниже, вызывая ощущение мучительного предвкушения в низу живота. — Скажи это. Ей нравилось выдавливать из воспитанной и робкой Бонни грязные словечки. Особенно нравилось наблюдать за тем, как она нервно отпускает глаза в пол и закусывает нижнюю губу, словно мысленно ругая себя за произнесённое. — Не заставляй… — она не успела договорить, как проворные пальчики окончательно стянули дурацкий комбинезон до щиколоток, обнажая стройные ноги. — Скажи это, черт подери! — прорычала Ребекка, после чего, сгорая от нетерпения, подцепила белоснежными зубами резинку её трусов и победно усмехнулась, услышав ещё один пронзительный стон. — Возьми меня, — долгожданное признание сорвалось с её губ. — Трахни меня. Полминуты ушло на то, чтобы подыскать гладкую, более-менее ровную горизонтальную поверхностью, коей оказался стоящий по близости стол. Усадив мулатку на него, Ребекка вновь накинулась с горячими поцелуями на её губы, взволнованно сминая и покусывая их. Тем временем Беннет в тумане страсти принялась стягивать с Майклсон оставшуюся одежду. Всё шло безупречно. Но кто же знал, что в эту судьбоносную минуту в библиотеку юркой тенью скользнёт последний преданный посетитель — Елена Гилберт? Заглянет, чтобы просто вернуть книжку, которую она взяла недели две назад, которую успела прочитать уже четыре раза и столько же раз успела её потерять. А теперь, дабы это больше не повторилось, решила её, наконец, вернуть обратно, взяв следующую в её списке, не менее интересную. Чувство полнейшего шока накрыло её с головой, когда она застала свою верную подругу Беннет и заклятого влага Майклсон, целующихся и страстно прижимающихся друг к другу. Брюнетка застыла на месте, смотря на девушек и не зная, как реагировать. Обида захлестнула её. И сильная злость на подругу. За то, что не сказала, за то, что скрывала, за то, что лгала, когда якобы уходила на всякие занятия. Когда Бонни увидела холодный взгляд подруги за спиной блондинки, её словно окатили ледяной водой. Она моментально отстранилась и спрыгнула со стола, совершенно не беспокоясь о своём постыдном внешнем виде. — Елена, — вдруг вымолвила Бон-Бон, готовая в эту же секунду начать оправдываться всеми возможными способами, но та лишь поджала губы, отбрасывая прочь накатившие слезы, и, грубо швырнув на стол злосчастную книгу, гордо вышла из помещения. — Елена! Майклсон вовремя схватила за руку едва не рванувшуюся за подругой девушку. — Думаю, она видела достаточно, и ей нужно время для обработки информации, — саркастический тон блондинистой стервы на сей раз вызвал в Бонни волну дикого раздражения и даже злости. — Ты знала?! — спросила Бонни с напускным спокойствием. — Ответь, ты знала? — Что эта мышь забрела сюда? Конечно, нет, — обиженно фыркнула Ребекка, в очередной раз испытывая гнусное чувство недовольства из-за того, что их снова бессовестно прервали, и ещё больше из-за того, кто их прервал. Бонни стала быстро собирать свои вещи, пытаясь привести себя в нормальный вид. Страх того, что об этом завтра же узнает вся тюрьма, обволакивал каждую клеточку её существа. Но большую боль ей причиняли мысли о том, что об этом так или иначе узнает Кэролайн, та, кто уж точно, ни за что на свете не должен об этом узнать. — Нет-нет-нет! Так не должно было произойти! — шептала Беннет, в отчаянии натягивая комбинезон. — Милая, перестань, — ласково проговорила Ребекка, стараясь успокоить её, однако внутри разливалось противное чувство, что Гилберт снова отобрала у нее Бонни. — Она позлится день, и послезавтра вы уже будете сидеть вашей дружной противной сворой в столовой и поливать меня грязью. — Она никогда об этом не забудет, — Бонни внезапно поднялась, охваченная пугающими мыслями, и уставилась на высокий стеллаж, переполненный различными книжками, которые, если положишь ещё одну, уже начинали сыпаться. — Пока всё не придёт в норму, никаких встреч, — её голос прозвучал твёрдо, приобрёл некий стержень; она была настроена серьёзно. Терять Елену она не хотела. И ещё больше не хотела терять Кэролайн, а вместе с ней и свою репутацию рассудительной и преданной подруги. — Как скажешь, — мгновенно лицо Ребекки сделалось серьёзным, а в каждом движении сквозила явная агрессия. Эта выскочка Гилберт намерено портит её и без того дерьмовую жизнь? Или это случайное стечение обстоятельств? В любом случае, её не помешает проучить. Майклсон прекрасно видела, в каком состоянии сейчас находилась Беннет: тревога, самоосуждение, злость, безвыходность. И мысль о том, что в это её повергла неожиданная встреча с Еленой, вызывала в ней крайне неприятное чувство, катастрофически давящее на рёбра. Злость? Ревность? А может, всё разом? Не важно. Потому что Ребекка уже соскочила со стола и подлетела к Бонни, разом припечатывая к стеллажу. Губы Майклсон сразу нашли её, на этот раз неподатливые, враждебные к любому прикосновению. Внезапно блондинка почувствовала влагу на её щеках, что разозлило её ещё больше. — Что ты в ней нашла? Почему она тебе так дорога? — Бекс всё ещё прижимала её то ли к полкам, то ли к себе. — Я не хочу сейчас разговаривать, — мулатка предприняла попытку выбраться из требовательных объятий, но Майклсон прижимала её слишком сильно, создавая ощущение давящего дискомфорта. — А с ней бы ты сейчас поговорила, я права? — с издёвкой спросила Ребекка, злясь ещё больше на то, что, если бы она ответила, ответ был бы положительный. — Что в этой дряни такого, что ты постоянно тянешься к ней? Почему ты не хочешь быть в моей компании? — блондинка заигралась настолько, что начала покрывать шею Беннет короткими поцелуями. — Мы проводили бы гораздо больше времени вместе… — Шутишь? — грубый толчок в грудь, заставивший Майклсон мгновенно отступить на два шага назад. — Этого никогда не случится. Твоя компания просто отвратительна, и я ни за что не променяла бы своих подруг на это, — сказанное в порыве нелепой ярости грозило перерасти в огромную перепалку. Неужели эта избалованная девочка всё ещё не поняла, насколько ей важна Елена и Кэролайн? Злость на себя и на то, что Майклсон отказывается понимать элементарные вещи касаемо ее дружбы с Гилберт и Форбс и их крепких отношений, застилала глаза. Её не покидали подозрения, что произошедшее случилось по вине Ребекки, что она всё специально подстроила. Но она успокаивала себя тем, что им обеим не нужно было привлекать общественность к своим странным отношениям. — Моя компания недостаточно хороша для тебя? — слова любовницы острыми иглами впились в сердце, выворачивая его наизнанку. Почему так больно? Бонни тут же пожалела о сказанном. Нет. Какой бы неприятной не была эта ситуация, она не может потерять ещё и Ребекку. — Теперь ясно, что вы нашли друг в друге, — обиженная особа направилась к выходу, но Беннет ловко перехватила её за руку и, притянув к себе, поцеловала. Поцелуй был… извиняющийся. — Прости. Мне не стоило так говорить, — ещё одной особенностью мулатки, которую безмерно любила и которой восхищалась Ребекка, было умение первой извиняться. Гордость частенько не позволяла блондинке первой идти на сближение. — Я не хочу ещё и тебя потерять. Майклсон уже знала, что простит её, но не переставала пронзать её лицо надменным взглядом. Беннет только что пережила потрясение, а в глазах снова собиралась влага. Блондинка ласково улыбнулась, словно их ссоры никогда и не было, словно последние пять минут напрочь стёрлись из её памяти. — Тогда дай мне знать, когда захочешь встретиться, — сейчас было важно проявить терпение, и только с помощью него она сможет подняться в глазах Бонни. Но почему ей это так важно? Ответа на этот вопрос она пока не нашла. Окончательно приведя себя в порядок, Бонни мягко поцеловала её в алую нежную щеку и пошла к себе. А Ребекка снова ощутила влагу на щеках мулатки, и эти слёзы теперь остались на её губах, солёные и противно холодные. Как можно обидеть такое прекрасное существо? Гилберт должна была непременно извиниться за то, что прервала их. Но никак не Бонни, что оказалась замеченной. Ребекка видела высокомерный взгляд Елены, когда потрепанная временем книжка с противным звуком приземлилась на стол, видела, как девчонку захлестнула гордыня, когда она прошествовала к выходу с поднятой до потолка головой, строя из себя обиженную овечку, и считала ужасно несправедливым такое её отношение к Беннет, которая улыбалась при любом упоминании этой выскочки, даже при самом нелицеприятном. Неужели это зависть? Желание занимать в жизни Бонни такое же место, как Гилберт, а может, даже возвысится над ней? Вероятнее всего. Но выяснять сейчас это она не собиралась. Поэтому, огорченная и неудовлетворённая, Ребекка последовала примеру Бонни.

***

Весь следующий день Елену трясло, как ненормальную. Она чувствовала себя преданной, жестоко обманутой, а оттого с самого утра была как на иголках: нагрубила Кэролайн из-за того, что та никогда не заправляет за собой кровать, сломала расчёску, потому что та, видите ли, немного запуталась на кончиках её волос. Ей было больно от осознания того, что подруга променяла её на Ребекку — самое мерзопакостное здесь существо, после Деймона, разумеется. Однако Кэролайн она в это не посвятила. По доброте душевной или нет, но Гилберт не хотела разочаровывать этим ещё одну свою подругу, гораздо более близкую, которая была светлее и наивнее, чем пятилетний ребёнок. Горькая правда причинит блондинке сильную боль, сильнее, чем чувствует сейчас сама Елена. Форбс и так очень переживает из-за сложных отношений с матерью, и в последнее время она стала слишком пугливой и задумчивой, а сейчас травмировать её психику таким инцидентом было бы верхом безрассудства и жестокости. Елена никому об увиденном прошлой ночью не рассказывала. И не собиралась, несмотря на острое желание как-нибудь насолить непутевой Беннет. Она не имела склонности к сплетням, более того — презирала и ненавидела их всей душой. Поэтому лишь нежелание, чтобы благодаря сплетням обо всей этой грязи узнала Кэролайн, сдерживало её от подобного поступка. С Бонни Гилберт больше не хотела знаться. Та, чьего тела касались мерзкие руки Майклсон, не имела права больше к ней прикасаться. Тем более заговорить. Даже в столовой Елена предпочла сесть за другой, одинокий столик в противоположном углу помещения, чем очень озадачила Кэролайн и всех остальных, когда направилась именно к нему, даже не взглянув на своих приятельниц. Блондинка начала осыпать Бонни вопросами, но та лишь пожимала плечами, успешно делая вид, что сама не понимает поведения подруги. Однако до столика Елена так и не дошла. Случилось невероятное. Когда Елена со свойственным ей безразличием, которое Майклсон почему-то сочла за высокомерие, прошествовала мимо её стола, блондинка, все ещё тайно злясь и намереваясь отомстить за Беннет и их испорченный вечер, подло подставила ей подножку, отчего поднос с едой со страшным грохотом рухнул на пол, а сама брюнетка упала на четвереньки. Столовая залилась позорным гулом. Унизительно. Подло. Грязно. Лишь две девушки в углу столовой в шоке наблюдали за происходящим, прикрыв рот ладонями, не смея издать ни единого звука. Всё произошло так неожиданно. И теперь все ждали ответной реакции, которая, к слову, последовала незамедлительно. Елена встала, отряхнулась, всем своим видом показывая, что продолжения банкета не будет и всем придётся доедать свою тошнотворную баланду в тишине и спокойствии. Но, как только все замолчали, брюнетка подошла к столу соперницы, самодовольно ухмыляющейся и вальяжно сидящей под восхищёнными взглядами своей «свиты», и со всей силы влепила ей звонкую пощёчину. Гилберт была вне себя ещё со вчерашнего дня, когда застала свою некогда подругу в объятиях этой глупой курицы, но такое поведение Ребекки развязало ей руки. Майклсон давно напрашивалась, а оскорбительное отношение к себе брюнетка терпеть не будет. Она убила огромное количество её нервных клеток, раздражала каждый день, отобрала у неё Бонни, а теперь решила посягнуть на давно устоявшийся авторитет? Нет уж. Не желая мириться с проявлением такого явного неуважения к себе, с таким издевательством над собой, Гилберт снова набросилась на провокаторшу, крепко схватив её за руку до красных отметин, которые потом превратятся в свинцовые синяки, и стащив со стула на грязный холодный пол. Столовая снова оживилась. Ребекка тоже не собиралась сдаваться. Девушки оставляли страшные следы на теле друг друга, борясь так рьяно, словно не на жизнь, а на смерть. Каждая пыталась переманить преимущество на свою сторону, хотя обе они выглядели очень жалко, катаясь по полу и стараясь оседлать противницу, чтобы потом либо наставить побольше синяков, либо расцарапать в кровь всё лицо. И только двум девушкам хотелось прекратить это безумие, одна из которых во всем происходящем винила только себя и свою неосторожность. Беннет считала себя главной причиной этой стычки, и, по большому счёту, была права. Она была полностью на стороне Елены, хотя та уже, видимо, решила больше никогда не связываться с ней. Сердце её сжалось, когда Майклсон больно вывернула Елене руку и та сдавленно прохрипела. Ребекка вдруг подскочила и в ту же секунду снова рухнула на пол, больно впечатавшись лицом в плитку, потому что Елена резко дёрнула её за ногу. — Вот дрянь, — прошипела блондинка, еле поднимаясь. Из носа хлынула кровь, а лицо был в многочисленных царапинах и ссадинах, но это никак не остановило её от следующего броска. Дрожащей рукой она дотянулась до валявшегося подноса и со всей сила ударила им пытающуюся отдышаться Елену по голове. Та глухо вскрикнула и распласталась на полу. Однако и это продлилось недолго. Когда Майклсон подползла к ней, чтобы победно ударить подносом по лицу, Гилберт толкнула её, что есть силы, забралась сверху и начала неистово душить. Глаза её искрились яростью. Елена никогда не позволяла себе подобной вольности, подобной несдержанности, однако сейчас, когда в груди яростно полыхало пламя, она напрочь забыла обо всех своих принципах и правилах, которым неукоснительно следовала долгое время, и границы дозволенного стёрлись. Она совершенно точно намеревалась совершить ещё одно убийство, пока толпа дружно и громко выкрикивала её имя. Беннет сидела в ступоре, не зная, что делать, боясь, что в приступе гнева та не то что разболтает всем её страшную маленькую тайну, а совершит ещё одно безрассудное убийство. Она видела, как извивается под ней Ребекка, как машет руками и ногами в надежде сбросить с себя разъяренную брюнетку, которая, видимо, вошла во вкус. Неизвестно, чем всё закончилось, если бы в следующую секунду в столовую не ворвалась пара охранников и не оттащила бы их друг от друга. Даже тогда Елена предприняла несколько попыток вырваться из болезненного захвата, напоминающего о противных синяках, чтобы окончательно надрать задницу этой самовлюблённой твари. Майклсон лишь пыталась отдышаться, повиснув на грубых руках мужчины и то и дело бросая на Елену ненавидящий взгляд, говорящий о том, что они рано или поздно снова встретятся в непримиримой схватке и тогда она не допустит своего поражения. Пока озлобленных девушек уводили из столовой, Кэролайн и Бонни пребывали в полнейшем шоке от увиденного. Никогда ещё они не видели свою постоянно сдержанную подругу в диком состоянии, и сейчас, понаблюдав за тем, как она безжалостно продолжала душить уже не сопротивлявшуюся девушку, они задумались, кто же Елена Гилберт на самом деле…

***

Девушка спокойно сидела, скрестив руки на груди. В голове назойливо билась одна мысль: не сдержалась. То, что произошло в столовой, напомнило ей, почему она оказалась в тюрьме. Она ругала себя за подобную несдержанность, однако часть её была в восторге от того, что всё же удалось как следует проучить Майклсон. Она была также в смятении, так как прекрасно понимала, что Форбс и Беннет стали невольными зрителями представления. Пусть злоба на Бонни ещё не угасла, но Гилберт не хотелось, чтобы она это видела. А слишком впечатлительная Форбс и подавно. Она вздрогнула от неожиданности, когда позади неё хлопнула дверь. Моментально ожесточившись, она решительно настроилась на дискуссию. — Значит, любишь кулаками махать. Я правильно понял? Она тут же узнала этот противный голос. Засранец. Потешается над ней. Хватает же совести! — Не ваше собачье дело, — процедила она, явно не желая общаться с этим властным вальяжным хамом. С первого взгляда она была уверена, что он — один из тех жалких коррумпированных бюрократишек, которые гребут деньги лопатами, наживаясь на чужих бедах, пустой лицемер, каких сейчас развелось, как грязи. И именно поэтому её отношение к нему было сродни тошноте, абсолютной неприязни, омерзению. Была бы её воля, она бы без зазрения совести плюнула ему в лицо. — Это именно моё дело, малышка, — ядовито произнёс он, перегибаясь через стол, — следить за тем, чтобы выскочки вроде тебя не нарушали дисциплину. Когда Деймон узнал о случившемся, что-то в нем вспыхнуло от радости. Наконец, эта девчонка в его власти. Наконец, он сможет с ней беспрепятственно побеседовать. Наконец, они останутся наедине. Наконец… Снова долгий, пронзительный взгляд. Они будто сражались друг с другом глазами не на жизнь, а насмерть. — Ещё одна такая выходка, и от тебя живого места не останется, — процедил он, с вызовом глядя на неё, явно не держащую себя в руках. — Не имеете права. Это незаконно, — она со сдержанной игривостью склонила голову на бок, хотя её всю передергивало от ненависти и презрения. — Здесь я решаю, что законно, а что нет. Да и тебе ли говорить о законе, — небрежно бросил Сальваторе, в то время, как у Гилберт внутри всё вскипело и появилось дикое непреодолимое желание врезать по его самоуверенной физиономии, и она ненавидела это чёртов мир, это грёбаное место, себя, в конце концов, за то, что не могла этого сделать. — Я могу идти? — Елена с излишней злостью резко поднялась, создавая громкий протяжный скрип железных ножек стула по полу. Лишь бы побыстрее свалить отсюда. От его назойливого взгляда. — Не так быстро. Ты нарушила правила, а, значит, должна понести наказание, — Деймон решительно и жёстко хватает её за запястья, небрежно, будто специально, дёргая на себя, чтобы причинить боль, и грубо защелкивает замок наручников. Колючий страх прокрался внутрь сознания. Она вдруг испугалась такой же участи, что не так давно настигла бедняжку Марин. Для него эта игра. Увлекательная, интересная игра, в которой всё идёт по его плану, все играют по его правилам. А эта девчонка — всего лишь пешка, жалкая игрушка в его мерзких лапах, полностью испачканных в дерьме. Ему нравилось чувствовать, как дрожат её мертвенно холодные руки, ощущать власть над ней, такой непокорной, свободолюбивой и в то же время маленькой и беззащитной, знать, что она боится его, как никого другого. Знать, что она слушается его.  — Думаю, ночь в карцере научит тебя хорошим манерам, — Сальваторе подтолкнул её к двери, отчего та лишь фыркнула, гордо подняв голову, хотя внутри прикатилась волна облегчения. Почему же он не накажет её? Ведь драка более серьёзный проступок, чем обычное неподчинение, которое выказала Марин в тот злополучный день. Она нужна ему целой и невредимой.

***

Стук в дверь. Громкий. Напористый. Затем на пороге появилась светловолосая женщина средних лет в темно-зеленой рубашке и потёртых джинсах. В руках она держала секатор и миниатюрную жёлтую лейку, доверху наполненную водой, так что, когда дверь открылась, часть воды случайно выплеснулась на нежданного гостя. — Ох, прошу прощения! Я не хотела вас облить, — поспешила извиниться женщина, и мужчина сразу заметил в ней знакомые черты. — Ничего. Бывает, — он воспользовался одной из своих обворожительных улыбок, и, когда женщина улыбнулась ему в ответ, он увидел многолетнюю усталость на её лице, что никак не шло в сравнение с симпатичным лицом её дочери, на котором не было ни единого изъяна. — Я Никлаус Майклсон, — он взглянула на него с подозрением, но дверь не закрыла. — Друг вашей дочери. — Тогда нам не о чем с вами разговаривать, — она хотела развернуться и уйти, так как видеть того, кто, возможно, причастен к преступлениям её дочери, она была не в состоянии. Слишком больно. — Нет, стойте, вы не поняли, — он сделал шаг вперёд, вставая на вторую ступеньку, котороя неприятно скрипнула от его веса. — Я преподаю дополнительные курсы, которые раньше посещала ваша дочь, — в его глазах не было ни единого намёка на ложь. — Я ничего не знаю ни о каких курсах. Пожалуйста, уходите, — женщина поспешила вернуться в дом, не доверяя незнакомцу, который уж слишком позитивно говорил о ее дочери. — У меня нет желания разговаривать об этом. — Я хотел лишь вернуть одну вещицу, — сказал он так, чтобы женщина услышала. Она обернулась и, увидев предмет, лежащий на его раскрытой ладони, шумно ахнула. Изысканный тонкий браслет, ювелирно украшенный различными подвесками, был их совместным с отцом подарком на День Рождения драгоценной дочери. Лиз до сих пор помнит её счастливую улыбку, громкий визг и молниеносные объятия. — Откуда у вас это? — теперь светловолосая напрочь забыла о том, что собралась уйти, что там хотела захлопнуть дверь прямо перед эти наглецом, посмевшим ступить на порог. Её глаза были намертво прикованы к блестящей, до боли знакомой вещице. — Кэролайн оставила его на одном из моих занятий, — снова улыбнувшись, сообщил Клаус. Женщина в непонимании завертела головой. — Должно быть, это какая-то ошибка. Моя дочь уже несколько лет не посещает колледж. — Всё верно. Она оставила его на последнем занятии. Но я вынужден был переехать в другой город, поэтому не было возможности его отдать. Как только я вернулся, то сразу решил заглянуть сюда, — всё, что рассказывал мужчина подозрительно смахивало на правду, но Лиз Форбс от окончательного доверия ограждал тот факт, что она знала практически всё о жизни своей дочери, личной и общественной, а значит, она должна была знать и об этом мужчине, который, как он сам сказал, работал преподавателем в колледже. — А почему Кэролайн прекратила посещение колледжа? С ней случилось что-то? — Майклсон проявил сильное беспокойство, и это немного смягчило сердце всё ещё убитой горем женщины. В этом весь Клаус. Игрок. Загадочность его натуры покорила многих женщин. Но она же их и погубила. — О таких вещах не разговаривают на пороге. Пожалуйста, проходите. Всё это время Лиз было не просто. Дом опустел, долго не было слышно звонкого голоса Кэролайн. Она скучала. Очень скучала. Но вместе с этим стыдилась её, своей родной дочери. Она не могла принять всё, что случилось. И жутко страдала от этого. Ей пришлось оставить работу и заняться семейными делами: покраской дома, созданием сада и красивой лужайки, сделать ремонт в комнате дочери и так далее. Порой Лиз просыпалась ночью, вся в поту, пытаясь выгнать из головы тот страшный момент, когда судья вынес судьбоносный приговор и оглушительно стукнул деревянным молоточком по столу, объявляя о завершении судебного процесса. Его громкий, ставший с годами ещё противнее, чем на самом деле, голос часто снился женщине в кошмарах, и она ненавидела этот сон больше всех прочих. Теперь она даже не знала, сможет ли понять и простить свою дочь, когда та, наконец, вернётся домой. Что она ей скажет? — Присаживайтесь, — мужчина аккуратно присел на диван в, а аккуратно обставленной гостиной, оглядываясь и оценивая жилище. Дом был небольшим, обыкновенным, таким же, как сотни домов на этой и противоположной улице, поэтому Клаус не был особенно впечатлён обстановкой. Лишь вездесущая чистота указывало на то, что в доме проживает одинокая женщина, живущая от зарплаты до зарплаты, которая, на данный момент, являлась тусклым, но всё же смыслом её существования. — Так что же случилось? Где Кэролайн? — он учтиво положил браслет девушки на стеклянный столик и выразительно посмотрел на сидящую напротив Лиз. О, если бы она знала, с кем разговаривает на самом деле! — С Кэролайн произошло… несчастье, — было видно, что ей тяжело об этом говорить, но и скрывать случившееся не имеет смыла. Лучше незнакомец узнает об этом из её уст, из уст родной матери, чем кто-нибудь расскажет ему намного приукрашенную историю. Делать вид, что он в первый раз слышит эту историю, было непривычно, но он должен войти в доверие, чтобы с его помощью воздействовать на сознание страдающей матери. Он видел, как она сгребает в кучу кривые осколки себя, выстраивая незамысловатые фразы и милые улыбки. Он внимательно слушал, про себя подмечая интересные детали, услышанные в рассказе, как оказалось, бывшего шерифа, который так и не взялся за расследование этого дела. Слишком больно. Слишком очевидно, что Кэролайн Форбс виновна. Выслушивая собеседницу, Никлаус ни разу не перебил её неуместным вопросом или действием, а после того, как Лиз едва не заплакала, он решил и вовсе перенести интересующие его вопросы либо на завершение рассказа, либо вообще на следующий визит. Удивительно, но её слова о блондинке были грубыми и горькими, она будто жалела не столько о ее поступках, сколько о том, что Форбс отказалась на редкость непутёвой девушкой. Женщина говорила с тщательно скрываемым стыдом и даже презрением к дочери, но Майклсон умел разбираться в людях, обличать их истинные чувства, поэтому уже отлично осознавал сложность поставленной задачи. Ему нисколько не нравилось это слушать. У него были дела поважнее какой-то замученной жизнью дамочки. Услышанное, к удивлению, выставляло Кэролайн в дурном свете. Она вдруг оказалась неблагодарной дочерью, бандиткой, воровкой и очень неприличной особой, но самое страшное — услышать это из уст матери. Должно быть, это разобьёт ей сердце. И Ник обязательно позаботится об этом. — Вы приходили к ней? — задал он вопрос после достаточно продолжительной паузы. Она опустила глаза, признавая вину в таком преступном отношении к своей дочери. — Нет. Не решилась. Я не готова. Не хочу сейчас её видеть, — подобного рода откровения вырвались из уст женщины сами собой, но сил держать столько всего в себе больше не было. Рядом не было человека, способного хотя бы выслушать, что изо дня в день неистово мучает бывшего шерифа. Отец Кэролайн после того, как узнал, что случилось с его ненаглядной дочуркой, уехал в другой штат и больше не появлялся на пороге её дома. Бывший муж не захотел поддержать её. Но пришёл ли он хоть раз к своей дочери? Взглянул ли ей в глаза? Обнял ли её как подобает искренне любящему своё чадо родителю? Лиз сомневается, что сейчас он вспоминает о ней хотя бы раз в неделю. — Думаю, вам стоит ей это передать, — он кивнул в сторону поблескивающего на солнце браслета. — Если он ей дорог, то Кэролайн будет в восторге. Я уверен. Мать с горечью взглянула на безделушку. Мужчина прав: браслет нужно вернуть его владельцу. Может, хотя бы он будет для Кэролайн надеждой на то, что её очень ждут дома, надеждой на прощение, той ниточкой, что неразрывно связывает её со своей семьёй и домом. Браслет будет напоминать ей о том, что её действительно любят, и эти воспоминания будут согревать её по ночам. — Может, вы передадите ей это? — нежелание Лиз видеться со своей дочерью было куда сильнее, чем Клаус полагал с самого начала. — Думаю, это должны сделать вы. Я не тот человек, которого она хотела бы видеть, — Ник вежливо улыбнулся, подстрекая мать к правильному поступку. Удивительно, но ему нравилась эта игра. Интересно наблюдать за взаимоотношениями матери и дочери со стороны, особенно в такой щекотливой ситуации. Глядя на Лиз Форбс, Майклсон невольно провёл у себя в голове занимательную параллель: мать никогда не любила его, презирала и наказывала за незначительные пустяки, относилась к нему, как к чужому ребёнку, никогда не приходила на его утренники, выступления и даже не соизволила явиться на выпускной — самый важный праздник в жизни каждого подростка. Он навсегда запомнил её взгляд, и сейчас, внимательно всматриваясь в зеленые глаза миссис Форбс, которые унаследовала её очаровательная дочь, он видел то же самое презрение и стыд, какой испытывала мать Ника, представляя его своим друзьям на публичных вечерах, краснея в кабинете директора и ругая его за проказы в общественных местах. Ему не было жалко Кэролайн ни на грамм, но он почувствовал обиду за неё, и именно это заставило его завершить встречу. Разговор вынудил его почувствовать себя уязвимым. А Никлаус Майклсон не любил это чувство. Он учтиво поблагодарил за приглашение, извинился и молча ушёл, не желая сегодня больше подвергаться противной ностальгии, выбивающей его из привычной колеи.