Бэл

— Рубатум! Рубатум Белет? Простите презренную, что нарушаю ваш покой, — старуха Ки вошла в купальни на женской стороне дворца. Госпожа приказала никому не беспокоить ее, но, когда пошел второй час, как Нинлиль не выходила из бань, кормилица не на шутку разволновалась и велела евнухам отпереть двери. — Рубатум?.. Слова застряли у нее в горле. Ки страшно закричала и бросилась к купели. Рядом с ней на белоснежных плитах валялись многочисленные алавастры с вытекшим маслом, щетки для мытья тела и разбитые стеклянные бутыли с притираниями, а на воде вокруг бледной фигуры, как чудовищные лепестки цветка, распускались алые пятна крови. Волосы принцессы плавали, обрамляя худые плечи. Она не опустилась под воду лишь потому, что шея удерживалась подголовником, использовавшимся для того, чтобы комфортнее было принимать ванны. — Рубатум! Нинлиль! О боги! Кто-нибудь! Охрана! — закричала Ки, под руки вытягивая из воды бездыханную принцессу на мраморный пол. Огромная белая простыня, напомнившая погребальный саван, прошелестела во влажном воздухе, укрывая Белет-Нинлиль до подбородка. Вбежавшие евнухи молча переглянулись, и один из них кинулся к Ки, чтобы помочь дотащить рубатум до стоявшей у стены банной залы каменной скамьи, а второй спешно отправился разыскивать синништу Намму, врачевательницу, которая заботилась о здоровье женщин в гареме. Позвать кого-то из докторов-мужчин никому бы и в голову не пришло. Они непременно донесли бы весть о происшествии до ненужных ушей, а Намму будет молчать как рыба. Если бы она не умела хранить секреты, то никогда бы не стала лекарем при гареме. Евнух, помогавший Ки, проворно оторвал несколько лоскутов от купальной простыни и накрепко перевязал запястья принцессы, слабо зашевелившейся в руках кормилицы. — Тихо-тихо, светлейшая, все хорошо, помощь уже в пути. Посмотрите на меня, вы можете на меня посмотреть? Белет-Нинлиль? — Ки заговорила с принцессой голосом, каким обычно обращалась к ней в детстве. Затуманенный взгляд темно-карих глаз наконец обратился к ней. Посиневшие губы Белет дернулись, будто она что-то хотела сказать. — Что, рубатум? Громче, я не слышу. — Не-на-ви-жу… — прошептала Нинлиль, с трудом превозмогая дурман беспамятства, — ненавижу его… Я хотела оттереть… Ки… я была грязная… грязная после него… Кормилица обняла голову принцессы, лежавшую на ее коленях, и подняла свое лицо вверх, чтобы скрыть показавшиеся в старческих глазах слезы. Почти незаметные, они стекли по вискам. — Агга, найди одеяла. Светлейшая рубатум мерзнет, — взяв себя в руки, повелела старуха. Агга низко поклонился кормилице и быстрым шагом покинул купальни. Минут через пять в помещение вернулся евнух, ушедший за помощью к Намму. Врачевательница на ходу расстегивала лекарскую сумку, доставая плазменный сшиватель, уже зная, в чем дело. Женщина с головы до ног была замотана в богатую, цвета охры, канди, только в отличие от других синништу и амтум, живших при дворце, лицо ее было завешено украшением из многочисленных круглых платиновых пластинок с выбитыми клинописью заклинаниями. Будто широкое ожерелье из монет, нанизанных на шнурки, украшение, крепившееся по сторонам за ушами, надежно скрывало нижнюю половину лица. — Рубатум случайно разбила сосуд для притираний и поранилась, — тоном, не терпящим возражений, сообщила кормилица. Синништу окинула взглядом купальню и скупо кивнула. В дверях показался евнух Агга с парой шерстяных, белоснежных покрывал. — Как давно? — сухо спросила женщина, аккуратно беря за кисть принцессу и разворачивая ладонью к себе. На правой и левой руке поперек пальцев шли порезы. Наклонив принцессу вперед, Намму осмотрела ее плечи и спину. Везде на коже видны были потертости и широкие покрасневшие полосы. Судя по всему, принцесса, выгнав помощниц, действительно отмывала себя добрых два часа, до ссадин обдирая щеткой кожу, прежде чем очередная бутыль с драгоценным маслом выскользнула из рук и разлетелась вдребезги. Тогда, поопрокидовав все вокруг, что только можно было, от отчаяния рубатум пришла в голову дикая мысль вскрыть себе вены куском неровного стекла. В поступке этом было больше злости, чем обреченности. Получилось плохо, и не с первого раза. Не каждый день принцесса делала что-то подобное. Пальцы были в мыле, осколок постоянно выскальзывал, поэтому приходилось его сильнее сжимать. Эти тонкие порезы виднелись теперь на израненных ладонях. — Не более четверти часа, как я нашла светлейшую, — отозвалась Ки. — Так что, думаю, недавно, достопочтенная Намму. Врачевательница вынула из сумки шприц-пистолет, вложила ампулу и с тихим щелчком сделала Белет укол в плечо, затем быстро, сноровистыми движениями начала разматывать перетянутое лоскутом запястье. Кровь потекла из-под повязки, пачкая простыню и скамью. — Повели евнухам убрать все здесь, чтобы не осталось ни единого осколка, — нахмурившись, Намму пережала рану пальцем, выставляя на «сшивателе» необходимую для воздействия глубину и интенсивность режима. Ки кивнула и перевела взгляд на евнухов: — Агга, выясни, видел ли светлейшую кто-то из амтум. Остальное вы слышали. Надо спустить воду. И вымойте пол. — Будет исполнено, сестра Ки. Тихо затрещал прибор в руках врачевательницы и запахло озоном. Рана под лучом постепенно закрывалась, и кровь из нее больше не сочилась. Белет равнодушно смотрела, как Намму колдует над ее запястьем. — Я вколола седативное, — обратилась женщина к кормилице. — Волноваться не нужно. Потеря крови не настолько большая, как кажется. Вы успели вовремя. Я поставлю капельницу и прослежу за ней этой ночью, к утру от происшествия не будет и следа, но причины, по которым… Намму многозначительно замолчала, и Ки поджала губы. Было небезопасно даже думать о том, что наследная принцесса пыталась наложить на себя руки. Если хоть кто-нибудь из вардумов или амтум оказался свидетелем этого происшествия, их непременно уберут, и только доверенные лица да евнухи, обученные ни во что не встревать и не обсуждать увиденного, останутся хранить эту и множество других тайн. Вода бурлила, уходя в сток, и один из слуг уже стоял по колено в купели, очищая открывающиеся стенки хозяйственным деструктором, чтобы ни одной молекулы крови не осталось на поверхности. — Все готово, — Намму выключила сшиватель и разглядывала запястья Нинлиль. На коже местами оставались подсохшие бурые пятна, которые врачевательница осторожно сняла тампоном, и несколько ярких розовых полос, отличавшихся от более темной кожи вокруг. Раны были закрыты процедурами и активизирована регенерация тканей в местах повреждений, поэтому молодой тонкий эпидермис был такого цвета. Рубцов почти не будет заметно. — Перенесите рубатум в покои, — приказала Ки. Завернув безучастную ко всему принцессу в одеяла, крепкий Агга подхватил Нинлиль на руки, и следом за ним из купален вышли Намму с кормилицей Ки. Впереди по опустевшему коридору шел второй евнух, внимательно глядя по сторонам, чтобы по пути не попался никто лишний. Евнухи во дворце использовались в основном на женской половине, где располагался гарем. По древней традиции все они не были аккадцами. Прежде, когда еще оставались дикие племена на севере, их делали из пленных мальчиков, но с наступлением цивилизованных времен даже такого понятия, как «племя», в мире Нового Аккада не осталось. Евнухами становились некоторые из мушкенумов, которых за долги отдавали во дворец родители в качестве платы. Официально эти мальчики не превращались в рабов, а сохраняли статус мушкенумов, и из них получались самые верные слуги. Как правило, из нищеты они окунались в роскошь дворцовой жизни и считали, что им несказанно повезло так подняться. На евнухов, как и на многих служителей дворца, закон о прикосновениях не распространялся, и когда-то давным-давно за это приходилось «платить». Из предосторожности всех этих несостоявшихся мужчин оскопляли, чтобы никто из них не мог ненароком оплодотворить женщину царских кровей, основав свою династию. Во времена же высоких технологий, когда для создания человека требовался лишь хороший «материал» и рядовой генетик, от подобной дикости отказались. Кастрацию заменили на стерилизацию, и поэтому евнухи Нового Аккада не страдали «округлостью форм», оставаясь крепкими мужчинами, занимавшимися охраной жителей дворца, но детей от них не случалось. Большая их часть составляла дворцовую стражу, но руководящих постов евнухам никто не доверял, опять-таки из предосторожности, дабы не создавать при дворце третьей силы. Все они были достаточно высокими, мускулистыми, но при этом не носили бород и сложных причесок, отличавших аккадских мужчин, будь то авиилы, мушкенумы или вардумы. Их можно было узнать издали по безволосой голове, укороченной белой канди и гладкому лицу. В покоях принцессы было пусто. Всем амтум предусмотрительно велели убраться куда подальше, дабы они не увидели ничего лишнего. Агга осторожно опустил Нинлиль на ложе и отступил. — Можешь идти. Выстави охрану, чтобы никто не беспокоил рубатум и достопочтенную Намму. Евнух прижал руку к груди и спиной вышел в дверь. Впрочем, у покоев Белет и так стояли на посту двое молчаливых служителя с женской половины дворца, но Агга должен был расставить еще несколько человек, чтобы в случае необходимости они могли оказать помощь находящейся при принцессе кормилице и врачевательнице Намму. Ки осторожно принялась высвобождать рубатум из одеял, перепачканных кровью — тех, в которых ее принесли в покои. Обтерев ее тело, кормилица аккуратно облачила свою госпожу в длинную домашнюю канди и уложила на подушки в положении сидя. — Сестра Ки, — Намму раскладывала стойку для капельницы и проверяла трубки, — вы же понимаете, что все это временные меры? Сиятельнейшую рубатум Белет-Нинлиль нужно лечить, а здесь нет необходимых условий. Да простят мне боги мои слова, но все же! Вы знаете, что у меня отсутствует должная квалификация. Если кто-то узнает… — О клинике не может идти и речи, достопочтенная Намму, — тихо, но твердо ответила кормилица, тем не менее уважительно склонив голову перед врачевательницей. — Белет-Нинлиль сейчас не в том положении, чтобы объявлять ее душевнобольной. Женщина лишь понятливо кивнула, нахмурившись. Попытка самоубийства могла стать результатом нервного срыва или следствием побочного действия наркотика, принятого рубатум накануне. Если объявить ее временно недееспособной, то партия наследников первой линии значительно ослабнет. Кормилица Ки слишком долго жила при дворе, чтобы хорошо разбираться в таких вещах. И пусть все кругом твердили, что партия сильна трудами Третьего Принца и генерала Гунгу-Нума, «серым кардиналом» всегда оставалась она — хрупкая с виду рубатум Белет-Нинлиль. — Я так понимаю, придворного лекаря оповещать вы тоже не станете? Это больше походило на утверждение, нежели на вопрос. Кормилица вздохнула, сжав губы, и скупо кивнула: — Боюсь, он сейчас больше занят в покоях Владыки. — Конечно, там он нужнее, — согласилась врачевательница. — Действие препарата может закончиться внезапно, и прежде, чем я введу новую дозу, рубатум может нечаянно поранить себя. Следовало бы ее закрепить. Намму была излишне проницательной, и хвала богам, что у этой синништу не было привычки болтать. Никто во дворце даже толком не знал, как она выглядит: нижняя часть ее лица всегда была закрыта тяжелой вуалью из переливающихся бликами монет. Густо подведенные сурьмой черные глаза, казалось, видели людей насквозь, и за ту тактичность, с которой Намму описала попытку Нинлиль изрезать свои запястья, старуха Ки была ей благодарна. — Не беспокойтесь, достопочтенная Намму, — Ки склонила голову в знак уважения к врачевательнице, — сейчас я все сделаю. Пока кормилица фиксировала колени и руки принцессы специальными широкими ремнями, врачевательница приладила на кисть наследницы катетер. Затем женщины вдвоем длинными полосами ткани привязали Белет к широкой кровати, совершенно не предназначенной для этого, но другого выхода не было. — Достаточно поздно, я велю подать ужин и приготовить постель. Врачевательница с благодарностью прижала руку к груди в ответ на предложение Ки. Уже после полуночи, когда Намму с кормилицей отужинали прямо в покоях принцессы тем, что подал им евнух по имени Агга, женщины расположились за низеньким столиком, где стоял горячий медный кофейник. — Я слышала, был ритуал воссоединения… — негромко произнесла Намму, время от времени бросавшая взгляд на ложе, где забылась беспокойным сном Белет-Нинлиль. Установленный рядом с кроватью монитор жизненных функций тихо попискивал, дистанционно считывая показатели с датчиков, приклеенных к коже рубатум. Прозрачная панель монитора тускло светилась синим. Каркас стойки, на которой он был закреплен, почти не был виден, поэтому казалось, что плоская панель парит в воздухе. — Да, достопочтенная. Светлейший Руби Баал-Уцур долго отсутствовал, — тихо ответила Ки, делая глоток из чашки, отливавшей медью в полумраке покоев. Приглушенный мягкий свет исходил от стен в то время, как основные светильники все были погашены. Богиня Нинхурсаг беспристрастно взирала с высоты свода своими равнодушными каменными глазами, подведенными позолотой, на распростертое под ней на кровати тело. — Да благословят боги этот союз, — коротко коснувшись двумя пальцами левого плеча, пробормотала Намму. — Воистину, — повторив ее жест, согласилась Ки. Между ними осталось невысказанным то, что не следовало произносить вслух. Невольно врачевательница стала свидетельницей слабости наследной принцессы. Светлейшая рубатум всегда была при дворе олицетворением женской добродетели. Ее ставили в пример юным синништу, которые только собирались соединить свою жизнь с назначенным супругом, считали почти святой, за нее молились все матери Нового Аккада, почитая за образец истинного женского послушания и благонравия, и чего стоила подобная репутация светлейшей рубатум Белет-Нинлиль, оставалось только гадать. Кормилица прекрасно понимала, насколько принцессе отвратительны прикосновения ее собственного супруга, учитывая, что последний год она регулярно делила ложе с генералом Гунгу-Нумом. Неудивительно, что для ритуала воссоединения Белет-Нинлиль заранее приняла стимуляторы полового влечения, нередко используемые гаремными вардумами и амтум, чтобы её страсть на «брачном ложе» выглядела настоящей. Но Ки была уверена, что даже после того, что случилось сегодня, ее рубатум оправится и лишь упорнее примется противостоять врагам.

* * *

— Где он? — принц на ходу скинул ритуальный конас на руки подхватившего его Заку-Умума, направляясь быстрым шагом через галерею, ведущую во внутренний двор с фонтаном. Колонны, образовавшие коридор, были увиты плющом и покрыты клинописью — это наглядно воспроизводились различные выдержки из Закона, говорящие об обязанности служения Новому Аккаду и каково наказание за их неисполнение. Бэл, после ритуала даже не удосужившись переодеться, навестил в Главном Дворце отца, точнее проговорил с генералом Сишем у изголовья больного Набу весь остаток дня, но чуда не случилось. Глаз Владыка не открыл и никакой напутственной речи от него сын Жрицы не услышал, а лишь пришел в ярость от того, в каком состоянии находится отец. Попытки принца увидеться с наследным принцем Липит-Энлилем провалились. Он час кряду обивал порог его покоев, и люди Липита тактично сообщали, что либо наследник вот-вот должен вернуться, либо только-только ушел, и они с братом разминулись. Устав, наконец, играть в прятки, Бэл решил, что разберется с этим позже. В конце концов, он все равно собирался переезжать поближе к отцу и на свое законное место, дарованное ему Владыкой много лет назад. Как сказал капитан Службы Безопасности Бэл-Энлиля, его покои в Главном Дворце были готовы и тщательно проверены, и было бы странным продолжать оставаться во временной резиденции, если весь Гарем принца находился здесь. Заку-Умум подобной прыти не одобрял, да и вообще был крайне недоволен тем, что Бэл заставил его нянчиться с Авиил-Антоном, а сам ездил по делам в сопровождении нескольких воинов из личной охраны. Дворецкий справедливо полагал, что все они не стоили его одного, но принц решил иначе. В Летний Дворец Бэл приехал уже на закате, когда Заку-Умум начал беспокоиться об излишней задержке. — Так где он? — О ком ты, Данн-Ум-Руби? — искренне удивился лугаль, оборачивая тончайшую шерстяную ткань принцева плаща вокруг руки, чтобы поспевать за летящим по коридору Энлилем. — За идиота меня не держи! — Авиил-Антон у себя, — тут же сменил тон мужчина, — я велел подать ему поздний ужин в гостевые покои. Они уже миновали галерею, и теперь принц остановился, переводя дыхание, у мозаичного фонтана, красиво подсвеченного в ночные часы. Он зачерпнул в ладони воды и плеснул себе в лицо, растер шею и устало опустился на край, не обращая внимания на влагу, щедро орошавшую одежду. — Ты весь вымокнешь, Данн-Ум-Руби, — мягко проговорил Заку. — Не велика беда, — усмехнулся Бэл, запрокинув голову. Звезды в Аккаде действительно были другими, не такими, как в Нью-Амстере. Воспоминания о холодном вечере на вилле неприятно кольнули грудь — тогда принц, совсем как сейчас, стоя на террасе, разглядывал чужое небо. В тот вечер Энлиль осознал, насколько сильно желал авиила, случайно попавшегося в его сети. Изначально в его планы не входило с ним спать. В ту ночь холодный мрамор балюстрады покрывал иней, и Бэл помнил, как тонкий слой плавился под горячими пальцами, расходился, словно тонкое кружево, и редкие точки ночных светил, дрожащих в морозном воздухе, равнодушно смотрели на него в ответ. В родном мире звезды были огромными и горели сейчас яркой россыпью по небосклону, точно драгоценные камни. Густо пахло цветущими плюмериями и мирабилисами. Стояла духота. Все кругом походило на отражение в кривом зеркале, а не на реальность. Радовавший прежде летний сад лишь раздражал своим жизнерадостным пышным цветением, не прекращавшимся даже в ночные часы, дворцовые интриги казались фарсом, а задействованная в нем камарилья — марионетками, которых невидимый кукловод дергал за ниточки. — Он расстроен? — глухо спросил принц, переводя усталый взгляд на Заку-Умума. — Думаю, даже больше, чем сам рассчитывал. Бэл хмыкнул. Чужак так же плохо вписывался в окружающую обстановку, как и принцева тяга к нему. Желание, которое он испытывал к Антону, изменилось, преобразовавшись в нечто совершенно другое, и с этим трудно было бороться. — Впрочем, как и я… Не сказать, чтобы очень доволен. Бэл немного помолчал, а затем решительно поднялся на ноги. Заку-Умум учтиво склонился, поспешив пропустить его, и зашагал следом: — У меня новости, Данн-Ум-Руби. — Что? Узнал, с кем спит моя «дражайшая» супруга? — глядя на него вполоборота, поинтересовался Бэл. — Это было нетрудно. Генерал Гунгу-Нум. Принц зло осклабился: — Какая неожиданность. Дружок покойного Зуэна? — Первый принц доверял Гунгу-Нуму безоговорочно. Он даже в завещании указан — получил часть земель, бывших в личном владении руби Зуэна. Мои люди создали ему некоторые проблемы на границе, так что в городе он будет не раньше, чем через три дня. — Со своим войском, конечно же. А у нее есть чувство юмора! Надо отдать демонице должное — хороший выбор. Я поступил бы так же. Благо Нинлиль не понесла от него, а то был бы «сюрпризец»… — Боюсь даже представить, — с сарказмом произнес лугаль. — Ну почему же! Я себе это очень хорошо представляю: возвращаюсь в Аккад, отец мертв, а генерал на месте Владыки, регентом при собственном отпрыске царских кровей. Как считаешь, долго бы мы тогда протянули? — Дня два? — Неа, — принц весело покачал головой, — часа два. Мы бы даже не успели отойти от ангара перемещения. Знаешь что, займись-ка ты этим не в меру любвеобильным генералом. Давно я благоверной не дарил «подарков». — Да, Данн-Ум-Руби. — И вот еще что… Завтра же переезжаем в Главный Дворец. Ситуация требует личного контроля. Слишком долго я отсутствовал, поэтому кое-кто тут решил, что мною можно пренебречь. — А Авиил-Антон? Бэл недоуменно вскинул бровь, останавливаясь, и лугаль пожалел, что вообще напомнил о нем: — Что — «Авиил-Антон»? Заку слегка замялся и осторожно уточнил: — Он останется в Летнем Дворце? — Почему бы и нет. Можешь оставить его здесь, а заодно остаться сам, — криво усмехнулся Бэл, больно ткнув рукоятью церемониального короткого меча Заку-Умума в грудь, — он же, говорят, твой «любовник». М? — Это была не моя идея, Данн-Ум-Руби! — глядя сверху на стоявшего вплотную принца, с досадой ответил дворецкий. — Да. Моя. Ты прав. Как всегда, во всем прав! Но, видишь ли, вардум, ты так правдоподобно разыгрывал ваши «отношения» на церемонии воссоединения, что я уж было и сам поверил, что ты к нему неравнодушен. Заку-Умум скрипнул зубами, но ничего не ответил. Руки за спиной непроизвольно сжались в кулаки. Из-за проклятого чужака он постоянно нарывался на гнев Бэл-Энлиля, и это начинало надоедать. Лугаль молча низко согнулся, опуская глаза в землю и прижимая один из кулаков к груди. — Порой мне тошно смотреть на тебя, Кинум-Вардум, или все же Лугаль Урука? Заку-Умум не сдвинулся с места. Он и это проходил. Этот сочувствующий, разрывающий душу на части, тон, из которого вдруг исчезает высокомерие и слышится боль за твою судьбу. Но стоит почувствовать себя чуть более свободно, поверить в сострадание или участие Баал-Уцура, и вот уже плеть полосует твою спину. — Настанет ли тот день, когда ты прекратишь, наконец, кланяться? Заку-Умум и на это смолчал. Принц зло сплюнул, отвернулся и вбежал по редким ступеням ко внутреннему входу в здание. На втором этаже ярко светились окна гостевых покоев. Чужак всё еще не спал. Воины, стоявшие на каждом шагу, безмолвно салютовали Бэл-Энлилю, но он их почти не замечал, поэтому, когда вошел в гостевые покои, был крайне недоволен тем, что Антон там не один. Домашний вардум, очевидно, собиравший посуду после трапезы, вздрогнул и чуть не уронил поднос, заметив вошедшего хозяина дворца. — Вон пошел, — прошипел Бэл, усаживаясь на софу. Антон в этот момент стоял рядом с вардумом, и от Энлиля не укрылось, как он бегло кивнул тому, отпуская. Почему-то этот невинный жест выбесил. В его собственном дворце, на его собственной территории какой-то домашний вардум вздрагивает при появлении хозяина, но на неизвестного чужака смотрит с обожанием и ждет разрешения уйти именно от него! Эдер перевел хмурый взгляд на принца, стоило двери за слугой закрыться: — Ну и зачем ты так груб с теми, кто не в состоянии тебе ответить? Принц настолько опешил от его замечания, что у него непроизвольно вырвался смешок: — А ты, значит, «в состоянии», — принц неосознанно закусил губу от удовольствия. Даже дерзость авиила ему нравилась. Такой холодный, строгий, как учитель в школе, не понимающий, что имеет дело с тигром. Глупый, наивный, заблуждающийся. — Моя грубость с вардумами — единственное, что тебя сейчас волнует? — Не единственное, — Антон сложил руки на груди и сел на подлокотник кресла напротив. Юноша был одет в один из комплектов одежды, которые они покупали вместе, когда Бэл потащил его, невменяемого, обновлять гардероб. Светлые летние брюки и майка с огромной черно-белой фотографией летнего Нью-Амстера, открывавшая рельефные руки, безумно ему шли. В покоях из-за жары Антон ходил босым, несмотря на работающий кондиционер, и Бэл никак не мог отвлечься от светлых скрещенных стоп, утопавших в длинном ворсе напольного ковра. — Интересно послушать, — хмыкнул беззлобно принц, разваливаясь на софе. Эдер вспыхнул как девица. Он злился, но старательно это скрывал за маской рассудительности. — Ну же, Авиил-Антон?.. Казалось, чужак вот-вот что-то скажет, но вместо этого он встал с подлокотника и через всю комнату прошел к арке, ведущей на балкон. Несколько мгновений порывшись по карманам, он достал пачку сигарет и вышел в разъехавшиеся двери. Потянуло дымом. — Не понял, — сказал сам себе принц, вставая с места. — Что это было? Эй, авиил! Он застал чужака, бездумно пялящимся на прекрасный сад, разбитый во внутреннем дворе дворца. Небольшие каналы и фонтанчики переливались всеми цветами радуги от ночной подсветки, тихо шелестели кустарники, усыпанные душистыми ночными цветами, и где-то, невидимый глазу, ухал пустынный филин. — Тут красиво, — Антон кивнул в сторону фонтана, — такой контраст с пустыней за городской стеной, но выглядит, будто ненастоящее. Я специально ходил, трогал… Твоя стража смотрела на меня, как на больного, — юноша улыбнулся, качнув головой. Принц пристроился рядом, забирая из его пальцев недокуренную сигарету. Со вкусом затянулся и показал рукой вниз. — Там высажен «Негорящий цветок»**. В одних мирах говорят, что это символ бессмертия, в других, что это цветок вожделения. Он действительно не горит, если его бросить в пламя — вечная непроходящая страсть. Как тебе такое? Антон сдул челку со лба. Волосы были той длины, когда их еще невозможно убрать в хвост, но они уже достаточно длинные, чтобы чертовски мешаться, падая на глаза. — Вечность — это слишком долго. — И то верно, — кивнул Бэл. Аккадец докурил чужую сигарету и отстрельнул бычок вниз на красивую мозаичную дорожку, петляющую между цветниками. Окурок смотрелся инородно в мягком сиянии садовой подсветки, нарушая чистоту и непогрешимость «ландшафта». — Я знаю, что кажусь тебе бестолковым, Бэл, но я и правда не настолько наивен. Обманывается тот, кто хочет обмануться, верно? — Эдер перевел на принца свой светлый взгляд, и аккадец почувствовал, что во рту пересохло. — Возможно, я пожадничал… Но мне хотелось быть с тобой, а теперь я уже ничего не понимаю. Что между нами, Бэл? Принц устало потер лоб. Как правило, он редко объяснялся с кем-либо. В случае с чужаком приказать просто закрыть рот нельзя было. Нужно было хоть что-то ответить. — Извини меня, Авиил-Антон, — неожиданно склонившись с прижатой к груди рукой, в конце концов сказал Бэл, — ты можешь тотчас уехать, и будешь прав, — он выпрямился и продолжил: — Есть вещи в Новом Аккаде, к которым невозможно подготовить человека из другого мира. Я это прекрасно понимаю, но, возможно, как и ты, я «пожадничал»? Я не готов сейчас тебя терять. Бэл огляделся, будто опасался, что их кто-то увидит, и быстро и коротко сжал руку Эдера, проникновенно заглядывая ему в глаза: — Ты думаешь, мне легко все это дается? — понизил голос почти до шепота. — Я прошу тебя, Авиил-Антон! Потерпи немного. Я со временем всё решу. Придумаю, как нам быть. Верь мне! Ты нужен мне здесь. Ты ведь веришь? Эдер в удивлении приподнял бровь. Он чувствовал себя героиней из какого-то дурного любовного романа, получающей признание от благородного разбойника на балконе под луной. Юноша нервно хохотнул: — Ну ты краски-то так не сгущай. С чего мне тебе не верить? Сказал бы, что тоже до одури хочешь со мной трахаться, а не с теми, с кем положено, и всё. Это ж просто! Бэл на секунду опешил, отпустил его ладонь, но затем сменил скорбное выражение лица на привычную надменную ухмылку: — Непревзойденной наглости и самомнения человек. Но, увы, так и есть, — он внезапно для Антона дернул его за пояс штанов, чуть не впечатав в себя, и горячо зашептал на ухо: — Хочу трахаться с тобой до одури, и трахаясь, с кем положено, думаю лишь о том, как сделаю это с тобой, как буду заглатывать у тебя до упора, а потом, когда ты начнешь стонать, как портовая шлюшка, и умолять тебе вставить, отымею до звезд в глазах! Антон поперхнулся и закашлялся, кровь бросилась ему в лицо. Пришлось сжать ноги, потому что стояк не заставил себя долго ждать. Со стороны Энлиля это было подло — так дразнить его и не позволять себя касаться. Внизу на мозаичной дорожке сада послышались шаги. Отряд из четырех воинов делал обход, и Бэл плавно отодвинулся от взъерошенного Эдера. — Приветствуем, руби! — отсалютовал разводящий, когда остановил воинов, заприметив два силуэта на террасе. Принц в ответ с невозмутимым, царственным видом коснулся кулаком груди. Офицер перевел пристальный взгляд на Антона и едва заметно кивнул. Он не знал в точности, как следует обращаться к чужаку, но сделать вид, что не увидел его стоящим рядом с наследником, не мог. — Привет, ребята, — помахал им в ответ рукой Эдер. — Ну и лица у вас. С каменным выражением разводящий отдал команду следовать дальше и зашагал следом за подчиненными. Он не понял ни слова. Воины не говорили на всеобщем. Бэл возвел очи горе. — Ну а что? Ты видел их морды? Будто лимон сожрали. — Они все равно не понимают тебя, Авиил-Антон. Служить их долг. — Это непременно надо делать с таким кислым «таблом»? У вас, кстати, растут тут лимоны? — студент скривился в страшной гримасе, имитируя стражника. — Великий Энки… — пробормотал принц, закрывая лицо рукой, чтобы не смеяться в открытую и соблюсти хоть какое-то подобие приличий. Разводящий стражников время от времени оборачивался, поглядывая на них. — Идем, повар выдаст тебе молока с печеньем на ночь, — сыронизировал принц. — Я бы предпочел что-нибудь, что горит, «мамочка», — не остался в долгу Антон. — Если бы я был твоей мамочкой, то горела бы твоя задница, достопочтенный. — О да! Накажи меня! Я был очень плохим мальчиком! Бэл, не выдержав, улыбнулся. Пожалуй, первый раз за день принц ни о чем таком не думал, а лишь с удовольствием наблюдал, как Эдер устраивает цирк на ровном месте, изображая его доблестную стражу. Раньше за серьезным заучкой такого не водилось. Возможно, потому что, как и принц, скарец привык с чужими держать лицо — особенно во время учебы в Академии, а дурачиться было так по-детски. Быть может, такой Антон доставался любовникам, в полной мере наслаждавшимися его беззаботностью? Где-то фоном проскользнула мысль, что порой авиил вел себя похоже с Заку-Умумом, и это немного омрачало незамысловатое веселье. Утром вереница из бронированных аэрокаров, сопровождаемых воинами, ждала Энлиль-Бэл-Уцура у ворот Летнего Дворца. Антон от дворецкого, пришедшего за час до выезда, с удивлением узнал, что им предстоит поселиться в Главном Дворце — там, где находится законное место принца. Считалось неприличным, что вернувшись в свой мир, Баал-Уцур живет отдельно от жены и гарема. Ведь в центральном дворце города и мира обитала светлейшая Белет-Нинлиль, там же находился принцев гарем, а главное — отец Бэла, Великий Лугаль Набу-Куддури-Уцур, в свое время повелевший сыну жить с ним бок о бок, а не с Главной Жрицей в храмовом комплексе Иштар. __________________________ Сноски и примечания автора: *Евнухи —всем, конечно, хорошо известно, что евнухи существовали при Османском дворе, это уже почти наше время, но традиция использовать оскопленных мужчин восходит к древности. Первые сведения о наличии евнухов (частично кастрированных) происходят из Ассирии (в разное время - территория совеременного Ирака, Египта и Сирии). Ассирия или иначе Ашшур изначально (в ранний период) не был самостоятельным государством, а был центром сравнительно небольшого, номового, преимущественно торгового государства, в котором ведущую роль играли купцы. Возглавлялся ишшиакумами. В определенный момент входил в состав Аккадского государства. В XIX веке до н. э. ассирийские цари стали назначать евнухов, прежде занятых исключительно во дворце и в царской страже, наместниками завоёванных земель, ибо не опасались того, что они попытаются организовать сепаратистский мятеж с целью основать собственную династию. У ассирийцев практику оскопления будущих царедворцев переняли персы и некоторые другие народы Ближнего Востока. Несомненно, эта же практика пришла и к Османскому двору из древней Вавилонии и иже с ними. Первоначально евнухов делали из пленных или купленных рабов. Известно, что варварскую операцию по полной или частичной кастрации лучше переносили именно чернокожие мальчики, их меньше умирало после оскопления. Среди белых смертность была очень высока. К тому же черные евнухи выше ценились и применялись во внутренних покоях, так как существовало поверие, что частично кастрированный евнух способен к зачатию, а следовательно черного ребенка будет сложно выдать за наследника белого султана. В разное время в разных государствах (Китай, Османская Империя, Ассирия) евнухи обладали очень большой властью, так как имели широкие административные полномочия, процветал подкуп и политические интриги. У меня сказано, что евнухи при дворце стерилизованы, так как наступили современные времена. Подобная операция не нарушает выработки мужских половых гормонов, а лишь делает непроходимым канал для поступления сперматозоидов, исключая возможность продолжения рода. Также в фанфике они, по сути являясь практически полноценными мужчинами, занимаются внутренней охранной дворца, к которому приписаны, хотя их служба имеет свою специфику. **«Негорящий цветок» —имеется в виду цветущая в саду плюмерия. Эти цветы обладают необычной способностью: они не сгорают при температуре менее 500 градусов. Самое раннее упоминание о плюмерии датируется несколькими тысячами лет, тогда ее использовали ацтеки. Цветки, ценившиеся за аромат и изобилие, собирали для украшения алтарей. В Перу священные цветы, упавшие с деревьев, использовали в религиозных церемониях. Прикасаться к ним и даже нюхать запрещалось под страхом смертной казни. В Индии плюмерию называют Деревом Жизни и считают любимым цветком Кришны, полагая, что аромат ее должен напоминать людям о красоте бесконечного путешествия души. На Гавайях из этих цветов делают знаменитые ароматные цветочные венки – леи. У буддистов плюмерия - символ бессмертия, а у древних майя - вожделения.