Бэл

Когда процессия въезжает в Аккад, толпы жителей рукоплещут, играет музыка. К ногам Третьего Принца и его свиты бросают цветы, сминаемые тяжелой поступью всадников. По краям дороги на тысячи шагов пути до Главного Дворца стоят цепью аккадские воины лицом к бушующему людскому морю. Собравшиеся кричат, смеются, некоторые даже плачут от радости. На центральном проспекте, по которому движутся путники, финику негде упасть. На огромных шестах, на специальной платформе, которую везут вслед за принцами, высоко подвешен мертвый тигр. Его мощные лапы привязаны к поперечной металлической перекладине, и они выпачканы в отвердевшей под солнцем глине. Животное, выгнанное из оазиса лаем собачьей своры и криками многотысячной толпы егерей и всадников, пыталось спастись через реку, и свои последние шаги тигр делал по топкому берегу, заросшему камышом, прежде чем его настила смерть. Он огромный. Антон таких прежде никогда не видел, даже на многочисленных информационных сайтах о дикой природе иных миров. Тяжелая голова свисает вниз, зияя узким порезом на белоснежной шее: вскрыта артерия, через которую вытекла вся кровь, пока его готовили для демонстрации толпе. Полосатая шкура сияет на солнце янтарными всполохами, чередуемыми с черными дорогами полос, несколько бурых пятен испачкали настил, над которым он закреплен под яростными палящими лучами. И среди всего этого великолепия, сияния золота, украшений и пестрых одежд принцевой свиты Антон видит только смерть, которую почему-то назвали охотничьим трофеем… Едущий рядом с его лошадью Заку-Умум все время что-то рассказывает с лихорадочным блеском в глазах. Если бы Антона не оглушило картиной, разворачивающейся перед его взором, он бы заметил, что дворецкий не совсем в себе. Слишком широко улыбается, зрачки за затемненной панелью излишне расширены, несмотря на стоящее высоко в небе светило. Юноша не слышит ни единого его слова. Иногда он рассеянно и невпопад кивает, и даже отвечает что-то, но не может отвести глаз от запрокинутой тяжелой головы мертвого животного. Из разинутой пасти вывален посиневший язык и видны желтые клыки, оказавшиеся бесполезными перед убийцей. На рассвете Эдера осмотрел личный врач его высочества — молчаливый авиил в богатых одеждах, не говоривший на всеобщем. Его прислал Липит. Указания медика тихо переводил Иша, за все время так и не посмевший поднять глаз на благородного господина. Затем быстрые сборы, песчаные яхты, в трюмы которых загоняли лошадей, чтобы у исполинских врат Аккада вновь пересесть на них и въехать в рукоплещущий город во всем великолепии. Дорога до территории Главного Дворца занимает несколько часов, и на всем протяжении пути шум, приветствия и цветы. Вокруг разливается их удушливый медовый запах, но Антону чудится металлический привкус во рту, а перед глазами стоит Бэл, протягивающий ему золотую чашу. Великая честь — неслыханная! Отказаться невозможно. Баал-Уцур протянул ему сверкающую золотом емкость следующему после себя. Первым глоток из чаши делал Липит, которому брат посвятил убийство тигра. Вся свита застыла в изумлении, стоявший рядом Заку-Умум удивлен ничуть не меньше, но осторожно подталкивает Антона и едва различимо шепчет на ухо, чтобы чужак случайно не задел кончики пальцев Бэла, когда примет угощение. И юноша делает шаг вперед. Зрачки у Бэла желто-зеленые, точь-в-точь как у убитого им хищника. И Эдер не может понять, что за выражение застыло на его смуглом лице. Антон едва заметно качает головой, одними губами произнося неслышное «Я не могу», и брови принца сходятся к переносице, уголок рта дергается. Неслыханное оскорбление, если чужак сейчас откажется. И Эдер протягивает руки. Слава аккадским богам, они не дрожат. Тягучая рубиновая жижа лениво покачивается, и сквозь тонкие металлические стенки большой плоской емкости, сделанной из золота, чувствуется, что кровь теплая, нагрета солнцем. Тигра держали в специальной стерильной камере, которая сохраняла свежесть животного, чтобы почетные участники охоты, когда передохнут и приведут себя в порядок, могли насладиться вкусом победы перед отправкой в Аккад, а наутро вынесли в центр временного лагеря, очерченного плотной массой людей. Заку-Умум с чужаком стояли вместе с вардумами и простыми егерями на противоположной стороне от того места, где в окружении личной охраны и вельмож из ближайшей свиты находились принцы, и, чтобы поднести чашу Эдеру, Бэл пересек пустое пространство, остановившись напротив удивленных аккадцев. Заку-Умум прижимает руку к груди и низко кланяется, за ним все остальные. Только чужак остается стоять ровно. Приходится дворецкому выпрямиться и шепнуть ему на ухо, что он должен делать. «Я не могу» — беззвучно одними губами, но Бэл нарочно не замечает его состояния. Сейчас он далек, как звезды, которые светили ночью с равнодушных небес, а то, что по ним можно ориентироваться, означает лишь, что ко всему реально приспособиться. Чаша в руках. Антон выдыхает и делает глоток. Усилием воли он подавляет рвотный рефлекс и вымученно кивает в знак благодарности. За спиной слышны шепотки, одновременно хочется узнать у Иши, что говорят в толпе, так как аккадский не понимает, и отвлечься от металлического соленого привкуса вставшего поперек горла глотка. Капля крови из уголка рта медленно стекает к подбородку, и Бэл на мгновение переводит на нее взгляд. Мимо проносится вечность, красная дорожка продолжает удлиняться, попадая на шею, и останавливается, только столкнувшись с кантом на вороте белоснежной рубашки, в которую одет чужак. Принц забирает чашу на глазах у изумленных зрителей и отворачивается. Он возвращается к «своим», и следующим, кому подносит кровь, становится генерал Гунгу-Нум. Тот отпивает как ни в чем не бывало: обыденно, быстро. Такие вещи аккадцев не смущают. Зато после этого жеста Третий Принц по-другому смотрит на Баал-Уцура. Он знает, что чужака тот привез для своего вардума, но после проведенных с ним почти двух дней кое-какие детали начинают казаться странными, и бастард не спешит его разубеждать. Выходка с чашей была чересчур экстравагантной даже для него. Он поставил в один ряд с Липитом и собой безродного авилума, и даже Гунгу-Нум удостоился подношения крови от охотника, взявшего самый престижный трофей, после Анн-Ат-Тона. Хотел унизить генерала? Показать, что может делать, что ему вздумается? К счастью, тот к подобного рода выходкам относится скептически. Все знали, что Бэл генерала на дух не переносит. Чужак кажется Третьему Принцу интересным, и не только потому, что его пригласил в Аккад Бэл, хотя шлюшкой считать его Маар-Шари не перестает. По городу Антон едет как во сне, не замечая, что веселье и говорливость Заку-Умума продиктована чудовищной дозой наркотика пополам с регенераторами, которую он вколол себе, чтобы после работы сшивателем на обезображенной спине добраться наравне с остальными в Аккад. Доктор обещал доделать операцию во дворце. К вечеру после капельницы с сывороткой он действительно будет в порядке, аккадская медицина творит чудеса, но в лагере для раба нет возможности сделать все и сразу, поэтому он вынужден терпеть. Впрочем, без помощи медика, которому Бэл велел позаботиться о своем Кинум-Вардуме, он бы даже в сознание не пришел, так что претензий ни к принцу, ни к врачу не имеет. Дворецкий сделал именно то, что собирался. Он решил посмотреть, что из этого выйдет, и к последствиям был готов, хотя в определенный момент думал, что принц действительно забьет его насмерть, но теперь почти все позади. Божий ребенок все еще с ним не разговаривает. Обижен, однако у доктора потребовал полный отчет о проведенном лечении своего Кинум-Вардума. Липита исцеляют иначе. Благородный Авиил-Атума, знавший его с рождения, сразу понимает, что рана на ноге Третьего Принца не от когтей животного. В него попали из деструктора, но никому и ничего лишнего Атума не скажет, иначе его ждет смерть. Он это слишком хорошо понимает, потому что занимает свой пост подле отпрысков Владыки очень давно. Это настоящее чудо, что за те часы, пока наследник с чужаком возвращались во временный лагерь, не началось заражение. Авиил-Атума работал быстро. К счастью, на препаратах для самых важных персон в Аккаде не экономили. К пяти утра Липит-Энлиль спокойно наступает на ногу, мышцы и сосуды сращены, разве что нервам предстоит прорастать пару недель, поэтому за ногой нужно следить, так как он ничего не чувствует на ее поверхности, но зато внутри все ломит от уже несуществующих повреждений. Ему вкалывают блокатор боли, который не обездвиживает нижнюю половину туловища, а убирает «невротическую» реакцию новых тканей, «полагающих», будто дыра в теле все еще имеется. Принц после всех процедур спокойно появляется на церемонии испития крови. На коже едва различимы тонкие белые полосы шрамов, скрытых тяжелой тканью царской канди. Возможно, Бэл подносит чашу чужаку не только, чтобы насолить Гунгу-Нуму и эпатировать публику. Он знает, что чужак спас Третьему Принцу жизнь. По прибытии процессии в Главный Дворец начались народные гуляния в честь празднования дня рождения его высочества Маар-Шари Липит-Энлиля и удачного завершения охоты. Тигра забрали освежевать, чтобы позже поднести имениннику шкуру. Современные технологии позволяют значительно ускорить обработку, и нет необходимости ждать, когда все будет готово естественным путем. В темнеющем небе над Аккадом повсюду сверкают фейерверки, на каждом углу звучит музыка, люди веселятся и танцуют на площадях, и поэтому, въехав во дворец, Антон с облегчением слез с лошади, перепоручив ее конюху и отправился к себе в сопровождении Иши, чтобы переодеться. Вардум хотел показать ему город, а уж если по-простому, пойти повеселиться вместе со всеми, и лучшей компании, чем Антон, придумать трудно. У сильных же мира сего в огромной центральной зале, тщательно подготовленной для празднования, происходит фактически то же самое, что и за стенами Главного Дворца. Приглашены даже женщины. Правда, они сидят за отдельным столом и ведут себя сдержанно. Можно сказать, что это официальная часть праздника, где всевозможные благородные авиилы, через одного воины, преподносят Липиту дары и читают длинные пожелания здравия и процветания для правящей династии. После вручения даров начинается шумное застолье, где вино течет рекой, а блюда сменяются каждые четверть часа. Появляются музыканты, танцовщицы, факиры, и постепенно чинно сидящие господа принимают все более и более расслабленные позы, а благородные дамы покидают зал, целомудренно оставляя мужчин для того, чтобы те могли предаться чувственным наслаждениям в компании постельных амтум и вардумов. Для женщин веселье продолжится в другом зале. Белет-Нинлиль со свитой будет наслаждаться песнями и танцами исключительно амтум и, не исключено, разделит трапезу с приближенными синништу, чьи мужья сейчас заняты более интересным времяпрепровождением. Но дворцовые евнухи некоторых из них вполне могут утешить расслабляющим массажем или отвести в теплые купальни. Антон, переодевшись в цветастую праздничную канди, с Ишей с облегчением покинул Главный Дворец. Через ворота их выпускают без проблем и, наконец у него появилась возможность окунуться в неповторимую ауру древнего города, где причудливо сочеталось варварство с последними достижениями в технике. Разницы между собой и Ишей Антон не чувствует. Разве что тот ростом выше и с такой прической, как у него, в других мирах Содружества обычно расхаживают рок-звезды. Они веселятся вместе с толпой, валяют дурака, напиваются дешевого пива, которое продается за ничтожную плату на каждом углу, и здесь никого не волнует, авиил ты или вардум. Люди толкаются, соприкасаются локтями, руками, спинами. Танцуют, хватают незнакомцев, увлекая в круг, и смеются. Никому и в голову не приходит заботиться о запрете на касания. Здесь вперемежку бедные авиилы, богатые синништу, храмовые амтум и государственные вардумы, рабы и бедные господа, и если каждого из них начнут допрашивать в застенке, то они будут божиться, что все свободные люди касались исключительно рабов и никто не хватал за руку другого гражданина, женатый не целовал в порыве веселья незамужнюю и не нарушал запрет. В многотысячной толпе во время праздника свидетелей подобных событий не бывает. Ни у кого и мысли не промелькнет после подавать в суд. Возможно, это время, когда можно было на все закрыть глаза и расслабиться, позволяя себе лишнее. Поэтому когда за полночь Антон явился в свои покои абсолютно счастливый и с напившимся до отключки Ишей, висящем на плече, то чуть не подпрыгнул от страха, заметив ожидавшего его Заку-Умума. Дворецкий был не такой приветливый, как днем, а трезвый и хмурый, а на Ишу смотрел вообще как на червя. — Наконец-то, — произнес он ледяным тоном. — Достопочтенный Авиил-Антон, — Заку-Умум поклонился, прижимая руку к груди, изображая покорность. — Вы можете оставить этого вардума. Уверен, завтра, когда он придет в себя, я могу позаботиться о том, чтобы он был наказан за проступок. Антон осторожно сгрузил Ишу на кушетку в гостиной и убрал со лба вспотевшие волосы. — Какое наказание, Зак? Что за бред ты несешь. Парень просто перебрал. — Этот ничтожный вардум был приставлен к вам, чтобы сопровождать и оказывать содействие при необходимости. Если бы я наблюдал обратную картину, то непременно похвалил его, но, очевидно, ничего ценнее половой тряпки ему нельзя доверить. Так что я заменю переводчика на более расторопного. Антон зло скинул через голову пропахшую пивом и дымом канди и швырнул в сторону. — Ты всегда такой идиот? — поинтересовался он. — Какая муха тебя укусила? Вы же одинаковые. Оба вардумы. Или я чего-то не понимаю? Тебе стало завидно, что ли? Видимо, в этот момент Заку не сумел справиться со своим лицом, потому что Антон от него отшатнулся. Столько ненависти он еще никогда не видел в людском взгляде. Эдер сглотнул и очень ясно осознал, что Иша не жилец, если он продолжит настаивать на его невиновности. Возможно, потом. Или стоит попросить у Бэла, чтобы его переводчика не трогали. — Ты просто так зашел или ждешь меня зачем-то? — осторожно поинтересовался Эдер. На его кровати было расстелено шикарное по аккадским меркам одеяние, разложены золотые браслеты и прилагались сандалии с серебряными пластинами на кожаных шнурках. Все вместе выглядело так, будто канди приготовили для него. — Я здесь уже несколько часов, Авиил-Антон. Амтум, которые должны были тебя подготовить, отпустил. Студент вопросительно глянул на него. Иша на кушетке несколько раз громко всхрапнул и повернулся, поджимая грязные ноги к подбородку. — Охрана! — гаркнул Заку-Умум, подойдя к двери. — Унесите эту грязь отсюда. Заку приказывал на аккадском, но Эдеру все и так было понятно без перевода. — Заку!!! — выкрикнул он. Схватив Антона за шиворот, лугаль не дал ему дернуться в сторону воинов, выволакивавших бедного вардума. Едва соображавшего, что происходит, Ишу подхватили под мышки и потащили прочь от двери по коридору, и студент почувствовал себя настолько погано, насколько только возможно, от дурацкого бессилия. Даже отпусти его сейчас Зак, кто бы его послушал? Не говоря о том, что воины бы не поняли ни слова. — Уймись! — встряхнул его дворецкий. — В Аккаде, если ты раб, то и права у тебя рабские! Твое отношение ему только вредит, поверь мне. Незачем ему чувствовать себя свободным, Авиил-Антон. Он не приспособлен к свободе. Он — вещь. Ясно?! И пусть не воображает, будто стоит больше пары медяков. Не ломай ему жизнь! — Иди ты к черту! — с силой отпихнув от себя Кинума, выругался Эдер. Со злости толкнул он достаточно сильно, выпутываясь из державших его рук. Заку на мгновение потерял равновесие и сделал шаг назад, задевая плечом дверной проем. Неожиданно лицо его исказилось, а на лбу выступила испарина. — Зак? — Антон заметил и был очень удивлен. Он же ничего такого не сделал. — Ты в порядке? Дай посмотрю. — Не надо! — рявкнул лугаль, выпрямляясь. — Не надо ничего. — Если там сильный ушиб… — Эдер протянул руку, когда лугаль отвернулся, и Заку молниеносно среагировал. Пришлось изловчиться и перехватить его кисть, жестко прижав к себе, чтобы тот не лез смотреть спину. Достаточно было потянуть за край канди, чтобы увидеть в сползшем вороте последствия «барской любви», которые за один день не так-то просто убрать, а сейчас это будет некстати. Сейчас чужак должен был поверить, что Бэл-Энлиль-Уцур — прекраснейший из возлюбленных. — Тебя хотел видеть на своем празднике Маар-Шари. Невежливо так долго заставлять наследника ждать. Они сейчас празднуют в зале для особо приближенных гостей, так что это великая честь… — вкрадчиво сообщил притиснутому к груди Антону дворецкий. — А ты по улице шляешься, как какой-то босяк в компании пьяного вардума, да еще на меня бросаешься. Я всегда говорил Данн-Ум-Руби, что никчемнее тебя лишь пыль под ногами, но он не слушает меня. Совершенно. Или, может, со мной вечерок скоротаешь? — Пусти! — прошипел Антон. Резко выпустив его из рук, так что Эдер чуть не упал, Заку с милейшей улыбкой склонился, прижимая кулак к груди: — Прошу простить презренного вардума, Авиил-Антон, и готов за дерзость понести наказание. Вероятно, вы захотите ударить меня? — он поднял черные глаза, криво улыбаясь: — В живот? Или по лицу? Я готов лечь вам под ноги, и вы сможете на меня наступать так долго, как пожелаете. Хотя на празднике у Его Высочества подобного вам никто не предложит, но, думаю, что Данн-Ум-Руби, ваш сиятельный Бэл-Энлиль-Уцур, тоже там присутствует и ожидает встречи с нетерпением. — Больной ублюдок, — процедил Антон, и Заку расхохотался, поднимаясь как ни в чем не бывало. — Тебя действительно пригласили, — фыркнул он. — Баал-Уцур передал эти одежды, чтобы ты мог, ммм… не выделяться, но если ты против… — Я — против, дорогая фея-крестная, — скривился юноша, стаскивая испачканные летние шорты, в которых шарахался по городу с домашним вардумом. — Кто? — не понял лугаль. — Не важно. Мне надо в душ. Пять минут! Лугаль покачал головой, глядя, как Антон исчезает за дверью огромной ванной комнаты. Зашумела вода. Ночью, слава богам, покои никто не проверял и мыться можно было у себя, а не в дворцовых купальнях. Кинум-Вардум достал из-за пазухи флакон с темной жидкостью и вылил его содержимое в высокий стакан, заполнив на одну четверть. Освежившись, Эдер вышел, растираясь полотенцем, и начал рыться в вещах, чтобы найти самую приличную рубашку и брюки, что у него были с собой. Надевать расшитое камнями канди он точно не собирался. Ему было неловко. Черноволосым и черноглазым аккадцам роскошь шла, он же выглядел бы в этом одеянии нелепо. Не хотелось казаться кем-то, кем он не является, и обвешиваться варварским золотом ему претило. Представьте монахиню, которую заставляют надеть корсет и чулки и в таком виде идти в люди. Вот и Эдер от всей этой вычурности и роскоши смущался. Он даже примерно не мог назвать цену хотя бы одного украшения, которое принесли вместе с канди. Наверняка на эти средства можно было бы месяц-другой платить за учебу и жить припеваючи, ни о чем не думая. Он и так белая ворона тут, так зачем становиться посмешищем? Ради получаса в компании принцев он потерпит косые взгляды на свою простую рубашку и светлые летние брюки. Бэл к одежде Содружества привык, а Липит… Про Липита было сложно думать, но, несмотря на высокомерие и глупую заносчивость, плохим парнем тот не был. Вряд ли его интересует чужая одежда. Но, конечно, единственная мысль, которая по-настоящему занимала Эдера в этот момент — это обещание Бэла уединиться с ним после Царской Охоты. Ведь принц так и сказал — после всем будет не до нас. — Я готов! — объявил Антон, одевшись и зачесав волосы назад. Они были уже достаточно длинными для того, чтобы спадать на глаза при каждом удобном случае, но еще недостаточно, чтобы забирать их в хвост. Дворецкий хмыкнул: — Час ночи! Прекрасно! Ты опаздываешь всего лишь на пять часов! Приблизившись к нему, лугаль придирчиво осмотрел его со всех сторон и попытался заправить за ухо выбившуюся темно-русую прядь, но Антон дернул головой, уходя от прикосновения. Отчего-то Заку-Умум сегодня был крайне назойлив. — Великий Энки! Что за запах! — лугаль делано зажал нос. — Сколько ты выпил? — Меньше Иши, — парировал Антон. — Не. Так дело не пойдет. Извини, — категорично покачал головой Заку. — Нергал с ней, с парадной канди, но поздравлять Маар-Шари пьяным и вонючим — это перебор даже для чужака. Вот, — он взял приготовленный заранее стакан и протянул ему, — это отобьет запах и мозги прояснит. — Что это? — недоверчиво принюхался Эдер. — Считай, что эликсир против похмелья. Из трав. Позаимствовал у Ур-Лугаль-Эдинне, — соврал Кинум-Варду, — потому что от тебя стоило ожидать чего-то такого. Давай, мы реально опаздываем настолько, что это настоящая катастрофа! Я не представляю, как буду объясняться с Данн-Ум-Руби! Вспомнив доктора Эдинне, с которым ему с Бэлом часто приходилось обедать в Нью-Амстере, так как законник окончательно свихнулся на почве приличного поведения принца, Антон улыбнулся. Доктор будил в нем самые теплые чувства. Старик был интересным собеседником, хотя и сильно смущался каждый раз, как ему приходилось взаимодействовать со студентом. Но потом в ходе беседы Ур-Лугаль раскрепощался и рассказывал много интересных вещей про Аккад, которых от принца было не услышать, так что, особо не задумываясь, Антон опрокинул в себя содержимое протянутого стакана. Вкус у «эликсира» оказался приторным, медовым, с сильным запахом мяты и цветов, хотя среди всего этого «букета» угадывались знакомые нотки какого-то вкуса, который он никак не мог определить. Голове действительно мгновенно стало легче, да и запах вроде как исчез. Лугаль усмехнулся и взял его под руку. — Идем. Тебя твой Бэл ждет… Бэл-Энлиль… Можешь повторить? Энлиль? — Энлиль, — глупо хохотнул Эдер, перешагивая показавшийся высотой до колена несуществующий порог. Имя Энлиль было красивого сине-зеленого цвета. Морской волны. Потом менялось на бирюзу и возвращалось в изначальное состояние. Стража не обратила внимания на них, так как Антон считался подопечным Кинум-Вардума, и, следовательно, это дело гостя и Кинум-Вардума, куда он ведет его в таком состоянии. — Отлично, так его и называй, — пробормотал Заку-Умум, когда они наконец дошли до высоких резных створок, у которых стояли внушительного размера евнухи. Из-за дверей слышалась музыка, смех. Те, кто были внутри, только разогревались, несмотря на поздний час. Створки медленно разошлись, и водоворот шума и веселья подхватил их. Все было таким ярким и пестрым, что Антон находил себя какими-то вспышками. Он словно очутился в сказке, где волшебные существа праздновали наверняка нечто очень значимое. Сияние тяжелых золотых украшений, звон цимбал, смеющиеся юноши и девушки: красивые, стройные, как на подбор, с густо подведенными сурьмой глазами и в полупрозрачных канди, расшитых серебром и золотом. Эдеру прежде не доводилось видеть гарем, о наличии которого у Бэла он никогда и не задумывался. Все эти, казавшиеся ему сказочными, воздушными существами, люди были гаремными амтум и вардумами его высочества Третьего Принца Липит-Энлиля и частично Бэл-Энлиль-Уцура, который для брата не пожалел своих «мальчиков», чтобы украсить праздник. Липит полулежал на софе у стола, так как празднование длилось давно и за это время он успел накуриться кальяна, наесться различных яств, заботливо подносимых прекрасными амтум, прислуживавшими ему за трапезой, и напиться сладкого финикового вина. Вылеченная нога почти не болела, и даже частичная потеря чувствительности его не волновала. Неприятно, но терпимо, а уж после дурманящего дыма и подавно. Смотрелся Липит, одетый с поистине с царским размахом, весь сверкающий камнями и золотом, как небожитель. Голова красавицы-наложницы покоилась на его коленях. Липит в одной руке держал золотой кубок с тонкой чеканкой, а второй лениво перебирал длинные шелковистые волосы. На празднике строптивый брат вел себя подчеркнуто учтиво, чувствуя недовольство Третьего Принца, а когда официальная часть закончилась и они перешли в зал для особых гостей, и вовсе принялся оказывать Липиту особые знаки внимания, что на бастарда было не похоже. Он сел подле наследника и время от времени брал у амтум вино и сам подливал его Липиту. Когда тот поймал его за руку и ожег сердитым взглядом, Бэл лишь шепнул: — Успокойся, брат. Не привлекай к нам лишнего внимания. — Что ты делаешь? — зло процедил Липит, у которого внутри все дрожало от негодования. Вернувшись во дворец, он вызвал Главного Егеря и тот поведал, что Бэл-Энлиль отложил начало поисков, когда Липит не вернулся в срок. Даже Гунгу-Нум не смог повлиять на это решение, так как не являлся членом правящей семьи, а вышло так, что после Липита следующей значимой фигурой на Царской Охоте был Баал-Уцур. Конечно, умом Маар-Шари понимал, что его брат старался избежать лишней паники и скандала, но о чьей репутации он в тот момент больше заботился, наследник не сомневался. Естественно, о своей! Он давал Третьему Принцу время на то, чтобы тот самостоятельно вернулся в лагерь и не опозорился перед двором, но этот поступок можно было бы расценить и иначе — бастард мог знать, что случилось, и желал его смерти. Собственно, поэтому сперва Липит-Энлиль позволил себе «временное перемирие» с братом, чтобы без происшествий добраться до Главного Дворца, соблюдая традиции. На официальной части он также вел себя с царским достоинством, чем удивлял многих, полагавших, будто вечно одурманенный Липит, пропадавший с утра до ночи в купальнях с гаремными амтум, не умеет быть серьезным. Но затем, чем больше он выпивал вина, тем сильнее его раздражала притворная, как ему казалось, любезность Бэла, и к ночи недовольство вылилось в самое настоящее бешенство. Липит наотмашь ударил по кувшину с вином, который держал в руках брат, и тот опрокинулся на пол, со звоном покатившись по каменному полу. Девушки, сидевшие вокруг принца, повскакивали, вскрикивая, но очень быстро распоряжавшийся проведением праздника управляющий из дворцовых евнухов хлопнул в ладоши, чтобы свет приглушили, музыка заиграла громче и ряды стройных танцоров принялись показывать следующий номер, размахивая огненными лампадами на цепях. Безусловно, он увидел, что происходит между принцами и поспешил избежать неловкости, переключив внимание прислуги и гаремных юношей и девушек на представление. Единственными почетными гостями здесь оставались оба принца, генерал Гунгу-Нум и несколько вельмож, которых хорошо знал Липит-Энлиль. Гунгу-Нум же сидел в другом конце залы и был больше занят обсуждением политики с молодым придворным, отказывавшимся от вина, таким же серьезным и скучным, как сам генерал, а остальные наслаждались обществом вившихся вокруг них наложниц, не обращая внимания ни на что вокруг. Но распорядитель посчитал, что звон посуды мог привлечь их внимание, несмотря на поданный кальян, и поспешил его направить в другое русло. — Это ведь ты! Ты велел не начинать поиски! — прошипел Липит, сверля бастарда глазами, но тот лишь сладко улыбнулся и неожиданно опустился рядом с Маар-Шари на колени. Наследник вытаращил глаза. — А если и я, то что ты сделаешь, Липит? — едва слышно прошептал он, при этом улыбаясь так, будто его слова совершенно не означают того, что он говорит. — Да как ты… Липит замахнулся, и его кисть попала в стальной захват Бэла, не давшего ударить себя по лицу. Гаремных девушек уже и след простыл. Около них никого не было. Танцоры упорно делали вид, что не замечают происходящего, а евнухи из охраны, стоявшие позади, ничего не предпринимали, потому что ни один из принцев никакой команды не отдавал. Да мало ли что могло происходить между господами после пятого кувшина вина! Резко дернув Маар-Шари за руку, Бэл вынудил принца согнуться вперед, звякнув золотыми украшениями, украшавшими его прическу и наряд. Лицо Липита таким образом приблизилось к коленопреклоненному бастарду вплотную. Что же — закон не запрещал прикосновений между родственниками, а они мало того что единокровные братья, так еще Бэл являлся Маар-Шари зятем. — Как тебе авиил, которого я привез? — без перехода поинтересовался Бэл, и Липит вспыхнул. Он не сразу понял, что хочет сказать этим брат. — Почему меня должен интересовать этот мусор? — Мусор? — Бэл тонко улыбнулся. — Разве не ты просил разыскать его и привести к тебе? Липит скрипнул зубами. Он действительно посылал за Антоном, но амтум вернулись и доложили, что прождали два часа, а авиил так и не появился, так как ушел на празднования в город вместе со своим вардумом. Третий Принц хотел таким образом отблагодарить чужака, и Бэл, до этого ломавший голову, как же Антону попасть на праздник для особых гостей, вздохнул с облегчением: своим приглашением Липит упростил ему задачу и не пришлось ничего изобретать. — Не волнуйся, брат, — улыбнулся Бэл, хотя глаза его остались холодными, — я велел Кинум-Вардуму его привести, как только он появится. Ты зря разлил хорошее вино. — Неужели? — после паузы сказал Липит, внимательно разглядывая бастарда. Ярость уже улеглась, но он все никак не мог разгадать, что за мысли крутятся у его зятя в голове. — В таком случае… вели подать еще. — Любой твой каприз, — отпустив запястье именинника, склонил голову Бэл. В полумраке, сверкающем сотней разгоряченных тел, появление «гостя», которого хотел видеть Третий Принц, не осталось незамеченным. Кинум-Вардум привел Антона, улыбавшегося во все тридцать два зуба с лихорадочным блеском в глазах. Он устроил его на специально оставленном для него месте недалеко от принцев, предоставив гаремным амтум ухаживать за чужаком, а сам сел неподалеку там, где полагалось находиться личным слугам, и старался привлекать как можно меньше внимания. Найдя своего Данн-Ум-Руби взглядом, он едва заметно кивнул. Приказ Бэла исполнен, и лугаль дал ему знать, что все готово. Девушки не понимали всеобщего, но одна из них быстро скользнула к студенту на колени, а другая обвила руками шею, устроившись рядом, и кормила его из рук виноградом, лепешками, не забывая подносить кубки с аттарийским. На всякий случай Бэл велел дворецкому опоить Эдера, потому что тот мог начать отказываться от выпивки, от которой у него напрочь отключалась голова, и теперь все шло как нельзя лучше. Парень выглядел, как белая ворона. Но Бэл готов был поклясться, что безбородый, коротковолосый авиил, пришедший в слишком простой, но аккуратной и чистой одежде Содружества, вызывал у гаремных амтум гораздо больше энтузиазма, чем остальные гости. Вскоре вокруг него вилось их больше, чем около вельмож, сидевших тут же. Юноша смеялся, запрокидывая голову и пытаясь увернуться, когда девушки порывались поить его вином изо рта в рот. Красные капли попадали ему на ворот, стекали с губ, незамедлительно отираемые невесомыми рукавами прозрачных одежд окружавших его прелестниц, а Липит, окутавший себя сизым облаком дыма от кальяна, не мог отвести от него задумчивого взгляда. — Ты же хочешь его, дорогой брат, — обняв Липита со спины, вкрадчиво прошептал Бэл, и принц от его прикосновения вздрогнул. Губами брат мазнул по его шее, незаметно для окружающих, но весьма ощутимо для самого Липита. Третий Принц ничего не ответил, дернув плечами, чтобы высвободиться из его рук, потому что его спина мгновенно покрылась мурашками. — Хочешь поделиться игрушкой своего вардума? — надменно спросил он. — О, поверь мне, Кинум его еще не трогал. Авиил-Антон мой… друг по учебе. Забавный, верно? Но я же не могу привезти его в Аккад и сказать, что взял с собой человека лишь потому, что он забавный. — И что же ты… предлагаешь? — хрипло и уже не так спокойно произнес Липит, чувствуя руку Бэла на своем бедре, которая, скрытая слоями тяжелых одежд, начала бесстыдно его ласкать. От выпитого и выкуренного в голове образовалась приятная легкость, а чужие пальцы, нежно проходившиеся по коже, обжигали. — Я предлагаю тебе наконец-то перестать корчить из себя не бог весть кого, — прошептал Бэл. — Ты — будущий Владыка Нового Аккада, а не можешь себе позволить и крупицы того, что я себе позволяю ежедневно. Ты сам себя связал по рукам и ногам собственной глупостью и бессилием. Ты жалок, Липит. От обидных слов принц дернулся, но рука на его бедре сжалась до боли, удерживая на месте. И даже в этом властном, опасном жесте, таилось запретное удовольствие, от которого Маар-Шари плавился. — И это говоришь мне ты — случайный сын? — выдохнул принц, закусывая губу, когда рука поднялась выше и накрыла его отвердевшую плоть. Эдер звонко смеялся, окруженный амтум, которые улыбаясь ему в ответ, словно малые любопытные дети, трогали его волосы и одежду, пытались просунуть руки за ворот, но он мягко отстранялся и переводил все в шутку. Бэл усмехнулся, услышав, как сбилось дыхание Липит-Энлиля, и незаметно убрал руку, когда им поднесли очередной напиток. Он принял кувшин из рук вардума, плеснул Липиту в кубок и отстранился: — В отличие от тебя, брат, я всегда беру то, что мне нравится. И мне плевать, кто и что скажет. К тому времени генерал и остальные вельможи откланялись и поспешили покинуть праздник, так как шел четвертый час ночи и по настоянию Бэла распорядитель предложил им девушек, чтобы они смогли уединиться. Генерал отказался и, сославшись на усталость, покинул зал, некоторые согласились, но в любом случае, это была вежливая форма распрощаться с гостями и намекнуть им, что пора оставить хозяина торжества одного. Бэл отошел от брата и направился к Антону. — Вон пошли, — улыбаясь, как акула, согнал он с чужака амтум, и те, удивленно глядя, как Баал-Уцур усаживается рядом с авиилом, поспешили удалиться. — Антон, ты слышишь меня? — спросил он, и юноша сосредоточил на нем затуманенный взгляд. — О, Энлиль, — счастье затопило его. Он скучал по Бэлу. Слишком давно у них ничего не было, да и каникулы выдались странные. Он часто расстраивался, хотя и прекрасного было не меньше, и сегодня был хороший день. Он побывал на празднике простых людей, а теперь попал в роскошь дворцового золотого блеска, и кто еще может похвастаться такими насыщенными на события каникулами? Даже страх и разочарования от Царской Охоты и церемонии Испития Крови почему-то сейчас отодвинулись на второй план, оставляя в груди искриться одно лишь счастье. — Зак велел звать тебя Энлиль, — хихикнул Антон. — Говорит, тебе так больше нравится. Энн-Лиииль… Твое второе имя — ведь это какой-то бог у вас, да? Неважно. Мне пофиг. Главное, чтобы ты был доволен. Он не заметил, как дернулся уголок рта Бэла, с каким трудом он удержал приветливую маску на потемневшем лице. — Да, душа моя, я очень доволен. Не представляешь насколько! — Твой голос… Он цветной. Почему он цветной? — потянул к нему ладонь Антон, и Бэл поднялся, отстраняясь. Аттарийское бурлило в крови чужака и он совершенно себя не контролировал. Вернувшись к Третьему Принцу, Бэл залпом выпил стакан вина и опустил голову. — Недоволен чем-то? — с сарказмом поинтересовался брат. — О чем говорили с этим мусором? — Все-таки тебе есть до него дело? — Бэл перевел горящий взгляд на шурина. — Он, кстати, предпочитает мужчин. Там, где я учился, мы были приятелями, так что я об этом кое-что знаю. Он так и не уединился ни с кем из амтум. А ты ему, оказывается, понравился. Ты так и не понял, да? — Меня такое не интересует, — фыркнул Липит, но при этом внимательно посмотрел на Антона. Что ж, в таком случае это многое объясняло. Например, почему чужак помог ему и не потребовал денег за молчание, а сделал вид, что ничего не было. — Ты всегда был трусом! — с презрением выплюнул Бэл, собираясь уходить, но Маар-Шари схватил его за локоть. — Я не трус, — прошипел Липит, и Бэл зло усмехнулся. — Ну так иди и возьми его, раз ты не трус… Принц хмыкнул и поднялся со своего места, оправил одежду и с прямой спиной, будто был трезв, как стекло, приблизился к чужаку. Антон его тут же заметил и лучезарно улыбнулся, и Бэл увидел, как надменное выражение лица Липита в одно мгновенье изменилось. Он не слышал, что говорил ему чужак, но Третий Принц опустился рядом и раскинул руки по изголовью дивана, почти касаясь плеча студента. Безусловно, для Маар-Шари это был очень дерзкий шаг. Он казался спокойным, но внутри у наследника все переворачивалось. Через полчаса «милых бесед» рука уже лежала на плече безродного авиила, и Липита потряхивало от доселе неизвестных ощущений. Это было… волнующе. Чужак звал его вторым именем и был рад, как матери родной, так что сомнений относительно того, что чувствовал по отношению к нему тот, кто не бросил принца подыхать посреди оазиса, не было. А Бэл глотал ставшее безвкусным аттарийское и сатанел от глупости наследника, все тянувшего время и не приступавшего к активным действиям. Третий Принц обходился с Антоном, будто он девица-девственница, которую надо соблазнить. — Ну же! — неслышно прошептал он, сверля глазами окончательно расслабившуюся пару, и в этот момент, будто услышав его отчаянный шепот, Маар-Шари потянулся к авиилу, наплевав на все правила… Зала мгновенно опустела. Большинство гаремных мальчиков и девочек поспешили ретироваться, и так увидев слишком много. Откуда им было знать, что даже несмотря на то, что их слово ничего не стоило, этой ночью убивать их не станут за то, чему они стали невольными свидетелями: в сердце Главного Дворца сам Маар-Шари посмел коснуться другого свободного человека, не связанного с ним узами родства. Липит целовал чужака красиво, почти трепетно, вздрагивая от его ответных прикосновений. В наркотическом угаре Антон не обращал внимания на то, что происходит кругом. Лица в его сознании путались, и Эдер был уверен, что с ним его Бэл, поэтому отвечал страстно, жадно, с надрывом, зарываясь пальцами в почему-то слишком длинные волосы, уложенные косами и украшенные золотом. И только Заку-Умум, который в эту ночь, после лечебных процедур доктора Эдинне, был трезв, видел, каким диким сделался взгляд Бэла, наблюдавшего за ними.

* * *

— Баал-Уцур?! — ахнула кормилица Ки, падая на пол. Теперь кронпринцесса, вставшая из постели на шум, поняла, отчего у дверей был такой переполох. Двое евнухов почтительно склонились, когда незваный гость ожег их взглядом, тем не менее неуверенно поглядывали исподлобья на хозяйку покоев. Даже ценой собственной жизни они бы выполнили любой ее приказ, но не когда дело касалось мужчины. Они не смели преградить путь принцу, лишь послушно распахнуть перед ним все двери, а увещевания кормилицы в том, что Светлейшая давным-давно спит, на посетителя не действовали. Он молча отпихнул коленопреклоненную старуху в сторону, чтобы не путалась под ногами. Бэла в опочивальне собственной жены совсем не ждали. Время было настолько позднее, что впору было назвать его не ночью, а ранним утром, ведь вскоре первые лучи солнца должны были появиться на горизонте. Нинлиль предостерегающе подняла руку, чтобы ее люди расслабились и не чувствовали себя виноватыми. Ведь кто они такие, чтобы не пускать мужа к жене? Всё верно. Но она сделала это по другой причине — каждого, кто вмешается, ждет смерть, что бы сейчас ни произошло. Нинлиль слишком хорошо знала нрав сводного брата. — Пусть выйдут вон, — негромко произнес Бэл, и Нинлиль обвела глазами покои. Кормилица и две амтум, всегда спавшие неподалеку на кушетках, на случай если понадобятся госпоже. Евнухи-охранники — безмолвные стражи у дверей и, скорее всего, послушают мужчину, а верный ей евнух Ага спал на другом конце Гарема. — Вы не слышали приказ Светлейшего? — ровным голосом поинтересовалась она, и кормилица с амтум, низко склонившись, попятились из опочивальни. — Вы тоже здесь ни к чему! — смерила она взглядом свою и принцеву охрану. Когда в помещении остались они вдвоем, ее надменная равнодушная маска мигом слетела с лица, в глазах вспыхнула злость, но голос остался спокойным: — Что ты здесь делаешь? — Пришел проведать свою дражайшую супругу, разве не видно? — ухмыльнулся принц. — Я соскучился. — В Гареме полно красивых мальчиков, скучающих по тебе. Уверена, они в состоянии тебя утешить. — Я не хочу мальчиков. Принцесса сглотнула. Происходило что-то странное. Если сперва ей показалось, что супруг решил ее припугнуть, то сейчас на дне его тигриных глаз тускло мерцал нехороший огонек, с обычными их «столкновениями» не имевший ничего общего, и Нинлиль стало страшно. — Ты же не станешь мне отказывать? Же-на… Бэл приблизился к ней вплотную и осторожно потянул за широкий пояс, которым была скреплена наспех одетая верхняя канди. — Что с Липитом? — севшим голосом спросила Белет, сжав в кулаки взмокшие ладони. Терпеть, она обязана терпеть, она сможет! Приглушенно звякнув драгоценными пластинами, пояс упал к ногам. Не стоило ей упоминать брата, носившего с ней одно лицо на двоих, брата, который… Бэл сглотнул горький ком, вставший в горле. Если б он мог, то изо всех сил бы сейчас закричал, набрав как можно больше воздуха в легкие, будто от боли, от страшной боли, выкручивавшей нутро, от тьмы, что заволокла его душу, пожирая без остатка. Кричал бы до тех пор, пока не сорвет голос, но вместо этого он улыбнулся бледными бескровными губами и бережно, почти нежно, снимал с дрожавших женских плеч один слой ткани за другим. — Лучше побеспокойся о себе, Светлейшая… — шепнул он Нинлиль на ухо.