Бэл

Антон вошел в покои наследника второй раз в жизни. Первый был, когда они, упитые аттарийским, ввалились после празднования Дня Рождения кронпринца, и случилось то, что случилось. Теперь же охрана старательно делала вид, что никого рядом с наследником не замечает, а прислуживавшие у стола амтум надолго не задерживались, расставляя закуски, но украдкой все же бросали любопытные взгляды. Обсудить сидящим за столом было что. Эдер нуждался в помощи наследника, а наследнику требовалась подпись под брачным контрактом. — Я сам, оставь, — мягко велел служанке Липит, когда она подала серебряный поднос с чашками и высоким узким кофейником, покрытым причудливыми растительными узорами. Девушка улыбнулась, прижала руку к груди и попятилась. В небольшом стеклянном сосуде действительно принесли подогретое молоко, и Антон с укоризной глянул на наследника. — Ты серьезно? — он кивнул на дымящийся напиток. — Серьезней некуда: козье молоко! — Липит произнес это с такой гордостью, будто там плескалось расплавленное золото, никак не меньше. — Такое всё еще бывает? В наших краях молоко делают не из коз, а из нефти. Правда, есть еще из сои, но оно дороже. Кронпринц прыснул со смеху, но комментировать познания в животноводстве гостя не стал, лишь поставил перед ним чашку и взял кофейник. — Мой брат хочет прибрать к рукам трон, — Маар-Шари невозмутимо разливал горячий кофе, будто каждый день прислуживает безродным авиилам и в этом нет ничего из ряда вон выходящего. Антон не стал бы заострять на этом внимания, если бы не прожил тут достаточно, чтобы в таких вещах начать разбираться. — Я не женат. Обычно первая же синништу, которой прилюдно касается кронпринц, должна стать основной супругой и родить законных наследников. — А ты?.. — А я не хотел. В этом смысле я себя берег. Женить меня никому не удалось, хотя мне часто подстраивают «случайные встречи» с синништу из знатных родов. То они прогуливаются по саду, карауля меня на узких дорожках, то стараются подобраться поближе на официальных мероприятиях. Но, хвала дворцовым порядкам, их не везде пускают! — Боишься женщин? — хмыкнул Эдер. — Я боюсь страшных женщин, Ан-Нат-Тон, — рассмеялся Липит, — а это разные вещи. Не представляешь, на что некоторые идут, чтобы заполучить наследника! Мне приходилось вечно таскаться в сопровождении толпы полуголых наложниц неземной красоты, чтобы никто и близко не подходил. Бэл вообразил, что таким образом я пытаюсь скрыть свою женственную натуру. Распускал всякие бредовые слухи при дворе. Многие в них верят. Третий Принц взял лепешку с рублеными финиками и протянул ее Антону. Тот в благодарность кивнул и откусил кусок. Чем-то напоминало изюм, добавленный при выпечке в хлеб. Может быть, чужак этого и не понимал, но Липит хорошо помнил, как тот кормил его в пустыне, и поэтому, ухаживая за ним за столом, в некотором смысле отдавал долг. Антон узнал, что в Новом Аккаде не запрещалось брать в супруги мужчин, несмотря на всю строгость законов. Проблема состояла в другом. Мужчина не мог родить кронпринцу сына, поэтому никто из принцев основной линии не брал официальных супругов мужского пола и, на всякий случай, даже не держал мальчиков в Гареме. Зато дочь Владыки — Светлейшая Белет — могла производить прямых наследников, и, в случае отсутствия других претендентов на престол, кровь отца такого ребенка не играла особой роли. — Увы, первым свободным человеком, которого я коснулся, оказался ты, Авиил-Ан-Нат-Тон. Детей от вторых, третьих да хоть сто десятых жен и браков никто никогда не признает, как Маар или Мар-Ат Шари Аккада. Пока есть моя сестра, угасание нашему роду не грозит, даже если я заключу брак с тобой. Правда, если Мар-Ат-Шари Нинлиль понесет от Баал-Уцура, следующим за мной Владыкой станет их сын. Номинально, а по сути — он. Ведь его автоматически назначат Регентом при младенце, а меня, как бы так сказать, отстранят от управления, и, надеюсь, это самое страшное, что меня ждет. Если я лишусь официальных прав на престол, то для Баал-Уцура больше не угроза. — И ты не можешь ничего сделать? — Ну почему же. Может, и могу. Но не сейчас. Этот раунд определенно за ним. Липит сказал это настолько обыденно, что Антону стало не по себе. — А что насчет моего возвращения? — На данный момент это тоже невозможно. Бэл получил разрешение от Законников блокировать ангары перехода, чтобы, о ужас, не дать «прелюбодеям» уйти! Неслыханное дело — сам наследник замешан! Можешь себе представить их «праведный гнев»? Так что сейчас никто не имеет права покинуть Аккад. — И как долго? — Ну… Пока мы официально не объявим о свадьбе, или пока не начнется суд. Тогда тебя и заодно меня внесут в базу как подозреваемых, и смысла блокировать порт не будет. Тебя не выпустит аккадский таможенный контроль. — Убить меня действительно было бы проще? — мрачно поинтересовался Антон. Сердце бешено колотилось, но он нашел в себе силы задать этот вопрос. — Я не верю, что ты не в состоянии избежать этого брака иным путем, — он выразительно приподнял бровь. — Всё просто, — принц улыбнулся, откидываясь назад, — этот брак нужен мне, чтобы выжить. Ты очень многого не понимаешь и не замечаешь, Авиил-Ан-Нат-Тон. У меня гораздо меньше шансов не отправиться к праотцам, чем у тебя. Бэл не даст тебя убить. Это одно из негласных условий. Так что, как ты выразился, «избежать этого брака иным путем» у меня не выйдет. Он многозначительно улыбнулся и сделал небольшой глоток ароматного кофе. Антон хмыкнул. Браслет с печатью Бэл-Энлиль-Уцура, о котором чужак совершенно забыл, сверкнул белой искрой на загоревшем запястье. — Сахара мало… — перевел глаза кронпринц с чужого украшения на столик с закусками. — Еще кофе? Гость отрицательно покачал головой. В свои покои Антон вернулся, когда уже светало, в сопровождении отчаянно зевающего Иши. Они успели о многом договориться с принцем. Главное, что церемония бракосочетания, назначенная на ближайшее время, должна пройти по традициям Содружества, а не Нового Аккада. Антон категорически отказался от закрепления брачных уз путем публичного совокупления, чем немало повеселил Липит-Энлиля. Также они условились, что сразу после окончания официальных мероприятий по поводу свадьбы наследника Антон отправится в свой родной мир на Скаре. В Нью-Амстер не было смысла возвращаться, пока не разрешится вопрос с Фондом Развития. Липит предлагал открыть счет на его имя, куда единовременно переведет сумму на содержание будущего супруга, чтобы тот мог снять жилье и расплатиться за учебу, но Эдеру эта идея не нравилась, хотя деньги нужны были ему как воздух. Упрямства, которое проявлял в некоторых вопросах чужак, принц не понимал, находя его крайне неразумным. Глупо настаивать на проживании в бедности, как и стремиться попасть на Скар, ведь можно выбрать любой другой мир. Маар-Шари заявил, если кто-то узнает, что его супруг вынужден работать каким-то вонючим смотрителем ледяных станций, чтобы не дохнуть с голода в то время, как у него самого в собственности месторождения деминсионида, тысячи вардумов и миллиарды на счетах, это опозорит его еще больше. В итоге сумма, на которую согласился Антон, в глазах Маар-Шари выглядела ничтожной и смешной, но она кое-как устроила его «избранника», иначе дело бы дошло до драки, настолько они друг друга выбесили, обсуждая финансовый вопрос. Липит с ужасом обнаружил, что людей в Содружестве с самого детства учили, что обладать излишними материальными благами — это нечто столь постыдное, что все их заработки существовали в виртуальном мире счетов и карт, и ни единого сикля¹ золота никто в руках не держал. Обручальными считались кольца, а не браслеты, и даже те делались из керамических высокопрочных материалов или огнеупорного пластика, и крайне редко из недрагоценных металлических сплавов. О состоятельности человека можно было судить по еде, которой он питался. И в случае с синтетическим кофе и молоком из нефти Липит догадался, что Антон стоял не на самом верху пищевой «цивилизованной» цепи Содружества. Естественно, для Антона их договоренность означала, что он не сможет завести себе жену или супруга в любом другом мире, так как предстоящий брак будет юридически закреплен по аккадским законам и подтвержден межмировым правом. Содружество признает их форму брака и, в случае чего, разбираться с изменами будут юристы Аккада, называемые Законниками. В итоге, Эдеру пришлось несколько дней подряд «навещать» Липит-Энлиля в его покоях, чтобы в срочном порядке составлять брачный договор и подписывать уйму других документов, необходимых для процедуры. Дело оставалось за малым — заключить сам брак. За все это время Бэл ни разу так и не показался, а Антон не пытался найти его, но однажды, вернувшись от Липита, по слишком большому скоплению стражников у своих дверей он понял, что что-то не так. Капитан охраны коротко отсалютовал ему и, склонившись, пояснил, что гостя желает видеть Светлейший Бэл-Энлиль-Уцур, а они здесь, чтобы сопроводить его. Антону давно хотелось задать тому несколько вопросов, так что он, особо не раздумывая, согласился. После официально назначенной даты бракосочетания он ждал, что Бэл выкинет нечто подобное, но не думал, что так скоро. Только сегодня утром они с Липитом условились о дне проведения церемонии, а буквально несколько часов спустя Баал-Уцур был тут как тут, хотя никому еще во всеуслышание не объявили о принятом решении, о котором знали Законники и сами «брачующиеся». Бэл, сидя за столом, просматривал что-то на интерактивной панели, иногда поднимая руку и взмахивая пальцами. Очевидно, ставил пометки в документе, когда к нему привели гостя. Что же, Антон неплохо его натаскал — Его Высочество теперь умел пользоваться не только переносными компьютерами. — Надеюсь, это важно, — сложив руки на груди и не здороваясь, произнес Антон. Принц повернул голову в его сторону и коснулся дужки, выключая панель. Стекло просветлело, и стало видно глаза. — Здравствуй, Авиил-Антон, — вежливо кивнул Бэл и перевел взгляд на охрану: — Будьте так добры… — И те мгновенно вышли, прижав ладони к груди. — Как проходит подготовка к свадьбе? Присаживайся, не стой. Может быть, вина? Эдер приподнял бровь, но все же опустился на ближайшую к нему софу, закинув ногу на ногу. На вопрос Светлейшего он не ответил. Бэл на мгновение прищурился и отметил про себя его позу, но тут же скрыл недовольство под безмятежным выражением. Он потом разберется, кто так научил парня сидеть при принце Аккада. Скорее всего, тот не догадывается, насколько оскорбительно указывает на него мыском сандалии². Хотя в этом что-то было. Ровные пальцы босой ступни, перетянутые ремнями спортивной обуви, существовали отдельно от пренебрежительного жеста, создавая странный гибрид из унижения и желания, на котором поймал себя Баал, измученный отсутствием нормального секса и черной ревностью, точившей его изнутри. На лице принца не отразилось ничего из этого, только безмятежная полуулыбка, обращенная к собеседнику, так украшавшая его смуглое лицо. — Я смотрю, ты часто бываешь у Светлейшего Маар-Шари Липита. — как бы между прочим заметил Энлиль. — Он тобой доволен? — Антон все-таки не выдержал и рассмеялся. — Что за дерьмо ты несешь, Бэл? У тебя ко мне претензии? Так говори прямо, потому что мне есть что сказать! — Я несу… дерьмо? — принц развернулся к нему и оперся подбородком на сложенные в замок руки, задумчиво рассматривая. — Когда ты собирался мне рассказать? — О чем? — О том, что подложил меня под брата! Бэл расхохотался, запрокидывая голову, будто услышал какую-то крайне смешную шутку. — Ну что ты. Как я могу. Разве ж я такое чудовище? Хотя погоди, кажется, я заставлял тебя с ним спать, верно? И да, Липита тоже тащил за руки и за ноги. Он свой член засовывал в тебя под угрозой смертной казни! Антон вскочил резко, чуть не уронив кресло, на котором сидел: — Слушай, ты!.. — от злости Эдер не смог даже подобрать нужного слова. — Кончай ломать сраную комедию. Энлиль побледнел и, едва сдерживаясь, предупредил: — Не смей так разговаривать с руби Нового Аккада, чужак. Я ведь не посмотрю на то, что ты избранный Маар-Шари. Как бы потом тебе не пожалеть… — Ах, вот как! «Чужак», да и еще и «избранный»! — воскликнул Антон. — А позволь спросить, почему я им стал?! Почему стал этим сраным «избранным»? Какого хера, Бэл? Какого?! Ты же видел всё, знал, к чему идет! И ничего… Ничего не сделал, чтобы это остановить! — Я — принц, и не обязан за тобой бегать, как нянька. К тому же, что-то я не заметил, чтобы ты страдал, вылизывая рот моего брата. — Отлично! Просто отлично! — горько рассмеялся Антон. — Пять баллов! В тебе умер актер. Но знаешь что? Я больше не собираюсь слушать эту срань господню. Думал, ты сам скажешь, но нет же! Ты не в состоянии! Липит прав, я — дурак! До последнего надеялся, что всё иначе. — Как раз хотел поговорить об этом… — но Антон махнул рукой и уже его не слушал, сделав шаг к выходу. — Нет, стой! Не смей поворачиваться спиной ко мне! Антон! — Принц нагнал его в последний момент и больно дернул назад за локоть, хлопнув ладонью по блокировке двери. Эдер пихнул его со злости, высвобождаясь, но Бэл не заметил обидного тычка. Выйти теперь можно было лишь по сканеру отпечатка принцевой ладони. — Открой дверь! — прорычал Антон, но Бэл вцепился ему в предплечья и выпалил на одном дыхании: — Не выходи за него! — Да пошел ты! Антон попытался выкрутиться, как вдруг принц с неожиданной силой толкнул его в грудь и впечатал спиной в дверные створки, впиваясь в губы, точно голодный. Эдер закрутил головой, упёрся ладонями, но Бэл лишь крепче сжал его, приникая ко рту словно в отчаянии. Если он не попадал в губы, когда Эдер уворачивался, то присасывался к подбородку, к шее, жадно, страстно, как дикий зверь, вылизывал кожу. И Антона… повело. От аккадского принца до сих пор сводило зубы, несмотря на все то дерьмо, что он ему устроил. Это было какое-то болезненное, нездоровое желание, которое ничем нельзя было объяснить. — Не уходи, — горячо зашептал Бэл, запуская руки ему под рубаху. Эдер перехватил его ладонь и потянул к сканеру, но неожиданно, когда Антону почти удалось задуманное, неуловимым движением принц подсек его под колени и повалил на пол, так и не дав снять блокировку. — Прекрати… — зашипел Эдер, когда Бэл потащил с него легкие летние штаны вниз. — Свали на хрен! Сука! Пусти меня! Горячая ладонь перехватила его член, стоило белью приспуститься, и Эдер почти взвыл от ненависти к себе за то, что в обжигающей хватке Бэла его полувставший орган начал неумолимо твердеть, привычно откликаясь на жесткую ласку. Антон злился, матерился, пытаясь отцепить от себя принца, и учащенно дышал, вздрагивая от его действий. Ругаясь, как сапожник, он больно тянул принца за волосы, но Энлиль будто ничего не слышал и не чувствовал, настойчиво разминая загорелую кожу пальцами и оставляя ртом следы на крепкой шее. Мозг и член кардинально разошлись во мнениях относительно того, как относиться к происходящему. Если не считать дурацкой ночи под аттарийским, то секса у Эдера давно не было, и вечно осторожный и неприступный Бэл, слетевший с катушек, заводил похлеще порнушки. — Что? — задыхаясь, пробормотал Антон, оттягивая его голову и пытаясь поймать желто-зеленый полубезумный взгляд. — Теперь касаться меня — не преступление? Бэл поднял на него затуманенные глаза, и на мгновение в них блеснула злость: — Ты ответа от меня ждешь? — хрипло выдавил он. — Хотелось бы… Принц рыкнул и сильно сжал рукой его член, а затем без предупреждения согнулся и вобрал в рот. От неожиданности Антон вскрикнул и выгнулся. Энлиль железной хваткой обхватил его за запястья, чтобы Эдер не мешал, и начал активно двигать головой. Он насаживался ртом глубоко, иногда попадая зубами по чувствительной уздечке и по стволу. Несколько раз Бэл закашлялся, неосторожно вобрав его до упора, правда, это его не остановило. Казалось, принц вообще сейчас сожрет Антона, настолько жадно набрасывался, иногда выпуская покрасневший пенис изо рта, и тогда он со шлепком упруго хлопал любовника по подобравшемуся животу со светлой дорожкой золотистых волос. Эдер перестал понимать, что происходит, когда Бэл активно заработал языком, порхая кончиком по уздечке из стороны в сторону, и если бы принц его не держал, то он бы свернулся, как эмбрион, вокруг его черной головы, подтянув колени и округлив спину. Доведя его до состояния стонущей безмозглой плоти, но так и не дав кончить, принц стянул через голову царскую канди и, тяжело переводя дыхание, уставился на скарца сверху вниз. Передышка была недолгой. Сжав зубы, Бэл, помогая себе руками, с трудом пропихнул налившийся член в себя, и Антон выкатил глаза, вцепившись ему в бедра. Студент ожидал чего угодно — того, что Бэл сам попытается проникнуть в него, или доведет до разрядки миньетом, а то и вовсе бросит в таком состоянии. Но чтобы так?! — Что… ты… делаешь?.. — Заткнись! — процедил принц и закусил губу до крови, медленно насаживаясь. Антон выдохнул и облизнул вмиг пересохшие губы, глядя расширившимися глазами, как на его член опускается один из богатейших людей Аккада, будто так и надо. Сердце бешено стучало в груди, в животе и в висках, пальцы подрагивали, его орган болезненно сдавило, но он все равно почувствовал, что Баал-Уцур внутри был смазан. Без такой подготовки вряд ли фокус бы удался так же легко. Ждал, что именно так и закончится их «беседа»?! Пот покрывал лоб Энлиля и стекал по вискам, сверкал драгоценным прозрачным бисером на груди, ощущался под пальцами, и, несмотря на влагу, он был горячим, как огонь, и от этого сносило крышу. Энлиль — это стихия, пламя, и в нем Антон горел. Бэл не сводил с него взгляда, как тогда на Церемонии Воссоединения, пока втрахивал Белет в церемониальное ложе. Замерев на мгновение, он обхватил ладонью собственный стояк и в несколько резких движений кончил, туго сжимая внутри Антона. Теплая сперма выстрелила густыми каплями вперед, пачкая Эдеру шею и грудь, и Бэл наклонился, чтобы слизать белесую жидкость с затвердевшего соска. Прикусив напоследок «горошину» зубами, он начал двигать бедрами вверх-вниз и повел языком в противоположную сторону. Когда принц прихватил зубами другой сосок, лицо Антона исказилось, точно от невыносимой муки, лоб давно покрылся испариной, он весь затрясся и беззвучно кончил следом, хватая ртом воздух и дергаясь, перехваченный за запястья. Бэл склонился и осторожно потянул его зубами за губу, а затем разморенного и несопротивляющегося долго и сладко целовал, закрыв глаза. — Не выходи за него, — шепнул он, оторвавшись наконец от Антона. — Ты раз уже отказал Маар-Шари. Откажи и второй. Не выходи… Всё остальное я решу. Антон шумно дышал и соображал с трудом. Бэл напоследок провел ладонью по Антоновой щеке, встал с него, отыскал свою канди и оделся. Он вернулся к столу, вновь уселся в кресло и включил интерактивную панель… Возможно, все произошедшее потом могло и не случиться, не сядь он в то проклятое кресло и не отвлекись на просмотр сообщений. Принц стал искать что-то в столе, раздражаясь, что никак не может найти, и все это выглядело так, будто он кинул Антону кость в виде так нужного «неприкаянному скарцу» траха, а теперь уверен, что «осчастливил» несчастного настолько, что все его требования будут исполнены. Обида вскипела с новой силой. Зачем Энлиль переспал с Антоном именно сейчас, зная, что до его вынужденной свадьбы остается несколько дней?! Липит предупреждал, что их брак — единственная возможность сохранить Маар-Шари жизнь, и теперь Бэл просит этого не делать! Будто бы они весь этот фарс по собственному желанию затеяли! Потянув штаны и поправив одежду, Антон покачал головой: — Заку говорил всякое про тебя, там, еще в Нью-Амстере, а я, идиот, не хотел ничего понимать. Вообразил себе хрен знает что, — он рассмеялся. — Ладно, пускай. Пускай! Очередной урок мне будет. Если это всё, что ты хотел, то я, пожалуй, пойду. Уверен, тебе есть чем заняться. Рука Бэла с синтетическим листом замерла на полпути от ящика к столу. — Нет, это не всё, что я хотел, так что задержись, — спокойно остановил его Бэл таким тоном, будто только что ничего не было и он имеет полное право ему приказывать. — Знаешь что? — резко перебил принца Антон, взбесившись от его тона, показавшегося ему высокомерным. — У вас же есть закон этот — неебически-серьезный? Ну по которому ты нас подставил. И я, вроде как, «авиил» по-вашему, свободный человек, к тому же скоро выйду замуж, — он зло хохотнул. — Так вот. Больше не прикасайся ко мне. Никогда. Иначе я тебе к херам все руки переломаю. Скула у Энлиля дернулась, он сильно побледнел, но больше ничем не выдал поднявшейся ярости. — Так ты этого хочешь? — ровно, с расстановкой поинтересовался он. — Чтобы я тебя больше никогда не касался по нашему закону? — Да, — решительно кивнул Антон. Бэл едва приподнял кончики губ в легкой полуулыбке. — А раньше тебя наши обычаи не волновали… — То было раньше. Убежден, это не станет проблемой. У тебя и без меня есть с кем трахаться на вполне законных основаниях. — Верно, — все так же улыбаясь с непонятным Антону выражением на лице, подтвердил принц, — целый гарем. Антон махнул рукой на это и отправился на выход, на ходу запихивая сигарету в рот. Охрана снаружи продолжала делать вид, что его не существует, а Иша, подмечая детали, которые ярко свидетельствовали о том, что беседа с Баал-Уцуром слегка вышла из-под контроля, тревожился всю дорогу. Наплевав на приличия, Антон прикурил прямо в коридоре и побрел в сторону гостевых покоев с сигаретой в зубах. Оставшись один, Бэл задумчиво положил синтетический лист с документом обратно в ящик. Вверху серо-черным на светлом мелькал на разных языках, сменявших друг друга, заголовок: «Отказ от долговых претензий». Пикнул защелкнувшийся кодовый замок. Принц сложил руки, поставив локти на стол, и оперся о них подбородком. В таком положении он просидел достаточно долго, а когда встал, за окном уже стемнело. — Что ж, авиил, как тебе будет угодно, — сказал он в пустоту.

* * *

Через несколько дней после отъезда Заку-Умума Бэл навестил регента и добился разрешения для Гунгу-Нума на зачистку восточных территорий в номе Урука. Приказ передали тайно и велели не распространяться об операции, которую якобы нужно было скрыть от разведслужб Содружества Миров. Генералу и в голову не пришло задавать вопросы. Наоборот, он давно ждал чего-то подобного. Удачная военная операция ему была сейчас на руку, учитывая ту выгребную яму, в которую летел последний Маар-Шари из правящей династии. Липита ему не было жаль. Третий Принц всегда был слишком бестолковым, безвольным и слабым для того, чтобы претендовать на трон, но вот отношения с Белет-Нинлиль выглядели более перспективно. Ведь стоит Липит-Энлилю заключить брак с иномирцем и выбыть из борьбы за трон, как он и Бэл-Энлиль-Уцур сцепятся насмерть, и лучше к тому моменту иметь на своей стороне восторгающуюся военными успехами Гунгу-Нума армию и влюбленную в него принцессу. Ведь кровь наследника не будет иметь никакого значения, если его мать — Мар-Ат-Шари. — Светлейшая, — генерал прижал руку к груди и склонился перед Нинлиль. Он был старше кронпринцессы на десять лет — ровесник Заку-Умума — и все годы исправно служил Владыке. Нинлиль знала его еще с той поры, когда был жив Зуэн — ее старший возлюбленный брат. Когда Зуэн погиб, Гунгу-Нум начал часто пересекаться с рубатум, так уж вышло, а когда Владыка отправил Бэла учиться в Нью-Амстер, генерал стал любовником Нинлиль. Сегодня, как и всегда, кормилица Ки провела Гунгу-Нума тайным ходом в покои госпожи, пока евнух Ага следил за тем, чтобы никто не смел беспокоить рубатум Белет, отдыхавшую после вечерней прогулки. — Генерал, — Нинлиль слабо улыбнулась, позволив ему выпрямиться. — Разве ты не рада мне? — заметил он ее печальный взгляд. — Рада, — она протянула руки, и Гунгу-Нум мягко взял их в свои, опускаясь рядом с кроватью на колени, — но я обеспокоена. — Не беспокойся, — он поднес ее ладони к губам и начал медленно, по очереди целовать холодные тонкие пальцы. — Я вернусь с победой. — У меня дурное предчувствие. Липит… Я боюсь за него. — Мар-Ат-Шари, — Гунгу-Нум коснулся ее щеки и заставил взглянуть на себя. — Ты не можешь вечно оберегать брата. Ты должна начать заботиться о себе. Маар-Шари Липит давно не ребенок, и он уже проиграл, но мы — еще нет. Это был его выбор! Пойми, сейчас мне необходима победа. Мне нужно всё войско, а не его часть. Ты сама знаешь, на стороне Баал-Уцура до сих пор слишком много подданных. Это неправильно. И Светлейший Липит его ни за что не остановит! Он не в состоянии. — Ты забываешь, что говоришь о Маар-Шари Аккада, — надменно бросила Нинлиль, вырвав руки, и генерал горько усмехнулся. — Нет, любовь моя, я как раз это помню и говорю чистую правду. Светлейшего никогда не готовили стать Владыкой. Он… — А кого готовили? — гневно перебила кронпринцесса, и генерал прикусил язык. Не так он хотел провести ночь перед отъездом и совершенно точно не планировал расстраивать и без того подавленную Нинлиль. Будущим Владыкой должен был стать Зуэн — Первый Принц, с которым когда-то был дружен Гунгу-Нум. Он хорошо помнил старшего наследника и старался ему во многом подражать, тем более что Белет любила своего брата вовсе не сестринской любовью. Его смерть застала многих врасплох, а Нинлиль чуть не свела с ума, особенно когда поползли слухи, что в гибели Зуэна повинен ее ненавистный муж — Бэл. — Прости презренного авиила, — Гунгу-Нум склонился и невесомо коснулся губами пальцев ее ног, но ответа не последовало. Генерал поднял глаза и увидел, что кронпринцесса беззвучно плачет. Гунгу-Нум поспешно встал и крепко обнял Нинлиль, прижав к груди: — Святой Энки, я — дурак! Грубый гуруш³! Ну что ты! Прости, ради всех богов. Я не хотел… Ну что ты. Тише. Всё будет хорошо, не плачь. Всё будет хорошо! Хрупкие плечи принцессы вздрагивали в крепких объятиях, и ему действительно отчаянно хотелось защитить ее ото всего, утешить, дать то, в чем она так нуждалась: уверенность в завтрашнем дне. Любил ли он ее по-настоящему? Иногда он и сам не мог понять, но знал наверняка, что Баал-Уцур должен был ответить за каждую ее слезинку. — Поцелуй меня, — прошептала Белет, перестав вздрагивать. — Целуй так, будто завтра никогда не наступит. Люби меня, ра-иму³! Прошу тебя… Горячие губы накрыли ее податливый рот. Узловатые пальцы, привыкшие держать оружие, заскользили вдоль спины по тонкой полупрозрачной канди. Гунгу-Нум не знал, любит ли ее, умрет ли за нее, хочет ли от нее детей, как обычные мужчины от своих женщин, но одно знал точно — он всегда возвращался к ней, как бы далеко ни уезжал прежде. Его мало интересовала любовь как таковая, удовольствия плоти тоже отходили на второй план перед главным делом его жизни — войной. Генерал находил скучными гаремные забавы; его «похоть» и «страсть» утолялись в бою, когда по первому его слову сотни тысяч людей шли на смерть. Он был тем, кто испытывал самое великое наслаждение от ощущения полной победы над врагом, а секс с Мар-Ат-Шари всегда считал стратегически верным решением, заделом на будущее, и тем не менее… тем не менее… «Люби меня, ра-иму⁴», — говорила Светлейшая, и он любил, зная, что в его лице Мар-Ат-Шари искала черты того, кто ушел в Страну Без Возврата настолько давно, что никто, кроме нее, и не помнил о той любви. Красота Нинлиль была особенной, и к Первому Принцу, старшему наследнику, она относилась тоже особенно, а Гунгу-Нум оказался рядом по роковой случайности. Сперва ему и в голову не приходило, что младшая сестра гордого надменного Зуэна, равнодушная и бесстрастная Мар-Ат-Шари, бывшая замужем за его злейшим врагом, обратит на него то самое особенное внимание. Начали они, мягко говоря, не очень хорошо. Их свела вместе смерть Первого Принца. Тогда Гунгу-Нум впервые заметил, как в ее глазах блеснула ненависть, и Белет напрямую сказала, что винит в смерти старшего брата своего супруга. Гунгу-Нум же не спешил с выводами. Не он занимался расследованием. Разбираться с подобным было кому и без него. Его дело было усмирять непокорных и управлять войсками. Владыка Набу доверил расследование соответствующим службам, когда Зуэн так и не вернулся с Царской Охоты, а когда время, отведенное на траур, закончилось, если и горевал о наследнике, то весьма сдержанно. Генерал объяснил Белет, что никаких свидетельств того, что к смерти Зуэна причастен Бэл, не найдено, а ее ненависть является плохим доказательством его вины, так что пусть поумерит свой пыл и не влезает в мужские дела. Она хоть и Мар-Ат-Шари Аккада, но всего лишь женщина, которой не стоит портить отношения с супругом. Также генерал намекнул, что знает о природе отношений замужней Белет и его покойного друга Зуэна, поэтому ради ее же пользы ей не стоит выносить семейные разногласия на публику. Впрочем, как раз этого-то Нинлиль никогда и не делала. Она прилюдно соблюдала все правила приличия, была внимательна и добра, покорна мужу, предусмотрительна и мудра, и со временем превратилась в идеальную кронпринцессу и любимицу публики. СМИ Нового Аккада старательно тиражировали образ самой благовоспитанной женщины Аккада, ставя ее в пример, а на каналах, где шло вещание на женском⁵, она была центральной героиней большинства передач. Жрицы Главного Храма Иштар и те не получали столько внимания, сколько дочь Владыки. И Гунгу-Нуму никак не ожидал от самой благовоспитанной женщины Аккада, что за его слова она неожиданно крепко «заедет» ему по лицу царской плетью. Как раз с тем самым безмятежным, кротким и умиротворенным выражением лица небожительницы из передач на телевидении. А так оно и было… Выслушав нелицеприятные слова генерала, кронпринцесса поняла, что ее эмоциональность никакого впечатления на мужчину не производит и он не воспринимает ее всерьез. Кронпринцесса спокойно попросила прислуживавшую ей амтум: «Будь добра, принеси мою белую с золотом шкатулку из опочивальни», — а генерал тем временем нетерпеливо поглядывал по сторонам, всем своим видом давая понять, что ему уже пора. Он был жутко раздражен тем, что соплячка Белет никак не позволяет ему уйти и зачем-то продолжает удерживать подле себя, хотя разговор и был окончен. Генерала ждали на Военном совете, он спешил, и самодурство принцессы разыгралось так некстати, что он аж зубами скрипел. Из-за всего этого Гунгу-Нум не обратил внимания, как из принесенной шкатулки Светлейшая достала красивую белую плеть, украшенную золотом и предназначенную подчеркивать статус ее владелицы. Кронпринцесса взвесила в ладони рукоять изящного плетения, свернув свободные концы тугой петлей, и улыбнулась. Удар вышел хлестким, с сухим щелчком, будто у самого уха сломали ветку, и Гунгу-Нум выкатил глаза, инстинктивно дернувшись и прижав ладонь к лицу. Пальцы мгновенно намокли и стали скользкими, и мужчина неверяще уставился на отнятую от рассеченной щеки ладонь, испачканную кровью. Генерал сделался бордовым от ярости, всколыхнувшейся внутри, но не смел сдвинуться с места, боясь, что не удержится и сделает великую глупость — открутит голову Мар-Ат-Шари Аккада. Да как она вообще посмела — баба — ударить его, генерала победоносной армии, приближенного ее отца, соратника и друга ее старших братьев, человека, обладавшего влиянием и властью не сравнимой даже с той, что имелась у ее бастарда-мужа?! Да еще как ударить — дурацкой царской плетью?! Точно он не мужчина, а никчемный вардум, пёс, которому следует указать его место! Белет спокойно скрутила плеть обратно и убрала ее в шкатулку, тихо защелкнув замок, и, наблюдая за ним из-под длинных черных ресниц, холодно улыбнулась. Голос ее обдал ледяным ушатом воды: — Речь идет не о безродном авииле, генерал, а о смерти Маар-Шари Зуэна. Первого Принца. И когда речь идет о нём, одной моей ненависти вам должно быть достаточно для доказательств. А теперь… преклоните колени в знак того, что сожалеете о сказанном, если вам и вправду был так дорог мой брат, как вы о том говорите. И Гунгу-Нум действительно встал на одно колено и прижал руку к груди. Как воин. Не как раб. На принцессу с тех пор он стал смотреть иначе и все чаще замечать то, что не видели другие, — безупречно сыгранные роли везде и во всем. Впервые коснулся ее Гунгу-Нум после похорон Второго Принца — Никхора. В тот же день, что случилось несчастье, Владыка отослал Бэл-Энлиля учиться в Нью-Амстер, то ли опасаясь за него, то ли отказываясь верить в причастность любимого сына от Главной Жрицы Нингаль к гибели второго наследника. Как бы то ни было, Баал-Уцур оставил Аккад. Белет-Нинлиль сидела на постели в опустевших покоях Никхора, оплакивая уже второго потерянного брата. Не слушая ни кормилицу, ни синништу из своей свиты, ни главного евнуха, упрашивавших ее покинуть опочивальню Светлейшего Никхора и вернуться к себе, принцесса провела так два дня и две ночи без сна и еды. Выпроводить ее против воли никто не решался, а муж, которого бы она послушалась, отсутствовал. Гунгу-Нума кликнул отчаявшийся стражник, когда генерал, оказавшийся в Главном Дворце по долгу службы, спросил, что за суета у покоев Маар-Шари Никхора. Когда ему все объяснили, он обещал поговорить со Светлейшей, для чего попросил оставить их наедине. Наверняка в любое другое время ему бы такого не позволили, но обстоятельства диктуют свои правила. Нинлиль безучастно смотрела на пустое ложе и ни на что не реагировала. Лицо ее не казалось больше безмятежным, а каким-то болезненно-отрешенным. Принцесса не замечала, что оставляет ногтями полосы на запястье, сдвигая с тихим звоном многочисленные браслеты. По всей длине от локтя до кончиков пальцев виднелись болезненно-красные царапины с засохшей сукровицей. Да, именно тогда Гунгу-Нум прикоснулся к ней впервые… Генерал поймал рубатум за локоть, когда понял, что она его не слышит. Ему пришлось остановить ее, учитывая, сколько принцесса не спала и не ела и до чего сильно были расчесаны запястья. Гунгу-Нум нарушил закон одного касания, но их никто не мог видеть, и когда кронпринцесса подняла на него пустые глаза, в них вдруг мелькнула радость «узнавания»: — Зуэн?! Ра-иму!!! О боги! Ты вернулся! — Я не Зуэн, — покачал головой Гунгу-Нум. Пожалуй, перепутать его со своим возлюбленным Первым Принцем, сидя на постели, где совсем недавно умирал в муках Второй Принц Никхор, было как-то слишком. — Нет. Конечно, нет, генерал, — горько усмехнулась она. — Но вы на него сейчас так похожи… Я думала… — Тут она заметила его пальцы на своем запястье и испуганно попыталась отнять руку, но Гунгу-Нум и не подумал отпускать… Была ли то близость смерти, коснувшейся своим дыханием всех во Дворце и прошедшей мимо, забрав за столь короткий срок двух старших наследников? Или же расчет генерала, знавшего, что ее мужа нет в Аккаде и прямо сейчас никому в голову не придет вмешиваться? Гунгу-Нума попросили уговорить Нинлиль вернуться на женскую половину Гарема, но при этом вряд ли кто-то мог предположить, что он выберет столь радикальный способ решения проблем. А может, безумие уставшей оплакивать свою любовь кронпринцессы подтолкнуло его? Теперь, спустя столько лет, было сложно сказать. Он взял ее на постели покойного Никхора молча, не раздеваясь, без лишних прелюдий. Решительно отвел в стороны полы богатых одежд, в которые была облачена Мар-Ат-Шари, ухватил за оголившиеся бедра, дергая на себя, и грубо толкнулся в шелковое нутро, как делали это воины тысячи лет с женщинами поверженных врагов. Ведь Гунгу-Нум не забыл унизительного удара царской плетью по лицу… Вот только Белет не издала ни звука, и глядя в ее черные расширившиеся зрачки, почти слившиеся с темно-коричневой радужкой, Гунгу-Нум испытывал торжество, удовольствие от иллюзии вседозволенности, злость, дикое возбуждение, азарт пополам со страхом и что-то еще, чему не было названия. Одно ее слово, один возглас, вскрик, и генерала бы схватили. Его ждала мучительная смерть, перед которой каждый умоляет скорее с ним расправиться, чтобы не терпеть пытки и издевательства в аккадских застенках. Но пока, вместо того чтобы звать на помощь, Белет сжимает губы в плотную линию и, полыхая взглядом, вцепляется генералу в плечи, не давая протаскивать себя спиной по постели, а Гунгу-Нум продолжает вбиваться в нее, оставаясь в этом моменте, здесь и сейчас, будто не было ничего «до» и не будет «после». Боль? Страх? Отчаяние? Ничего из этого в ней нет. Что в ее взгляде? Что в сбившемся дыхании, в сжатых губах, в молчаливом, яростном упрямстве? Даже сейчас она умудрялась быть надменной, распластанная под ним, вздрагивающая, покрытая бисеринами пота. Будто черные липкие нити протянулись из ненавидящих глаз и соединились через его глаза с разумом, потрогали, пристали и опутали, погрузив в морок. — Нинлиль, — хрипло выдохнул Гунгу-Нум на грани слышимости, сжимая пальцы на горячей бархатной коже. Он кончил, вжавшись лбом в худое смуглое плечо, с которого сползла, надорвавшись, драгоценная ткань, расшитая золотом. Сердце стучало в горле, глаза были плотно зажмурены. Нужно сосчитать про себя до двенадцати⁶ и вернуться в реальность. Вспомнить, кто они и что они и… поставить точку. Пролежав без движения не больше минуты, Гунгу-Нум оттолкнулся от постели руками и поднялся, не встречаясь глазами с Белет. Оправив пояс и одежду, он покинул покои Второго Принца. Жалел ли Гунгу-Нум потом о содеянном, о безумии, что внезапно нашло на него, когда он нашел эту высокомерную гордячку совершенно потерянной, раздавленной горем в опустевших покоях своего среднего брата? Нет. Он ни о чем не жалел. И поступил бы так снова, случись ему выбирать. Гунгу-Нум ждал весь день и всю ночь, когда за ним придут. Затем еще день и еще ночь, и еще, и еще, но Мар-Ат-Шари молчала. Оно и понятно. Бесчестье — не то, чем стоит хвастаться кронпринцессе, но что-то не давало мужчине покоя. Она ведь не простая безродная синништу, у которой нет ни власти, ни влияния; Белет не только жена бастарда, но дочь Владыки Набу от царицы Кех, принцесса первой линии наследования, так почему она до сих пор молчит? А еще через неделю генерал не выдержал и явился сам, дал ей в руки деструктор и приставил к собственной голове. Может, это малодушие, и следовало пойти к Законникам и испытать на своей шкуре все таланты назначенных вытрясти из него душу умельцев, но, может быть… может быть, ему просто захотелось увидеть напоследок черный, тягучий мед ее взгляда, от которого он чувствовал себя пьяным. Дуло упиралось в висок. Гунгу-Нум наблюдал, как руки Мар-Ат-Шари держат деструктор, и думал, что не хочет, чтобы она смотрела на ошметки его лица после разряда. Может, если целить в висок, оно останется целым? Оставалось лишь нажать на кнопку. Принцесса молчала, изучая его сосредоточенное лицо, и генерал качнул головой, давая понять, что пора. Белет-Нинлиль посмотрела на него как-то особенно, и губы ее дрогнули. Очень тихо, будто этого достаточно, она произнесла одно слово: — Нет. Генерал облизнул сухие губы и впервые за это время заговорил с ней: — Светлейшая… Мар-Ат-Шари тонкими пальцами провела по черной трубке, осторожно надавив на сенсор предохранителя, деструктор перестал набирать заряд и отключился. Белет вложила оружие обратно в руки Гунгу-Нума и покачала головой: — Довольно. Любые вопросы и слова сейчас звучали бы глупо, поэтому он не стал выяснять, куда ему идти дальше, должен ли он признаться, должен ли сам все закончить или сразу пойти к Владыке, и тогда его превратят в стонущий кусок мяса. Все это было неважно. — Почему? — задал он единственно важный вопрос. Нинлиль наградила его долгим задумчивым взглядом, а затем едва заметно улыбнулась, как это делала всегда, когда говорила с простыми людьми, обожествлявшими кронпринцессу за непрекращающийся спектакль, за роль самой уважаемой, праведной и благовоспитанной женщины в Аккаде, которую она играла и днем, и ночью. — Потому что ты сейчас похож на Зуэна. И всё. Никакого волшебства, никакой магии. Разве не об этом говорила она с самого начала? Достаточно быть тенью своего друга, покойного Первого Принца, быть причастным к нему, напоминать его, и Мар-Ат-Шари закроет глаза на всё. Закроет глаза на него самого и будет видеть на его месте своего ра-иму, своего возлюбленного Первого Принца. — Для тебя я стану кем угодно! — И он опустился на колени, прижимая руку к груди, как делали только рабы… Занявшись политикой в отсутствие Баал-Уцура, вечно чинившего ему помехи, Гунгу-Нум в конце концов стал главой правящей партии. Конечно, не без помощи Белет-Нинлиль и Третьего Принца. Липит в то время все еще поступал так, как его просила сестра, когда ненадолго выныривал из дурманящего дыма кальяна и отвлекался от бесчисленных наложниц. Поверенный Владыки — Сиш-Ур-Адаб был об этом прекрасно осведомлен, как и о том, что пребывавший тогда еще в здравии Великий Лугаль Аккада — Набу-Куддури-Уцур молодого влиятельного генерала недолюбливает. Тот слишком активизировался, стоило Бэлу отбыть в другой мир. Его сын Бэл хорошо играл роль противовеса, сперва «нейтрализуя» пленного воина Заку-Умума, сына уничтоженного им врага, а затем сдерживая влияние Гунгу-Нума, справедливо опасаясь, что в руках одного человека не должно скапливаться столько власти. Гунгу-Нум же умудрялся побыть в приятельских отношениях со всеми Маар-Шари, которые официально объявлялись наследующими трон. Он был и соратником Первого Принца Зуэна, и закадычным другом Второго Принца — Никхора, а теперь часто появлялся в компании Третьего Принца, хотя, казалось бы, что может быть общего между прожигающим жизнь Липит-Энлилем и закаленным в боях высокопоставленным воином, бывшем лет на десять его старше и настолько же мрачнее. Когда Липит выбыл из игры, пришлось искать новый путь. И вот он — этот путь, лежал перед ним обнаженной долиной блаженств в лице кронпринцессы. Генерал ушел на рассвете, когда Белет еще спала. Ки молча появилась в покоях, тронула генерала за плечо, он бесшумно оделся и вышел вслед за старухой через тайный ход. Когда кормилица вернулась, Белет уже не спала и сидела на смятой постели, бездумно перебирая пальцами складки шелковой простыни, на которой еще не так давно оставался теплый след от крепкого мужского тела. — Я ему не сказала… Не смогла. Ки молча взяла гребень, подошла к кровати и принялась расчесывать длинные черные волосы Нинлиль. Принцесса поступила мудро, сохранив тайну, но очень скоро скрывать ее станет невозможно, если ничего не предпринять. — Нужно сменить постель, Светлейшая, — мягко заметила кормилица. — Да, конечно. Ох, опять… — Нинлиль на глазах посерела и зажала рот рукой. Кормилица едва успела подхватить серебряное блюдо, оставшееся с вечера, и подставить ей, вытряхнув на пол фрукты. Белет сгорбилась и вцепилась руками в холодные края, больше не в силах сдерживать рвотный позыв. Желудок болезненно сжался несколько раз, заставляя ее отхаркивать желчь, так как с вечера она ничего не смогла проглотить. Едва отдышавшись, Нинлиль распрямилась, и Ки поспешно забрала блюдо. На лбу кронпринцессы блестел пот. — Ра-иму говорит, что Липит уже проиграл. Кормилица обтерла ее лоб и губы влажным полотенцем и не стала высказывать своего мнения, впрочем, как и всегда. Если бы генерал был действительно ее ра-иму, настоящим возлюбленным, он бы попытался хоть что-то сделать для Третьего Принца, а так Гунгу-Нум заботился лишь об укреплении своей власти, хотя до сих пор ничего предосудительного о нем нельзя было сказать, кроме того, что он стал любовником замужней наследницы Аккада. — Светлейшая, тебе нужен врач. — Мне не нужен врач, — выдохнула кронпринцесса, — это не болезнь! — Да, рубатум, — тихо согласилась старуха. — Но ты ведь знаешь, долго скрывать твое состояние не получится. — Я буду это делать столько, сколько смогу. Стоит кому-нибудь узнать, что я беременна, и меня начнут рвать во все стороны, точно племенную кобылу, а что сделают с Липит-Энлилем, я даже не хочу представлять! — Врачевательница Намму может… — Нет, — резко оборвала ее Белет, — нет! Я слишком долго не могла забеременеть из-за этой демоницы Нингаль. Ребенок — дар богов, и мне плевать, кто его отец! Он будет только мой. Я никому не позволю его выскребать из моего чрева! Даже если за ним придет сам Нергал! Глаза ее сверкнули черной бездной. От слабой и подавленной женщины не осталось и следа. Такой ее знали разве что кормилица Ки и, как ни странно, законный муж — Баал-Уцур, не раз спотыкавшийся о «палки, вставленные в колеса» его задумкам дражайшей супругой. — Прости презренную амтум, что усомнилась в тебе, Светлейшая, — пробормотала старуха, — ты как всегда права. — Кстати, зачем заходил наложник Баэни вчера? — Он заходил поговорить о предстоящем Празднике Осени. Очевидно, хотел спросить по поводу организации беседок и столов в саду, — пожала плечами кормилица, — но ты была в купальне. — Хм. Я думала, что-то важное. Неужели нельзя решить без меня, какие цветочные гирлянды вешать? Какая глупость! Он и сам прекрасно может справиться с организацией. Домашних амтум, болтающихся без дела, полно. — Вероятно, так он и сделал. Баэни пробыл какое-то время в опочивальне, поджидая тебя, а затем ушел, сказав, что передумал беспокоить Светлейшую по столь ничтожному поводу. — Уже хорошо. Одной проблемой меньше, — улыбнулась Нинлиль и откинулась на подушки. ____________________________________ Сноски и примечания автора: 1) Cикль — (аккад. šiqlu) на Ближнем Востоке (Шумеро-Аккад., Вавилония, позже Персия), в Др. Египте и Греции мелкой мерой веса был сикль. В древнем мире не существовало международной системы эталонов мер. Эталонами выступали доступные всем и, в рамках небольшой погрешности, единые во всём мире природные эталоны — длина пальца, локтя, стопы и тому подобные, вес вола, утки, зерна ячменя или пшеницы. Так, за эталон веса базовой единицы — сикля — было принято 180 спелых зёрен ячменя (в других источниках — пшеницы), что равняется примерно 8,3-8,4 грамма. Но всем гораздо лучше известно слово «шекель», произошедшее от аккадского «шиклу». Вавилония унаследовала систему мер и весов, как и шестидесятеричную систему счисления, у Шумерской цивилизации. Так что в древности на Ближнем Востоке шекель стал также мерой массы золота и серебра (так называемая «Библейская единица массы»; в русскоязычных источниках называемый «сикль» («сикл»), к примеру, 10 сиклей серебра). В разные эпохи шекель весил от 9 до 17 г. На иврите слово «шекель» происходит от ‏לשקול‏ (пер. взвешивать). Упоминание о шекеле (или сикле) как мере веса восходит ко второму тысячелетию до н. э.: шумеры использовали эталоном массу 1 зерна спелого ячменя или пшеницы (0,046 г) — «ше» или «шеум» (буквально — «зерно»), 180 ше составляли сикль (8,28 г). Шекель серебра стал стандартной денежной единицей. Шекель как меру веса использовали евреи, моавитяне, эдомитяне, финикийцы и другие народы. Пунические монеты базировались на шекелевой мере веса, которая была заимствована у финикийцев. Тридцать сребреников, за которые, согласно Евангелиям, Иуда Искариот предал Иисуса Христа, были 30 тирскими шекелями. Тирский шекель весил 14 г и содержал около 94% драгметалла, так что в среднем Сын Божий был продан за 394,8 грамм чистого серебра. 2) «…оскорбительно указывает на него мыском сандалии» — на Ближнем Востоке не одно столетие существует правило, запрещающее сидеть нога на ногу в присутствии собеседника. Подобная поза означает намерение оскорбить другого, особенно, если свое пренебрежение человек подкрепляет тем, что указывает мыском на того, с кем говорит. В настоящее время подобный жест считается грубейшим нарушением этикета в мусульманских (в частности арабских) странах. Но, возможно, данный культурный аспект передался еще от персов, а те же переняли их у вавилонян. На персидском существуют фразеологизмы, малопонятные русскоязычным людям, связанные с упоминанием соматизма «нога». Например, сидеть под ногой кого-либо (zire paye kasi ne-shastan) - означает «искушать; соблазнять, сбивать с пути истинного». Пример использования у Садега Хедаята в "Брате Аколе": «До сих пор любовь, страсть не находили путь в его сердце. И когда товарищи сидели под его ногой, устраивая тайные вечера, он неизменно сторонился их». 3) Гуруш — (шумер. guruš-me), что означает «мужчина для боя», «молодец для сражения» — постоянно население свободных мужчин, «призывного возраста», которое можно отправить воевать. 4) Ра-иму — аккад. любимый, возлюбленный. 5) «…на женском» — в Месопотамии в древние времена существовал т.н. «женский язык». Разница между полами в Шумере в социальном плане была настолько большой, что женщины фактически жили в своем собственном мире. Они не имели права заключать никаких торговых сделок (например, купить или продать что-либо), распоряжаться имуществом и даже собой и полностью зависели от мужчин. Образ жизни настолько разнился, что даже язык, на котором разговаривали мужчины и женщины, отличался. Язык древних шумеров, на котором говорили в Южном Междуречье в IV—III тысячелетиях до н. э. около 2000 г. до н. э. был вытеснен аккадским языком из разговорной речи, но продолжал использоваться в качестве языка религии, администрации и обучения вплоть до начала нашей эры. Представлен в первую очередь религиозной, хозяйственной и юридической литературой (клинопись). В памятниках получили отражения два диалекта шумерского: eme-gir (собственно сам оф.шумерский), на котором написана основная масса текстов, и диалект (или социолект) eme-sal «искажённый язык», известный больше по поздним памятникам. На эмесаль в текстах звучат речи богинь, смертных женщин и певчих gala. От эмегир эмесаль отличается довольно сильно в фонетическом отношении и незначительно в морфологическом и лексическом. Существует предположение, что эмесаль и был тем самым «женским языком». 6) «…сосчитать про себя до двенадцати» — существует предположение, что перед тем, как перейти к шестидесятеричной системе счисления, шумеры использовали более древнюю — двенадцатеричную. Столкнувшись с народами с десятеричной системой счисления, чтобы для удобства привести свою в соответствие с другой системой, дюжину умножили на пять и получили т.о. более универсальную шестидесятеричную систему, которая без проблем стыковалась с той же египетской (10-ричной). Так что Гунгу-Нум считает до двенадцати, как истинный представитель шумеро-аккадской цивилизации, а не до десяти, как считали бы мы =))))