Бэл

Владыка дышал глубоко. Его нос и рот прикрывала прозрачная маска, датчики фиксировали состояние сердца, мерно пищал монитор. Было заметно, как под простыней вздымается и опадает грудь, облепленная сенсорами. Довольно мощная для человека его возраста, который столько времени пробыл без сознания. Монарх слабо шевельнул рукой, лежащей вдоль тела, и генерал Сиш-Ур-Адаб мгновенно склонился. — Кого… ты… привел? — выдохнул Набу шелестящим голосом. Коленопреклоненный, Липит стоял напротив его кровати, ожидая разрешения подняться и приблизиться. По лицу Регента было видно, что он растерялся из-за прозвучавшего вопроса. — Ты велел привести Маар-Шари, Владыка, — пояснил он. — Верно… верно, — слабо кивнул Набу-Кудурри-Уцур, хмурясь. — Вы не узнаете Его Высочество Липит-Энлиля? — Конечно, я узнаю этого… червя, — презрительно бросил Владыка. Краска бросилась Липиту в лицо, но он сжал зубы и промолчал, продолжая глядеть в пол. — Но я просил привести моего наследника, Зуэна. — Вла…дыка… — сглотнул Сиш-Ур-Адаб, растерянно переглядываясь с доктором, стоящим неподалеку. Тот отрицательно качнул головой, но генерал не распознал предупредительный сигнал. — Зуэн мертв, Третий Принц теперь и есть Маар-Шари, — закончил он фразу на свою беду. — Что ты несешь?! — взбеленился Владыка, приподнявшись над подушкой. — И где Ур-Лугаль-Эметуар? Вот теперь стало ясно как божий день, что Набу не в себе. Это понял и Сиш-Ур-Адаб, и Липит-Энлиль, потому как отец Заку-Умума, мятежный генерал и бывший друг Владыки — Эметуар был казнен больше десяти лет назад по приказу самого Владыки. Регент облизнул пересохшие губы. Казнь была публичной и, даже на взгляд привыкших к крови аккадцев, достаточно жестокой. Как можно было такое забыть? — Маар-Шари ждет вашего напутствия, Великий Лугаль, — осторожно напомнил Ур-Адаб, чтобы не объяснять, почему генерала Эметуара нет у его постели. Царь перевел осоловелый взгляд на Третьего Принца, облаченного в свадебные одежды, нахмурился, будто что-то пытался вспомнить, и вдруг глаза его налились кровью. — Авилума безродного взять решил?! — взревел он, очевидно восстановив в памяти «новости», услужливо сообщенные накануне Сиш-Ур-Адабом. — Ты мог трахаться с кем угодно, но решил опозорить весь правящий род! Убожество! Ур-Адаб! Я понятно выразился — приведи мне наследника! Сейчас же! — рявкнул Набу, выпучив безумные глаза, и принц вздрогнул. — А ты — пошел вон! — Слушаюсь и повинуюсь, отец, — процедил сквозь зубы Липит, вскакивая, точно его окатили кипятком. — Во-о-он! Во-о-о-он! — орал Набу, пока не задергался в припадке, пуская изо рта пену. Ошеломленного и оглушенного невиданной отцовской агрессией Липита окружили офицеры царской охраны и вывели из помещения. К Владыке тут же подскочил медперсонал. Доктор, оттеснив в сторону генерала Сиш-Ур-Адаба, наскоро вколол ему успокоительное. Датчики надрывались, отмечая повышение давления и бешеный пульс, а у Липита еще долго в ушах стоял крик отца, гнавшего его прочь. — Не троньте меня! — огрызнулся он на чуть не поймавшего его под локоть офицера из собственного эскорта, когда пошатнулся, сделав по коридору едва ли с десяток шагов. Закон о прикосновениях для стражи предусматривал исключение, в экстренных ситуациях позволяя взаимодействовать с кем угодно, без учета рангов, но этим не злоупотребляли. Принцу срочно требовалось успокоиться, передохнуть, на время вырваться из всего этого дерьма, в которое он вляпался по уши. Какой легкой и понятной, оказывается, была жизнь, когда он являлся Третьим Принцем и никаких обязательств на нем не «висело», не придавливало к земле грузом наследного титула. Липит чувствовал себя глупой птицей, пойманной в клетку. Он знал, кто помог бы ему справиться с этим невыносимым чувством. Как ни странно, его невольный «жених» подошел бы для этой роли как нельзя лучше. Но его нигде не было, он пропал. Пропал стараниями Бэла. В этом Третий Принц был уверен на сто один процент и не знал, жив ли Антон до сих пор. Липит остался в одиночестве, и пришедший в себя Владыка не менял сложившейся обстановки. Его всегда поддерживала только сестра, Светлейшая Нинлиль, но и она мало что понимала в реальной расстановке сил, будучи всего лишь женщиной. Отец никогда не любил Липита, считал стройного высокого юношу, так похожего лицом и пластикой на сестру, личной неудачей, и спасало его то, что Третий Принц никогда ни во что не лез, предпочитая праздно проводить время, напиваясь и накуриваясь в окружении наложниц, всегда, когда не был на охоте в вечном празднике жизни. Он ничего не понимал в двенадцать, когда отец приблизил к себе бастарда настолько, что это стало выглядеть неприлично в глазах всего двора, и женил Бэла на Нинлиль. Липит сперва не понимал ненависти царицы Кех к запуганному, нелюдимому мальчишке, за которым тенью ходил высокопоставленный раб Кинум, натаскивая того, как волчонка, изнуряя тренировками и военным делом. Отец был с ним излишне жестким. Божьего ребенка часто наказывали, а иной раз Липит не взялся бы судить, откуда у того столько отметин на теле. Тогда Бэл казался ему жалким и никчемным дополнением их семьи, которое зачем-то держал во Дворце его отец. Старшие братья разве что ноги не вытирали об него при каждом удобном случае, и Липит подражал им, просто потому, что его так научили, пока однажды не нашел его плачущим в саду. Бастарду было четырнадцать — довольно взрослый по меркам Аккада. В этом возрасте некоторые юноши уже уходили на войну. Ну а Липиту было шестнадцать, и он вовсю пользовался своими привилегиями Третьего Принца, развлекаясь с первыми наложницами, которых теперь выбирал сам для своего гарема. Был вечер. Принц выбежал в сад, чтобы освежить голову, утомленный громким шумом очередного праздника, которым в его жизни не было конца, и велел охране оставить его в покое. Прохаживаясь по дорожкам с зажатой в руке бутылкой, он услышал странный звук и затих. Звук повторился. Будто всхлип или стон боли — было не разобрать. Первый порыв позвать охрану сменился азартом и любопытством. Затаив дыхание и стараясь не шуметь, Липит прокрался по газону мимо беседок и сначала не понял, кого видит в свете вечерних фонарей. Упираясь спиной в ствол пальмы, на земле с подтянутыми к подбородку коленями сидел юноша, обхватив голову руками, и вздрагивал. Босые ступни зарывались в траву. На нем не было канди, одни тренировочные черные брюки. Руки и спину с выступающими позвонками покрывали страшные синяки и ссадины. Липит сделал шаг вперед и с изумлением узнал своего единокровного брата Бэла. — Ты что здесь делаешь? Подросток дернулся, как от удара, и поднял мокрое от слез лицо, но в сверкнувшем желтизной взгляде не было ничего, кроме ненависти, будто не он секунду назад всхлипывал, пытаясь заглушить рыдания, уткнувшись в колени. В первый момент Липит подумал, что его так отделали братья, но потом отмел подобную мысль. Зачем двум серьезным молодым людям, какими стали Маар-Шари Зуэн и Второй Принц Никхор развлекаться такими глупостями? Они давно участвовали в политической жизни государства, занимая определенные посты, и глупая детская «охота на слабого» осталась в прошлом. — Кто тебя так? — чувствуя себя неловко, спросил Липит, у которого туман от алкоголя постепенно начал рассеиваться от увиденного. — Какое твое дело? — внезапно низким голосом отозвался бастард. Большую часть времени Бэл молчал, и Липит думал, что он и сейчас промолчит. Оказалось, голос у Бэла уже начал ломаться, приобрел хрипотцу и бархатистость, которой прежде не было, и Липит уставился на него, будто видит впервые. Плечи и руки брата приобрели рельеф от постоянных тренировок, грудь развернулась. До сегодняшнего дня Липит его почти никогда не видел без канди или церемониальных одежд. Да что там говорить, бастард вообще мало интересовал его с тех пор, как он открыл для себя секс и дворцовых наложниц. И теперь так странно было видеть Бэл-Энлиля, за четыре года резко повзрослевшего и давно уже не ребенка, смотревшего на него так, как порой смотрел отец, — безжалостно и настороженно. Вот в чем было дело! Вот что всегда так смущало Липита — Бэл слишком походил на Набу-Кудурри-Уцура и сам того совершенно не осознавал. — Да нет мне никакого до этого дела, — пожал плечами Липит, усаживаясь рядом. — Хочешь? — он протянул Бэлу бутылку, но тот лишь сощурил глаза, явно делая над собой усилие, чтобы не шарахнуться в сторону от внезапно раздобрившегося брата. Третий Принц снова пожал плечами и приложился к горлышку, затем стянул с шеи оставшийся там висеть невесомый женский шарф, накинутый в пылу забав кем-то из гаремных амтум, и сунул Бэлу. — Вытрись. Жалкое зрелище. Бэл сжал пальцы на светлой ткани, и взгляд Липита невольно скользнул по разбитым в кровь костяшкам. Бастард дерганым движением вытер лицо, оставляя на ткани следы вовсе не от слез, затем аккуратно промокнул голову, зло цыкнув. Она тоже оказалась разбита. Третий Принц хотел что-то сказать, даже открыл рот для этого, но быстро захлопнул, потому что Бэл заметил его растерянность. — Зря жалеешь меня, Светлейший, — неожиданно оскалился он, а затем потянулся и, забрав у удивленного Липита бутылку, сделал большой глоток. Закашлялся от крепости напитка и закрыл губы тыльной стороной ладони. Вернув бутылку, Бэл поднялся с земли, отряхивая тренировочные брюки. Он не просил никому не рассказывать о своей слабости и никак не объяснил, что происходит. Насмешливое выражение вползло на его лицо, стоило ему немного прийти в себя. Липит встал следом, слегка покачиваясь. Будь он трезвым, ни за что бы не стал заговаривать с мальчишкой. Третий Принц всегда был выше бастарда — и в двенадцать, и в четырнадцать, и в шестнадцать лет, и в двадцать будет наверняка выше. Липит поймал его за плечо и развернул лицом к себе. — И почему же мне не стоит этого делать, а? Бэл усмехнулся, в одно движение вывернувшись из его рук. Уже сейчас в его меняющемся теле чувствовалась будущая сила. — Потому что я это запомню, Светлейший, — подмигнул он Липиту и растворился в ночных сумерках. Тот раз был одним из немногих, когда им удалось перекинуться парой фраз один на один и разойтись полюбовно, так как поблизости не оказалось старших братьев. Они оба росли, и разница становилась очевидна. Вся власть и привилегии были у принцев основной линии наследования, зато всё внимание Владыки, их общего отца, у Бэл-Энлиль-Уцура. Нет, Набу не баловал божьего ребенка, он вообще держал себя с сыновьями холодно, но, когда руби Бэл отворачивался, смотрел ему вслед с восхищением. Ни Зуэна, ни Никхора, ни Липита прилюдно никогда не били. Даже их военная подготовка протекала не в столь жестких условиях, как у бастарда. Да и отец не посмел бы их трогать из уважения к царице Кех. Зато Бэлу доставалось царской плетью не раз и даже не два. Поэтому сперва Липит-Энлиль ошибочно полагал, что Владыка Набу бастарда презирает точно так же, как и его сыновья. Единокровные братья держали себя с божьим ребенком высокомерно. Но время шло, Бэл-Энлиль умнел, взрослел, нарывался всё меньше и подстраивался все больше, и под конец грозный Владыка Набу разве что не с рук у него ел, предпочитая общество сына от жрицы любому другому. Липит ревновал и одновременно испытывал к бастарду нечто вроде болезненного интереса. Он никак не мог понять, что в нем такого, что отец предпочитает его всем другим детям. Сестра Белет мужа ненавидела, Зуэн с Никхором тоже на дух не переносили, делая вид, что Бэла не существует во дворце, а их мать царица Кех даже несколько раз пыталась от Бэл-Энлиля избавиться, пока ее не приструнил Владыка. Липит с трудом принял то, что все наследники первой линии были нелюбимыми детьми от нелюбимой женщины, в отличие от Бэла, на чьей матери Набу помешался. Подобное положение дел всегда хорошо осознавала Белет-Нинлиль и царица Кех, изо всех сил старавшаяся оградить детей от бастарда, словно знала, что он таит в себе угрозу. Однажды, сам того не желая, Третий Принц стал свидетелем того, как проходили тренировки руби Бэла с его Кинум-Вардумом. Липит, затаив дыхание, не сдвинулся с места до самого конца действа, любуясь красотой и грацией молодого «хищника». Но затем… Затем не стало Зуэна, которому прочили прекрасное будущее и трон Нового Аккада. Титул Маар-Шари перешел ко Второму Принцу — Никхору, и Липит на всю жизнь запомнил мимолетную кривую ухмылку Бэл-Энлиля на похоронах Первого Принца, проскользнувшую в тот момент, когда бастард думал, что его никто не видит. Не прошло и года, как на охоте пропал уже Никхор. Второго Принца искали долго. Никто не хотел признавать его мертвым, но дни складывались в недели, недели в месяцы, а вестей так и не было. Тогда титул Маар-Шари пришлось отдать Липит-Энлилю, ставя его в опаснейшее положение. Липит послушался совета матери и примкнул к официальной партии, которую возглавлял генерал Гунгу-Нум, чтобы было на кого опереться. Ведь Владыка Набу-Кудурри-Уцур, будь у него такая возможность, назвал бы наследником Бэла, а уж точно не Третьего Принца. Но благоразумие возобладало, и Набу на время решил убрать «любимого сына» Бэл-Энлиля из Аккада, отправив его учиться. Теперь всякий раз, когда Липит спрашивал об Антоне, у его брата была точно такая же злая, торжествующая улыбка, как в день похорон Зуэна, и, хотя покои бастарда охрана перерыла вдоль и поперек, никаких следов избранного там не обнаружилось, но Третий Принц догадывался, что Баал-Уцур знает нечто такое, что делало все поиски Антона бессмысленными, и поэтому кривит губы в усмешке. А еще была проблема с генералом Гунгу-Нумом — от него также не поступало никаких вестей. Войсками командовал его заместитель, сообщивший, что тот пропал, отправившись на переговоры с местными племенами. Обычно Липит знал, что происходит кругом, сейчас же не понимал ни черта. Однажды ночью в покои Липита зашёл командир его личной охраны и доложил, что какой-то домашний вардум явился к дверям Светлейшего, обещая раскрыть важную информацию о суженом Маар-Шари исключительно самому принцу. Липит собирался отходить ко сну, но спать мгновенно расхотелось, и он велел пропустить посетителя. Молодой мужчина, испуганно озираясь по сторонам, завидев Маар-Шари согнулся в три погибели, не смея поднять глаза. Обычно домашние вардумы — это тени. Их никто не замечает. Они не привыкли быть объектом чьего-либо внимания. Если хозяин тебя заметил, жди беды — значит, ты чем-то провинился, а если служишь хорошо, то ты невидимка, поэтому напряженное внимание, читавшееся во взгляде Третьего Принца, застало Ишу врасплох. — Что у тебя за дело ко мне? Только быстро, — холодно бросил тот, и Иша поднял лицо от пола. — Я знаю, где держат Авиил-Антона, Светлейший, — едва слышно произнес вардум, последовав рекомендации не затягивать визит. Кажется, теперь Маар-Шари припоминал, почему лицо вардума ему показалось знакомым. Пожелавшим его увидеть вардумом был тот самый переводчик, которого дали Антону во временное услужение, поэтому парень часто крутился рядом с авиилом и успел примелькаться. — И где же? — В старой части дворца, сперва это были казематы, а теперь — комнаты для провинившихся наложниц. Злость застила глаза пеленой, и Липит, скрывая свою реакцию, плотно сжал губы. Вот оно что? И при этом никчемному бастарду хватало наглости все отрицать целыми днями. Да как он смеет так обращаться с его избранным — этот проклятый Баал-Уцур, а потом врать прямо в глаза! Пусть его брак должен был стать фиктивным, но подобное пренебрежение наследником было за гранью. Впрочем, не зря Белет-Нинлиль предупреждала, что стоит появиться Бэл-Энлилю в Аккаде, как он всерьез примется за Липита. Раньше Третий Принц не обращал на себя его внимание, не входя в число первых претендентов на трон, а теперь бастард издевается над ним, играясь точно с дурачком. — Авиил-Антон во дворце, и ты сообщаешь мне это только теперь?! — прошипел Липит, теряя контроль. Иша уткнулся лбом в пол, мечтая с ним слиться и крепко прижимая кулак к груди. Его вообще не должно было тут быть! Но как объяснить сильному мира сего, что он и так рисковал головой, придя сюда? Ведь в глазах любого авилума его жизнь и гроша ломаного не стоит. — Можешь это доказать? — спросил принц. — Простите меня, Светлейший, — не поднимая взгляда, пролепетал Иша, — вам придется поверить мне на слово. Вардум ухаживал за Антоном, когда его схватили, обеспечивал его нужды, принося еду и одежду, пытаясь как-то скрасить пребывание в неволе. В отличие от Антона, Иша обладал некоторой степенью свободы и в эту часть дворца добрался, сбежав, точно вор, из окна прачечных. Возвращаться предстояло в ближайшее время тем же путем, если он не хочет, чтобы с него заживо содрали кожу. Негласное правило убирать всех амтум и вардумов, которые становились свидетелями того, что следовало ото всех скрыть, существовало не зря, и Иша, склонившийся перед Третьим Принцем, тому яркий пример. Баал-Уцур оставил его подле Антона, потому что чужак к нему привык, и не видел смысла в том, чтобы менять домашнего вардума, раз этот неплохо справлялся. Сумасшедшие времена. Похищенный избранный, пришедший в себя отец, чей рассудок оставлял желать лучшего, игравший против него Бэл-Энлиль выбили Третьего Принца из колеи. Казалось, недавно он разрешил Антону съездить в город, дав свою машину, а уже все встало с ног на голову и катилось в Страну без Возврата. Свадьба сорвалась. Третий Принц опозорен. Его политическое положение никогда еще не было настолько отвратительным. Он устало потер переносицу. Поверенные сообщили во всеуслышание о переносе свадьбы на неопределенный срок в связи с внезапной болезнью избранного, чтобы как-то замять инцидент. На это у пресс-службы, слава богам, хватило мозгов. Баал-Уцур обыграл его. Вывел из строя, не убивая. Зачем, если Липит не опаснее червя? Бастард делал, что хотел. Не ровен час, найдет подход и к двинувшемуся папаше, и Маар-Шари перед ним бессилен. Но… он намеревался по крайней мере потребовать вернуть ему Эдера, раз тот жив.

* * *

— Он подписал? Заку молча положил перед принцем на стол лист с документом, и уголки губ Энлиля тронула едва заметная улыбка. Последние дни он был занят, и ему некогда было интересоваться тем, как обстояли дела с его новым «приобретением». То, что отец пришел в себя, являлось и плохой, и хорошей новостью одновременно. Владыка требовал к себе Первого Принца Зуэна, чьи кости гнили в царском некрополе, а Липита, по слухам, выгнал вон, что было, безусловно, на руку бастарду. К тому же, постепенно Бэл-Энлиль заручился поддержкой части высокопоставленных воинов, прежде выступавших на стороне Гунгу-Нума, намекнув, что теперь он будет устанавливать правила, так как правящая партия теряет свои позиции не по дням, а по часам. Во всей этой круговерти времени для Антона у него не находилось, поэтому тот сидел под замком. Но так ли все было на самом деле? А может, Бэл просто боялся и не знал, что ему с ним теперь делать? Он добился того, что скарец оказался в полной его власти, его воображение будоражила мысль о том, что где-то там, словно клад, великая драгоценность, тайный подарок, он ожидает его — испуганный и растерянный, но целиком и полностью находящийся в его власти, и брат не посмеет отнять у него Эдера. Да, сперва Бэл планировал «отдать» Антона в обмен на трон, но затем… передумал. Зачем ему выбирать, если он может получить всё и сразу? Нет, это не было жадностью. Просто порой всё имеет тот, кто этого по-настоящему хочет, а Липита трон тяготит. Он понятия не имеет, что с ним делать. Как и его покойные братья, не сумевшие защитить даже себя. Так как они намеревались защитить Аккад? Как думали править им, не умея управлять даже собственной жизнью? Пробежав глазами документы, Бэл довольно усмехнулся: — Что ж, неплохо. Надеюсь, мой «гость» цел? — Ты велел не пытать его. Твое слово — закон, — прижал к груди руку дворецкий. — И как же ты тогда его заставил? Мне казалось, у мальчика есть характер. — Я пообещал его отдать своим людям, раз ему показалось мало меня, чтобы согласиться. Самодовольство, проскользнувшее в голосе Кинум-Вардума, не укрылось от его хозяина, и Бэл сощурил глаза: — А если бы он все равно отказался? Ты бы выполнил свою угрозу? — делано улыбаясь, спросил принц. — Данн-Ум-Руби, меня боятся не из-за того, что я могу сделать, а из-за того, что я всегда выполняю свои угрозы. Авиил-Антон с самого начала не хотел понимать, где должен находиться. Я его лишь просветил и заставил трезво взглянуть на занимаемое им место. Если он не привыкнет к этому сейчас, сразу, то потом будет намного труднее. Люди из Содружества устроены иначе. На моей памяти — он первый авилум из другого мира, кто стал вардумом. Люди Содружества трусоваты — в этом я вижу существенный плюс. Их учат выживать, а не бороться, так что вряд ли он откажется от еды из гордости или выкинет что-то в этом роде, — он красноречиво провел ребром ладони по горлу. — Вот как… — Бэл скользнул пальцем по листу, задумчиво потрогал подбородок, перечитывая некоторые пункты, и затем обманчиво мягко поинтересовался: — А ты сам — хорошо понимаешь, где твое место, Кинум? Заку немного помедлил, а затем опустился на колени, осознав, что сболтнул лишнего. Глаза принца полыхали, как желтый янтарь. — Мое место у твоих ног, Данн-Ум-Руби, и никогда не было иначе. — Неужели? Похоже, мой бестолковый вардум решил, что может распоряжаться у меня за спиной тем, что ему не принадлежит. Не так ли, достопочтенный ты наш лугаль Урука? Слишком свободным себя почувствовал? Рассуждаешь тут о чужих душах, будто разбираешься в этом. — Не надо… — шёпотом произнес Заку, глядя в пол и зная, что это бесполезно. — Знаешь, что я в тебе больше всего люблю? — Бэл поднялся из кресла и подошел вплотную к коленопреклоненному Заку-Умуму, запуская пальцы ему в волосы и начиная наглаживать, как собаку. — Ты вроде бы как тяготишься мною. Мучаешься. Ненавидишь. Знаю, что ненавидишь. Не спорь. Оставь ложь для всех остальных. Это им будешь рассказывать, как ты верен, как готов ради меня на все, но я-то тебя знаю. Прекрасно знаю… При всей этой ненависти, при всем том жгучем стыде, когда тебя ранит не меч, а капризный сопляк с плеткой, ты этим всё равно наслаждаешься! Ты любишь свою униженность, любишь свою трагедию, верно? Ты любишь эту душевную боль! Потому что когда я мешаю тебя с грязью, ты вспоминаешь о том, что являешься сыном опального генерала, почившего энси Урука — предателя Эметуара, а не беспринципным убийцей на службе у капризного бастарда. У тебя даже где-то там ёкает еще не до конца сгнившая гордость — в момент, когда ты вынужден передо мной склоняться. Я единственный не даю тебе забыть, кто ты есть на самом деле! Так ведь, Лу-галь У-ру-ка? — Бэл резко рванул его за волосы, заставляя поднять глаза, и прошипел в лицо: — Зачем тебе свобода, Кинум, если ты сам её не желаешь? Если ты понятия не имеешь, что с ней делать?! — Это был твой приказ, Данн-Ум-Руби, — глядя снизу вверх, негромко напомнил дворецкий. — Я не горел желанием его трахать. Не стоит ревновать к вардуму. На мгновение Бэл опешил, а затем прыснул со смеху, отпуская Заку-Умума. — Верно. Верно. Всё так и есть, — сжимая пальцами виски, процедил Бэл. — Ты считаешь, это неуместная ревность? Да? Глупая, бестолковая, безосновательная ревность. Как можно так расстраиваться из-за задницы безродного авиилума? Да? Так и есть… Принц старался унять себя. Старался не срываться, но волна жгучей ярости и обиды неизвестно на что душила его, сводила с ума. Бэл заходил туда-сюда по комнате, меряя ее шагами, заметался, как безумный, но ничего не помогало. Ревновать одного раба к другому было ниже его царского достоинства, особенно зная, что за этим ничего не стоит, они все — ничтожный мусор под ногами, выполняющие его приказы игрушки, но сейчас… его буквально раздирало на части. Какого Нергала именно сейчас Заку-Умум решил упомянуть о том, что трахал его новоиспеченного вардума?! — Проклятье! Всё так и есть!!! — проорал Бэл, со всей дури пнув подвернувшийся под ногу кофейный столик. Брызнули осколки стекла, в сторону отлетела разломанная столешница. Кажется, он повалил еще что-то, но сознание уже не фиксировало, что именно. Красная пелена застилала глаза, воздуха не хватало. Пара стульев, какие-то вещи, напольные вазы — все превратилось в мешанину из осколков и обломков. Бэл не заметил, в какой момент порезался. Кровь стекала по рукам, пачкая расшитую золотом канди, и обильно капала на пол, оставляя рисунок красных бус там, куда попадала. Наблюдавший за этим безумством Заку-Умум не выдержал, вскочил с колен, крепко обхватил принца поперек и сжал в руках, не давая вырваться. Бэл задергался, принявшись рваться из стальных объятий, страшно закричал, срывая горло, точно раненый зверь. Не этого он хотел. Не этого… — Хватит. Хватит! Прекрати! Всё уже… Всё!.. Уже всё случилось. Успокойся! Успокойся!!! Заку осел на пол с зажатым в кольце рук Энлилем и не выпускал его, пока тот не прекратил рваться. Когда дворецкий ослабил хватку, принц высвободил руки и до боли сдавил ими голову. Он принялся раскачиваться из стороны в сторону, сжав зубы и прикрыв глаза, и лугаль подтянул его поближе к себе, вновь обездвиживая, лишь бы он прекратил. Заку еще долго сидел с Данн-Ум-Руби в развороченной гостиной, прижимая принца к себе так же, как прижимал много-много лун назад, когда Бэл еще не был опасным бастардом, а одиноким ребенком, которому снились кошмары каждую ночь с тех пор, как его забрали в Главный Дворец. Они встретились впервые, когда Бэл-Энлилю исполнилось едва десять и от него требовали одного — быть мужчиной. Заку не стал старшим братом, оберегавшим от любых угроз, и не заменил родного отца, потому что его отцом был Владыка Набу. Кинум-Вардум — Верный Раб, оставался воином, а не нянькой, и учил принца сражаться всеми доступными способами, выживать и стремиться к власти. При Великом Лугале Набу-Кудурри-Уцуре, Бэл никогда не смел плакать или жаловаться на жизнь и методы воспитания Заку-Умума, так как однажды, попытавшись это сделать, принц при всем дворе получил царской плетью, которую носил на поясе отец, и хорошо запомнил урок. Там были и мачеха — царица Кех, и братья — надменный старший Зуэн, средний Никхор, обращавшиеся с Бэлом как с полным ничтожеством, и пара близнецов — младшие Липит-Энлиль и Белет-Нинлиль, и ничего, кроме глубочайшего презрения к Бэлу, в них не было. И только в глазах собственного Кинум-Вардума он уловил сочувствие. Насколько же он ничтожен, что его жалел собственный раб? И тогда Бэл поклялся, что такого больше никогда не повторится! «Не стоит меня жалеть, Светлейший. Потому что я это запомню…»

* * *

Антон сидел на полу и безучастно смотрел в стену. В обитой темно-красным шелком комнате он был один. Еда, которую принес Иша, осталась стоять на столике. Эдер к ней не притронулся — маленький смешной бунт против того, кому на это абсолютно наплевать. Дворецкий заметит, затолкает ему жратву в глотку или, как в прошлый раз, привяжет к кровати и будет вводить питание через зонд. Эдер всё никак не мог поверить, что это происходит с ним. Реальность напоминала дурной сон, ставший явью, и разваливалась на миллиарды осколков-воспоминаний, в которые превратились его жалкие дни. Вот он слабый и разбитый, не в состоянии даже подняться с кровати, жалкий, раздавленный и голый, а какой-то аккадец, которого он прежде не видел, хмурится, о чем-то переговариваясь с лугалем, проверяя его пульс и осматривая на предмет повреждений. Возможно, врач. Ночи тяжелые, без сновидений, хотя Антон ожидает, что его станут мучить кошмары, но, похоже, у мозга на них нет сил. Через дня три Эдер уже отличает день от ночи и может дойти до туалета с помощью Иши, который безмолвно заботится о нем так, как ему позволяют его возможности. Вардуму запрещено покидать эту половину дворца и обсуждать с чужаком многие темы, но его подопечный и сам молчит, мучаясь от жгучего стыда. Заку запретил приносить скарцу одежду, и поэтому, пока Иша с Антоном одни, вардум накидывает ему на плечи простыню и виновато отводит взгляд. Он знает, как мучается от унижения его господин. Так про себя Иша называет Эдера. Можно подумать, от бедного домашнего раба в этом сумасшедшем мире что-то зависит! Антон ему благодарен и сжимает в ответ поддерживающую его руку, пока хромает в крошечную ванную комнату, чтобы справить нужду, навалившись всем телом на молодого мужчину. После растяжки над кроватью пострадала не только его гордость и мышцы, но и воспалились связки, вызвав жар. С его запястий и лодыжек несколько дней не спадает отек, они покрыты фиолетовыми гематомами и болят так, что первое время Антон стонет по ночам, но почему-то дворецкий не спешит использовать регенераторы и обезболивающее, рекомендованные доктором. Недуг, от которого аккадская медицина может избавить его меньше чем за пару часов, оставлен ему в качестве залога на будущее, в назидание, чтобы Антон прочувствовал всю серьезность намерений лугаля. Данн-Ум-Руби запретил использовать пытки, но с обычным человеком они и не нужны. Кинум-Вардум и без того знает, как добиться нужного результата. Когда Эдер достаточно окреп для того, чтобы Заку-Умум смог провести с ним очередную воспитательную «беседу», дворецкий равнодушно глядит на него, голого и скорчившегося на стуле и заявляет, что его хозяином теперь является руби Бэл-Энлиль-Уцур, но пока скарец не готов в числе других вардумов и амтум служить при принце, так как является полным невежей в этом вопросе. Существуют определенные правила поведения, своя особая иерархия среди невольников и невольниц, и в его же интересах не раздражать Кинум-Вардума, а все-таки заслужить то внимание, которое ему доставалось прежде от светлейшего Данн-Ум-Руби совершенно незаслуженно. Сам Заку-Умум выше всякого раба в этом дворце и займется его обучением лишь потому, что скарец здесь чужак и случай исключительный. Через полчаса таких «увещеваний» Антон ожидаемо свирепеет и посылает дворецкого на хуй. Заку-Умум, похоже, даже не сердится. Он все с тем же ничего не выражающим лицом протаскивает вырывающегося чужака через коридор, мимо евнухов, охраняющих комнаты для провинившихся наложниц, и запирает на двое суток в карцере без еды и воды. Реальность искажается, превращаясь в уродливые галлюцинации, кошмарный фарс, у которого нет конца и края, он все длится и длится и не желает никак заканчиваться. Антон охрип, так как на его крики и просьбы открыть двери никто не реагирует, и когда спустя два дня его выпускают, ему больно смотреть на свет. Заку-Умум возвращает его в комнату, обитую красным шелком, и обещает выдрессировать скарца как следует, если он с первого раза не будет воспринимать приказов. С тем и уходит, а когда возвращается — при нем плеть, упаковка таблеток, синтетический лист с многостраничным уложением о поведении рабов в доме на двух языках и новая одежда — белая рабская канди без пояса, украшений и вышивок, едва доходившая Эдеру до колен. Собственную одежду ему никто не собирался возвращать, но и такой тряпке Антон был рад. В белой канди он выглядел как пациент психиатрической больницы и чувствовал себя примерно так же, послушно глотая две белых капсулы с неизвестным содержимым. Почему-то именно сейчас он с особой четкостью припомнил поездку с дворецким, когда тот велел ему раздеться в лесу, и его потрясло собственное открытие: всё, что он делал, что так ужасало Антона, как человека, принадлежащего совершенно другому миру, для Заку-Умума было нормой… — Зачем ты это делаешь? — лишь однажды спросил Антон, глядя в черные глаза лугаля. — Ты же сам раб и знаешь, что это такое. Дворецкий ударил наотмашь тыльной стороной ладони так, что Антон пошатнулся и схватился за лицо. Давать сдачи и бросаться на себя в ответ Заку-Умум его почти отучил, вот только взгляд серых глаз даже не был наполнен ненавистью, а какой-то бесконечной усталостью, как бывает у людей очень старых. Эдер смотрел на него будто с сожалением, как смотрят на смертельно больных людей, которым уже ничем нельзя помочь, и этот взгляд выводил из равновесия. Зло встряхнув головой, дворецкий притянул его за грудки обратно, чтобы скарец выпрямился и отнял руку от щеки. — Без разрешения со стороны стоящего выше рангом простой вардум не имеет право заговаривать первым на отвлеченные темы, — процедил он сквозь зубы. — И научись уже приветствовать людей, как положено. Рука в кулак, — Заку схватил его за кисть, сдвигая безвольные пальцы вместе, — прижимаешь сюда, — вдавил собранную в горсть руку в грудь, чуть ниже ключицы. — Так это делается. Изучи Уложение для рабов, параграфы с двадцатого по тридцать восьмой. Прочти и выучи, у тебя времени до утра!