Бэл

— Чего ты ждешь от меня? — Бэл развлекался тем, что нажимал на потайную пружину в массивном золотом кольце, выбрасывавшую тонкое лезвие в полтора перста, и убирал его обратно. Мерные щелчки наполняли паузы между словами. На брата он не смотрел. Не хотел. Липит снова и снова приходил с одним и тем же требованием — продать ему несостоявшегося супруга-иномирца. — Это моя собственность. — Я предлагал тебе золото. Предлагал часть своих шахт, — воскликнул Липит в сердцах. — Тебе больше никто не сделает такого щедрого предложения за никчемного чужака, который и вардумом-то быть не обучен! От него толка никакого. Да и долг его смешон! — Его обучают, — будто все остальное неважно, ответил Бэл, продолжая щелкать перстнем. — Обучают? — Третий Принц расхохотался. — Чему?! Боги! Ловить рыбу?! Бастард пожал плечами, но взгляда так и не поднял. Маар-Шари несколько раз приходил к Антону, и оснований препятствовать их разговору во дворе кухни надсмотрщик не имел, но незамедлительно докладывал об этом Кинум-Вардуму, а тот в свою очередь Бэлу. — Это бессмысленно, — Липит сел на софу, закинул ногу на ногу и, покачивая носком в сторону Бэла, принялся сверлить сводного брата глазами, но тот, казалось, не замечал прямого оскорбления. Он вообще с недавних пор словно пребывал во сне каждый раз, как Маар-Шари заговаривал с ним. Ни былого ехидства, ни попыток заигрывать или запугивать — ничего. Будто его выключило. — Ты с ним даже не спишь. — Мне всё равно, что ты думаешь. Я не обязан ни перед кем отчитываться о том, как использую своих вардумов. — Это что, мне назло? Мстишь за то, что мы переспали? Или за то, что я ему понравился? Ты сам себе противоречишь. Всё, что ты делаешь, это безумие! — Светлейший, — бастард неожиданно все-таки поднял на него тигриные глаза, и это был какой-то новый человек, которого Маар-Шари с трудом узнавал. — Так ли уж важно, сплю ли я с очередным смазливым рабом? Или это, по-твоему, единственная причина не продавать его? Зачем ты каждый день унижаешься и приходишь ко мне с этим вопросом? Разве тебе не понравились мальчики? Не так давно, после очередного изматывающего нервы визита, Бэл прислал в подарок Третьему Принцу с десяток первоклассных наложников и пару девственниц в придачу в надежде, что тот угомонится. Его безвольный, бестолковый и избалованный брат, в жизни не отягощавший голову никакими заботами, внезапно проявил недюжинное упрямство и принципиальность в вопросе со скарцем. «Подарок» Бэла в Маар-Шари вызвал прилив бешенства и заставил действовать более решительно. Третий Принц подал встречный иск, но увы, проблема заключалась в том, что Антон якобы добровольно подписал документы о смене гражданства, после чего показания вардума никто слушать не станет, ведь юридического права свидетельствовать против хозяина он не имел. Препирательства божьего ребенка с Липитом длились уже почти месяц. В итоге законники объявили народу, что, когда Липит сделал предложение вступить в брак «охотнику за золотом», так теперь называли иномирца, о котором не сплетничал разве что ленивый, тот просрочил выплату долга и давным-давно должен был стать вардумом, а загвоздка заключалась в оформлении аккадского подданства. — Ты оставил меня фактически без трона, — прошипел Третий Принц, подойдя вплотную к Бэлу и встряхнув его за грудки, — и все равно продолжаешь завидовать, потому что я — сын Кех и Владыки. В моих жилах течет кровь правящей династии, а в твоих она разбавлена рабским дерьмом. Внешне руби Бэл был спокоен. Все знали, что бабкой ему приходилась безымянная амтум, сгинувшая по прихоти их деда, бывшего тогда царем и не позволившего сыну освободить любимую женщину. Беременная амтум оставила дочь, которую отдали в Храм Иштар совсем крошкой. Прежний Владыка по-своему сжалился над Набу-Куддури-Уцуром и дал вольную этому ребенку, но на большее его щедрость не распространялась. Будто в насмешку девочку назвали Нингаль — в честь супруги бога Луны, чье имя означало «Великая Госпожа». Как только у нее пришла кровь, возмужавший Набу, ставший к тому моменту следующим властителем Нового Аккада и родивший с царицей Кех Первого и Второго принцев, взял себе в божественные жены девушку, как две капли воды похожую на исчезнувшую мать-рабыню. В самом действе не было ничего особенного. Таких «жен» у Царя, как у Верховного Жреца Аккада, было великое множество — по одной на каждый Новый Год. И со всеми «божественный брак» он закреплял прилюдно на ложе в храме, но никогда подданные так пристально не следили за тем, что происходит между Набу и Нингаль. Ведь прочие «жены» рожали ему исключительно девочек, становившихся послушницами храма, чьих имен Набу-Куддури-Уцур даже не запоминал, а Нингаль принесла сына. Бэл-Энлиль-Уцур оказался единственным мальчиком среди всех совместных детей Верховной Жрицы и Владыки. Вышло это случайно. Кех родила близнецов — Третьего Принца Липит-Энлиля и Кронпринцессу Белет-Нинлиль. Будучи на сносях, царица не могла контролировать Верховную Жрицу храма Иштар и была больше занята своими личными проблемами, чем кознями против соперницы. Между тем ее и без того прохладные отношения с Владыкой ухудшились, а положение Нингаль, которой Набу отдавал предпочтение, только упрочилось. Через пару лет Верховная Жрица, дочь простой амтум, родила Бэл-Энлиль-Уцура. Именно эту сомнительную родословную имел в виду Маар-Шари под «рабским дерьмом» в надежде хоть как-то уязвить бастарда, о котором их общий отец Владыка Набу должен был забыть так же скоро, как и об остальных многочисленных ни на что не претендующих отпрысках, гулявших по храмам и дворцам Нового Аккада. — Ты не находишь странным тот факт, что ежедневно умоляешь меня продать тебе «рабское дерьмо», с которым хочешь смешать свою благородную кровь? — скривив рот, поинтересовался Бэл. — Мне с ним детей не рожать, — огрызнулся Липит. — Не хочешь продавать, одолжи его мне. Ты же уступаешь своих наложников этому псу Кинуму? Уверен, он и Каннишу-Ахху за тебя успевает щупать, пока ты тут предаешься печали. Так неужели в такой малости ты откажешь брату? Сам сказал — иномирец даже не твой наложник, а обычный вардум. Липит не заметил, как сжались добела кулаки бастарда и щелкнул механизм кольца. Бэл глубоко вдохнул, затем выдохнул и широко и неестественно улыбнулся, давя в себе желание сломать запястья, державшие его за воротник. — Твоя правда, Светлейший! Конечно! — насилу выдавил он. — Для брата мне ничего не жалко. Бери, пользуйся сколько хочешь. Ты знаешь, где его найти. — Прекрасно, — как ни в чем не бывало кивнул Маар-Шари, отпуская ткань чужой канди. — Ты очень щедр, мой драгоценный зять. Рад, что мы пришли к взаимопониманию. — Любой твой каприз, Светлейший, — прижал руку к груди Бэл и поклонился. Он выпрямился, лишь когда Третий Принц вышел за дверь. Лунки от ногтей, оставшиеся на ладони, кровоточили — с такой силой принц сжал кулак. Боль помогла ему удержать лицо и удержаться самому, чтобы не придушить Липита на месте прямо здесь, в покоях. Причиной, по которой Маар-Шари все еще дышал, была та, что он, в отличие от остальных «родственников», оказался единственным человеком, кто то ли по глупости, то ли по случайности проявил каплю сочувствия, когда Бэл впервые попал в Главный Дворец. — Кинум! — негромко позвал он выступившую из угла тень. — У меня дурное предчувствие. Проследи-ка как следует за моим шурином. — И за чем мне следует следить? За его постелью? — Нет, не думаю, — медленно покачал головой Бэл, — тут что-то другое, и мне это абсолютно не нравится! Проверь всё как следует! Заку-Умум поклонился и бесшумно удалился.

* * *

Антон вытер загорелые руки о тряпку и уселся на грубо сколоченную скамью. На потрескавшейся утоптанной земле в плетеной корзине разевала рот рыба, сверкая чешуей, — его утренний улов. Взяв нож, он положил ее на чурбак и надавил лезвием чуть ниже жабр, отрезая голову. Сильное туловище выгнулось серебряной дугой в последней попытке уйти от неизбежного. Откинув в сторону рыбью голову, Антон провел полосу вдоль бока. Полетели, переливаясь перламутром на утреннем солнце, чешуйки. Тело рефлекторно дернулось последний раз в человеческой хватке и на сей раз окончательно замерло. Лезвие легко вошло в светло-золотистое брюшко, вскрывая полость. Возможно, это было чем-то сродни лицемерию, так как прежде в Аккаде Эдер употреблял мясо и рыбу совершенно спокойно, но в первые разы, когда ему пришлось потрошить улов, Антона самым натуральным образом тошнило. У него настолько сильно тряслись руки, что никак не получалось удержать бедное животное на месте. На помощь тогда пришел друг — так новоиспеченный «вардум» про себя называл Ишу. Молодой мужчина бесхитростно рассмеялся и ловко отсек рыбью голову, быстро показав, что и как надо делать. При этом он добавил, что столь нежному авиилу повезло, что его не заставляют забивать скот, имевшийся в хозяйстве. Было не по себе оттого, что улыбчивый домашний вардум, до ненормального застенчивый и нерешительный в иных вопросах, с легкостью умерщвлял живые существа, предназначенные в пищу. Иша мог запросто свернуть голову птице или освежевать барана, если возникала такая необходимость. Он одинаково умело управлялся с ножом мясника и с уборкой в дворцовых покоях, будто это было одно и то же. Пока бедняки ели синтетические продукты, в Главном Дворце все еще считалось особым шиком подавать к столу то, что час назад бегало, летало или плавало. Все самое свежее и все самое отборное для Владыки. Прикованный к постели Набу-Куддури-Уцур, разумеется, питался отдельно от двора, и по настоянию врачей ничего сложнее пюре в его рационе не водилось, но «остатки» его «трапезы» каждый день выносили для кормления всех живущих в Главном Дворце. Во многих мирах даже верхушка общества не могла себе позволить того, что ели высокопоставленные аккадцы. Люди Содружества чаще всего питалась овощами и фруктами с гидропонических ферм и выращенным в биореакторах мясом. Это мясо не имело ни вкуса, ни цвета крови, и выглядело белесым, поэтому традиционно его подкрашивали, придавая схожий с натуральным вид, но все знали, что перед ними лишь мускульные клетки из лаборатории, начавшие свой путь в пробирке, а не в теле несчастного животного, обреченного на гибель. В свое время подобные технологии спасли от голода и экологической катастрофы не один мир и не один миллиард людей, но в Аккаде к данному вопросу относились по-другому. Они запросто ели «смерть». Бедность считалась пороком, как и социальная слабость, а для сильных предназначалось всё самое лучшее. Естественно, при подобном образе жизни Ише заминка с живой рыбой, которую Антон впервые увидел по ту сторону ножа, показалась смешной. Он не понял реакции чужака на столь невинное действие. А вот скарцу тогда весело не было. Антону стало плохо точно так же, как на церемонии после царской охоты, когда ему пришлось глотать кровь убитого тигра. Одно дело снимать рыбу с крючка и отпускать обратно в реку, и совсем другое чувствовать через отчаянные конвульсии под ладонью, что даже такая неразумная тварь изо всех сил хочет жить. Антон хотел жить. До ужаса хотел жить! Боялся, злился, иногда даже вытирал непрошеные злые слезы, пока его никто не видел, ощущая собственное бессилие, от которого тоже уже тошнило! Но ранним утром, стоило солнцу появиться на горизонте, неизменно натягивал на лицо маску безмятежности, выходил во двор кухни, брал снасти и отправлялся на реку Идиклат в место, в которое ему дозволено было ходить его Хозяином — руби Бэл-Энлиль Уцуром. Его «однокурсник» так ни разу и не появился с тех пор, как велел привязать Антона к кровати и отдал его Заку-Умуму, но вардумы шептались, что принц частенько интересовался своим новым приобретением. Иногда Син, надсмотрщик, отвечавший за порядок и поведение рабов в этой части дворца, пробалтывался о всяком, когда выпивал слишком много. Конечно же, о здоровье Антона приходил справляться не сам Баал-Уцур, а Кинум — его верный пес. Бэл вряд ли снизошел бы до посещения кухни. Зато до неё пару раз «снисходил» Липит-Энлиль, вызывая искреннее изумление у ее работников, и разговоры с ним всегда оставляли Эдера в полнейшем замешательстве. Задуманное Липитом будило горькую надежду на то, что все удастся изменить. — Добрый день, Авиил-Антон, — улыбающийся Иша вышел из-под навеса с мешком муки на спине. Теперь Эдер узнал аккадца гораздо ближе, и оказалось, что от вечно заикающегося вардума с опущенными глазами в нем нет ничего. Тот образ был личиной, которую молодой мужчина натягивал, стоило на горизонте объявиться «господам». «Маска» скрывала его истинные переживания и берегла от проблем. Антон хорошо прочувствовал на себе, что это такое — стоять в самом низу социальной лестницы, когда любая неприятность отражается красной полосой на твоей спине. — Услышит тебя Син, и будут проблемы, — пожурил друга Эдер, подхватывая за жабры огромного карпа. Называть вардума «авиилом» действительно было не самой лучшей идеей, но Иша никак не мог или не хотел перестраиваться и лишь при посторонних обращался к Антону именем Каннишу-Ахху. Для него скарец так и оставался «свободным господином», к которому он питал самые искренние чувства. Надсмотрщик Син, довольно плотный и крепкий мушкенум под пятьдесят, управлялся с домашними рабами по старинке — отборной руганью и увесистой плетью, но чаще все же успокаивался на том, что раздавал задания на день и отправлялся отдыхать в тени фруктовых деревьев за хозяйственной пристройкой, где напивался неочищенным пивом. Под вечер он брал плеть и, пошатываясь, обходил свои «владения», тем не менее на удивление крепкой рукой раздавая тумаки и проверяя работу вверенных ему слуг. При Сине никто не пытался отлынивать, потому что не дай боги ослушаться повеления господ: мушкенум мог запросто забить нерадивого домашнего вардума насмерть. Понятно, что Антона подобная крайняя мера не коснулась бы. Насмерть никого не забивали за невыпеченный вовремя хлеб или разбитый кувшин, но распоротые спины всё же являлись обыденным делом. Рабы воспринимались как инструмент. Если инструмент работал плохо, его следовало «починить» или выкинуть, и Син не видел ничего предосудительного в применяемых им методах воздействия. Главный Евнух редко проверял его работу, только по тем дням, когда нужно было организовать какую-то особую трапезу в честь празднеств для правящей династии, и для Гарема требовались отдельные кушанья. И тогда Син с самого утра ходил трезвый и злющий, как собака, подгоняемый дворцовыми и личными нухатимму господ — так назывались повара, имевшие особый статус при дворе. Син отыгрывался на вверенных ему работниках — безмолвных рабах, и это были самые сложные дни для них. После подобных «мероприятий» многих амтум и вардумов жестоко наказывали за медлительность и ошибки, и над всем этим «царил» Син с тугой плетью в руках. После чистки рыбы Антон шел со двора, где с ночи кипела работа у пышущей жаром глиняной печи для хлеба, внутрь самой кухни. Прежде чем добраться до личного нухатимму Бэл-Энлиля, чтобы отдать улов, приходилось миновать сквозную часть здания, в которой столовались служившие при дворце мушкенумы, и несколько раз Эдер заставал там за завтраком евнухов с симметрично расположенными на лицах шрамами, которых он узнал по башне для провинившихся наложниц. У всех евнухов с женской половины были обриты головы и изуродованы лица, чтобы они не казались наложницам симпатичнее их господ. Ведь стерилизованные охранники внутренних покоев не были импотентами. Времена, когда им удаляли всё под корень, канули в прошлое. В отведенной для приготовления пищи части строения все было оборудовано по последнему слову техники и царила стерильная чистота, поэтому подопечные Сина появлялись тут по мере необходимости — когда требовалось принести что-то со склада. Единственным, кого боялся надсмотрщик, был, как ни странно, не первый дворцовый нухатимму, и не Главный Евнух, перед которым он каждое новолуние держал ответ, и даже не командир царской охраны, а Кинум-Вардум, элитный раб руби Бэл-Энлиль-Уцура — такой же опасный, как ядовитый скорпион. Правда, в этом Син не был оригинален. Заку при Дворе боялись многие, поэтому его вопросы по поводу Каннишу-Ахху вызывали у Сина нервный тик. Прежде надсмотрщик сталкивался с Кинум-Вардумом редко, да и нечего тому было делать на кухне, но теперь Заку-Умум зачастил к Сину, чтобы тот не забывал, что под его началом оказался человек, принадлежавший руби Бэлу. С Каннишу-Ахху никто не собирался носиться, как с хрустальной куклой, но и портить собственность Бэл-Энлиль-Уцура не следовало. Вот уж с кем точно не следовало связываться, так это с сыном Верховной Жрицы Нингаль! А потому Син про себя тихо ненавидел белого вардума, но держал себя в руках и значительно реже других невольников «одаривал» щелчками плети. При этом у Каннишу-Ахху был такой взгляд, что, ударив раз, хотелось тут же ударить второй и третий, но вряд ли бы Баал-Уцур оценил воспитательный порыв надсмотрщика, если б чужак попал в лекарню. С точки зрения Сина, новый вардум был на редкость глупым. Он не понимал, где его место, куда следует смотреть и как сгибаться. Забывал опускать глаза в пол, когда с ним говорят, и вызывающе распрямлял спину, пытаясь отвечать на малопонятном языке, когда никто не дозволял ему говорить. Так что раб он был бестолковый, мало что умевший, совершенно невоспитанный и едва понимавший аккадский. На месте Баал-Уцура Син отправил бы такого вардума работать на опасное производство по очистке деминсионида, чтобы тот хоть как-то окупил свое содержание и затем поскорее издох, прекратив зря есть хозяйский хлеб. Антона поселили в общей комнате на тридцать мужчин, где на него спустя месяц уже никто не обращал внимания. Разве что в самом начале, когда его привели в корпус для невольников, он какое-то время побыл объектом всеобщего любопытства. Вардумы с удивлением разглядывали чужака с глазами цвета неба и вьющимися темно-русыми волосами, одетого в рабскую канди и с одним-единственным обручальным браслетом на запястье. Даже у Иши, представившего его остальным, украшений имелось больше, чем у чужака. Потихоньку поползли слухи о том, что это несостоявшийся супруг Третьего Принца — иномирец, решивший «поохотиться» за золотом наследника. Так что в итоге невольники решили, что обручальный браслет — подарок Маар-Шари, — и оставлен в назидание. Аккадцы не могли себе представить, что бывают люди, добровольно отказывающиеся от волос, бород, оберегов и бус. Под палящим солнцем локоны Эдера выгорели еще сильнее и на концах теперь отливали медью. Бриться местным мужчинам в его возрасте не полагалось, и к образу добавилась борода светло-рыжего оттенка, покрывавшая щеки и подбородок. Так что на фоне черноволосых и черноглазых вардумов Эдер, безусловно, выделялся. Со временем он начал понимать кое-какие аккадские слова, но произношение давалось с большим трудом. Антон выучил несколько фраз, которые выкрикивал Син, и этого на первых порах хватало. Иногда он урывками понимал мушкенумов и евнухов, приходивших поесть, а с невольниками общался почти что на пальцах. Иша пытался помочь Антону как можно скорее освоиться, но из-за загруженности работой не мог быть постоянно рядом. Надсмотрщик Син человеком был грубым, недалеким и крайне нетерпеливым. Он очень быстро прибегал к наказанию, если его слова понимали неверно, и это подстегнуло Антона к усвоению «материала». Сина безумно нервировало, что под его началом оказался чужак, ничего не смыслящий в местном укладе, и как только скарец начал справляться с обязанностями, он с превеликим удовольствием забыл о «карательных» мерах для Антона, дабы не искушать судьбу. Жизнь мушкенума вошла в прежнее русло — пиво в тени садовых деревьев и по вечерам каждодневная проверка. Его подопечные сами знали кому, что и когда делать, следуя давно заведенным правилам. Из года в год здесь ничего не менялось. Разве что добавлялись новые лица и исчезали старые. И хоть «новое лицо» чужака разительно отличалось, в целом Сину было без разницы, кто работает во дворе. В мире, где все покупалось и продавалось, и можно было достать что угодно, признаком богатства и статуса становились весьма странные вещи. Например, хлеб, испеченный по старинному рецепту в огромной глиняной печи, дворцовая кухня, где применялись давно забытые технологии изготовления блюд, и гуси, бегающие вдоль хозяйственных построек. Люди, а не автопогрузчики подносили мешки с мукой, подбрасывали в печь прутья и каждая новая лепешка не походила на предыдущую, заботливо сделанная натруженными руками пекаря, а не бездушной машиной. Тесто замешивалось чуть ли не тут же, рядом, в огромных чанах, и поэтому бегать на склад приходилось довольно часто. Шутка ли — напечь хлеба на всех жителей Главного Дворца? Но Ише даже нравилась такая работа. Ежедневно с другими крепкими мужчинами он работал по хозяйству и радовался тому, что его перевели из внутренних покоев вслед за Антоном — своеобразный акт заботы о новом вардуме, не понимавшем почти ничего на аккадском. Там не требовалось столько осторожности, как в доме. Приводить в порядок комнаты, следить за убранством гостевых покоев и подносить еду господам было почетнее, но и намного опаснее. Велика была вероятность стать свидетелем сцены, из-за которой потом можно отправиться в Страну Без Возврата, как только сильные мира сего решат, что даже молчаливые и бесправные свидетели им не нужны. Прежде Иша удачно избегал подобных ситуаций, но везение не могло длиться вечно. Антон изменился не только внешне, но и внутренне с тех пор, как явился сюда вместе с руби Бэлом, полагая, что эта поездка, — простые каникулы. Что-то в нем надломилось, хотя сдаваться он не привык. Эдер стал более молчаливым и менее импульсивным, и уже не так легко рассуждал о чудаковатости аккадцев и дикости их обычаев. Постепенно скарец привык и к канди, и к дикой духоте, стоявшей с утра до ночи все лето и начало осени, и даже бестолковая работа его не так тяготила, как осознание того, что ему приходится прогибаться под чужую волю. Работа была «бестолковая», потому что никто не ловил рыбу, кроме самых бедных мушкенумов, едва сводивших концы с концами. Это была бедняцкая еда, но именно благодаря этому странному капризу Бэл-Энлиль-Уцура у Антона появлялось несколько спокойных часов, в течение которых он был предоставлен сам себе. Если б не шум следившего за ним дрона, то иллюзия уединенности была бы практически полной. Эдер удил в том же месте, в которое его водил в прошлом Заку-Умум. Разве мог он тогда вообразить, что в итоге станет одним из этих странных людей, украдкой оборачивавшихся на него и лугаля оттого, что они ввалились в кухню через служебный вход с нехитрым уловом в пакете. Теперь Антон осознал, насколько дико выглядела выходка Кинум-Вардума, когда он притащил гостя-авиила в помещение, где питались работники, чтобы личный нухатимму Бэла приготовил им карпа, а затем еще напоил местным пивом. Липита Эдер видел за все время два раза, и оба раза Син с вспотевшим лбом кланялся до земли Маар-Шари, подобострастно улыбаясь, и отпускал Антона поговорить. Оказалось, Третий Принц не бросил затею помочь ему, но новости оказались неутешительными. Суд Маар-Шари проиграл, и законным путем надавить на Баал-Уцура больше не представлялось возможным. Липит в итоге решил, что поможет Антону тайно переправиться из Аккада, но это было настолько рисковым мероприятием, что в его успешности сомневался даже он сам, убеждавший чужака, что все получится. Ниже по течению реки в пяти днях пути пешком находился старый ангар перемещения, законсервированный после того, как вышел указ о постройке портов вдали от городов, чтобы в случае резонанса не испепелить близлежащие поселения. Поэтому ангар был рабочим, но со сбитыми настройками. Эдер помнил из спецкурса об установках первого и второго поколения, которые больше не использовались, например, на том же Скаре или в Нью-Амстере, по принципы их работы все равно изучались. Липит намеревался помочь Эдеру исчезнуть навсегда из Аккада. До закрытой территории на песчаной яхте можно было добраться всего часа за три. Оставалось под каким-то предлогом увести чужого вардума с территории Главного Дворца, предварительно избавившись от назойливого дрона, следившего за Эдером на улице. Антона тяготило муторное чувство ожидания, поселившееся внутри. Терпения ему было не занимать, но нервы откровенно сдавали. Липит предупредил, что явится за ним, когда все будет на старте, и чтобы он был готов уйти в любой момент. Замечая исчезновение того или иного вардума или амтум, Эдер не тешил себя иллюзиями. Тут и за меньшее убивали. «Инструмент» всегда можно заменить в случае поломки. И «Каннишу-Ахху» вряд ли станет исключением. Свою работу на кухне Антон получил по распоряжению Бэл-Энлиль-Уцура. На памяти Иши подобное случалось не впервые. У каждого господина свои причуды, поэтому такое распоряжение никого не удивляло. Например, для Светлейшей Мар-Ат-Шари Нинлиль одна из ее амтум ежедневно собирала свежий инжир в огромном дворцовом саду, и занятие это было очень ответственным. Ведь окажись фрукт отравлен, девушка мгновенно лишилась бы головы. — Приказ Данн-Ум-Руби, — сухо пояснил в первый и единственный раз Заку-Умум, когда отдал Эдера в распоряжение Сина. Тот хмурился, утирал со лба пот, переводил мутный взгляд со стоявшего с каменным лицом Кинум-Вардума на Антона и обратно, затем молча кивнул и потащил скарца за собой. Знакомство не задалось с самого начала. В первое же утро Син прошелся пару раз плетью по спине Эдера, приказав другим вардумам держать его за руки. Затем в воспитательных целях оставил на весь день привязанным к столбу на заднем дворе, после чего Иша на себе волок полубессознательного Антона в барак, а на рассвете его растолкал надсмотрщик, сунул снасти и сказал, чтобы он ценил доверие своего господина. Антон не понял ни слова, но поднялся и пошел, куда указали. К концу месяца он научился управляться со всякого рода делами в хозяйстве ничуть не хуже того же Иши — сказывалась привычка к физическому труду на Скаре, правда, пришлось привыкать к постоянной жаре и влажности. А как-то раз одна из молоденьких амтум, улыбчивая хохотушка, которую страшно смешило его неумение выговаривать слова, подарила ему повязку с тремя налобными бусинами из крашеного гипса с выдавленными надписями-оберегами, какие носили все вардумы, чтобы им не лезли волосы в глаза. От традиции держать своих невольников с обритой по центру головой аккадцы давно отказались, и лишь евнухи и жрецы ходили безволосые, избавляясь от растительности не только на голове, но и на теле, в знак своей чистоты. Говорят, по этой же причине, давая вольную, раба брили, чтобы он ступил в новую жизнь безгрешным.

* * *

Кровь брызнула из-под пальцев лугаля. Мушкенум в его хватке обмяк и начал тяжело заваливаться назад. Заку-Умум придержал тело и оттащил его назад, затолкав за один из контейнеров. Если бы этот идиот случайно не обернулся и не заметил его, то дальше так бы и сидел на ящиках, рассматривая сомнительного вида картинки на синтетическом листе, вместо того чтобы следить за периметром. Всего в паре сотен шагов впереди техники готовили красивую белую яхту его Высочества Липит-Энлиля к отходу. Мушкенум не ожидал, что среди ночи в огромном строении, предназначенном для техники, появится кто-нибудь посторонний. Теперь у Заку было не больше десяти минут, чтобы обо всем доложить Данн-Ум-Руби. Он бесшумно скользнул вдоль металлической стены и ушел тем же путем, которым добрался сюда. Исчезновения бездельника могли и не заметить, но это было бы слишком большой удачей. На ходу включая интерактивную панель, Заку дождался, когда принц ответит. Он успел даже пробежать часть пути до центрального сада, когда Бэл наконец-то подключился. — Что ты узнал? — голос бастарда прозвучал глухо. Вардум его разбудил. — Данн-Ум-Руби, часом не знаешь, какие могут быть дела у Светлейшего Липит-Энлиля в Куте¹? Яхту подготовили к выезду с полчаса назад. — Кута? — удивился принц. — На ночь глядя? Ты ничего не путаешь? Ему совершенно нечего делать в этом городе Нергала — провинциальная помойка. — И тем не менее — это маршрут на навигаторах команды яхты. А Авиил-Ан… я хотел сказать Каннишу-Ахху — он ведь на половине невольников? — Почему ты меня об этом спрашиваешь?! — резко огрызнулся принц. Вопрос Заку-Умума выбесил. — Если ты узнал, что я на вечер вынужденно уступил этого никчемного вардума Маар-Шари, то зачем делать вид, что это настолько великое событие? Какое мне дело до того? Или ты в очередной раз проверяешь крепость моих нервов? — Уступил?! Светлейший, в получасе езды от Куты вдоль старого русла… Связь отключилась. Бэл рванул из кровати как сумасшедший, на ходу натягивая короткую канди, в которой обычно ходили воины. — Кадаану²! Отправляй людей к докам. Задержите выезд яхты Маар-Шари! — крикнул Бэл по связи своему сотнику. — Но Данн-Ум-Руби, только глава дворцовой стражи может… — Исполнять, если голова дорога! — рявкнул принц, выскочив в коридор и махнул личной охране. — Вы четверо, со мной! Давно не приходилось Бэл-Энлилю бегать с такой скоростью по коридорам дворца. Когда у дверей Третьего Принца завязалась потасовка между часовыми Маар-Шари и людьми Бэла, бастард понял, что его брат с Антоном все еще здесь, иначе бы они не встретили такого яростного сопротивления. Стражников у покоев оказалось не так много, как могло бы быть. Липит не ожидал, что среди ночи кто-то заметит подготовку яхты и заподозрит неладное. Все должно было выглядеть так, будто он хочет провести время в утехах. Если б не приказ внимательно следить за действиями людей Третьего Принца, то Бэл в жизни бы не узнал, что его братец настолько безумен, что готов организовать побег чужому вардуму. Пока трещали статикой силовые щиты и драка переместилась из коридора в гостиную Третьего Принца, Бэл прорвался вглубь и прострелил сенсорную панель двери, заблокированную изнутри спальни. Раздвинув вручную створки, Баал-Уцур застыл на пороге слабо освещенного помещения. Приглушенная вечерняя подсветка мягко лилась из стенных панелей, окрашивая все в желтые тона. Посреди опочивальни стоял Маар-Шари, вооруженный вовсе не тренировочной палкой, а кое-чем посерьезней. — Где мой вардум?! — прошипел принц, прожигая взглядом хмурого Липита и про себя подмечая, что наследник был в дорожной одежде и довольно умело крутил в руках короткое силовое копье с овальным наконечником. Похоже, не только у Бэла был хороший наставник. Оружие переливалось синими всполохами от пробегавших по нему разрядов. За спиной слышались крики отчаянно дравшихся воинов. Еще пара минут, и Бэл разминулся бы с беглецами, и тогда вряд ли удалось бы их поймать. — Каннишу-Ахху в моей кровати. Ты же сам одолжил мне его на ночь, неужели не помнишь? — делая шаг вперед, натянуто улыбнулся Липит, отвлекая бастарда. — Какая муха тебя укусила, драгоценный брат? Шумишь тут. Врываешься в покои… Уловив движение краем глаза, Бэл резко сместился, и удар, который, попади он в цель, пробил бы череп, зацепил по касательной левую руку. Прикроватная тумба?! Серьезно? Тумба разлетелась в щепки, ударившись со всего маха о мраморный пол. Под разорванной тканью на месте ссадины кожа вспыхнула и защипала — неприятно, но едва ли смертельно. Ударив ногой нападавшего, потерявшего равновесие из-за маневра Бэла, бастард на автомате вскинул деструктор и всадил заряд куда-то вбок. Этого мгновения хватило, чтобы Липит рванул вперед и зацепил копьем край трубки, чуть не выбив ее из рук брата. Энергоблок деструктора мгновенно накрылся, оставив Бэла фактически безоружным. Он отскочил назад, оскалившись, и только тут понял, что раненый, раскинувшийся посреди комнаты, — это Антон. Бэла редко удавалось застать врасплох, но сегодня Третий Принц и скарец били все рекорды. Бастард с трудом удержал на лице прежнее выражение, тогда как в душе медленно разгоралась ярость. Кровь его бывшего любовника, расползавшаяся на полу неровным пятном, казалась черной. — Опомнись, брат. Это не более чем вардум, — спокойно произнес Бэл, отслеживая действия напряженного как струна Липита, хотя внутри все скрутилось в тугой узел. — Из-за него ты хочешь положить конец нашей дружбе? Ты же подписал себе смертный приговор. — А тебя разве когда-нибудь останавливали такие мелочи? — Я просто заберу его и уйду, — Бэл пятился назад, чувствуя, как от адреналина начинает потряхивать, — и ни один законник не узнает, что ты решил устроить невольнику побег. Если б Маар-Шари хоть чуть-чуть разбирался в своем враге, он бы понял, что вплоть до этого момента Бэл никогда не пытался его по-настоящему убить. Убрать с пути — да, но убить — нет. Третий Принц медленно наступал, раскручивая оружие над головой, и Бэл сделал еще шаг назад. Он видел, как нога Липита скользит по вязкой луже, а затем оставляет следы, соприкасаясь с холодным мрамором. Антон застонал, сжав ладонью месиво, в которое превратилась часть предплечья, и несколько раз вяло дернулся, видимо, пытаясь встать. Настоящая боль пока не наступила. Он даже не понимал, что с ним происходит. Дыхание было хриплым, зрачки расширились, превращая светлую радужку в едва заметный кант и делая взгляд ненормальным, пот крупными каплями выступил на лбу. От этого зрелища у Бэла на затылке волосы зашевелились. Оставалось несколько минут, чтобы разобраться с Маар-Шари. После Антона вряд ли успеют дотащить до лекарни. Мигнул датчик перезарядки деструктора, и в следующее мгновение усиленный полем удар наконечника свалил Бэла с ног. Отшвырнув ставшую бесполезной трубку, бастард успел перехватить у самого горла древко и зарычал от боли — поле, безвредное для владельца копья, выкручивало мышцы, вызывая дикий спазм. Третий Принц навалился сверху и, развернув копье поперек, как палку, вдавил его Бэлу под подбородок, заставляя того выгибаться от непрекращающихся волн боли. Перекосившееся от ненависти лицо Третьего Принца плыло перед глазами. «В следующий раз это может быть твой враг, Бэл-Энлиль, и он тебя не пожалеет» — всплыл в памяти голос Заку-Умума. Когда-то он точно так же прижал его тренировочной палкой к полу, и тогда принц не смог высвободиться. В глазах потемнело. Щелкнул механизм перстня. Бэл скользнул кулаком вдоль копья и зацепил пальцы брата крошечным лезвием, оставляя тонкий порез. Кажется, он потерял сознание на несколько секунд, а когда пришел в себя, то обнаружил Третьего Принца лежащим сверху. Упершись лбом брату в щеку, Маар-Шари дергался в конвульсиях, и пена из его рта стекала по шее Бэла. Спихнув его в сторону, принц поднялся на четвереньки и подполз к Антону. Лицо Эдера посерело, он пытался что-то сказать. Оторвав лоскут от своей канди, Бэл наспех обмотал его предплечье. Ткань мгновенно намокла, пропитавшись кровью. Повертев головой по сторонам, принц все же встал на ноги и неровной походкой дошел до низкого столика с кальяном и следами вечерней трапезы. На дне одной из бутылок оставалось несколько глотков аттарийского. Откупорив ее, Бэл принюхался, убедившись, что там все-таки знаменитое вино с дурманом, а не что-то другое, и вернулся к Антону. — Пей, — приподнимая раненого, прохрипел Энлиль, пытаясь уловить отблески сознания в мутном взгляде. — Пей, мать твою, если не хочешь сдохнуть!!! — заорал принц, встряхнув его как следует. Эдер разжал бледные губы и сделал глоток. Острый кадык на шее дернулся. Половина пролилась мимо и потекла по подбородку. Бэл снова наклонил бутылку, и в этот раз ему удалось влить в Антона чуть больше аттарийского. Послышался топот многочисленных ног — это наконец-то подтянулась дворцовая охрана и личный отряд Владыки. С ними был Заку-Умум. Кто-то кинулся к Третьему Принцу. Лугаль же склонился над Бэлом, державшим своего раненого вардума. Он быстро понял, что к чему, и подхватил Антона под здоровую руку, взваливая себе на спину. — А с Маар-Шари что? — Яд, — лаконично ответил Бэл. Третьего Принца меж тем поспешно уложили в плащ одного из воинов и вынесли. Судя по скорости, с которой это произошло, Липит был все еще жив. Как только Заку-Умум забрал Антона, принца обступила дворцовая стража. — Светлейший… — десятник прижал кулак к груди и учтиво ему поклонился. — Прошу простить. — Я все понимаю, ша-машшарту³, служба есть служба, — Бэл сцепил в замок руки на затылке с пугающим спокойствием. — В любом случае, я безоружен. _____________ Сноски и примечания автора: 1) Кута — в реальности Кута это достаточно знаменитый древний город в 300 км от предположительного местонахождения нома Акадэ, известный тем, что жители его поклонялись богу смерти — Нергалу, так что когда Бэл говорит о «городе Нергала», он буквально имеет в виду владыку подземного царства. 2) Кадаану (rab kadānu) — на самом деле это вольная вариация на тему словосочетания аккадского "раби кадаану", потому что kādu означает охранника (мн.ч. - kadānu), воина, и rab или rabi — главу, но тогда по-русски звучало бы странно звание капитана личных воинов Бэла (как "раб-кадаану"). 3) Ша-машшарту (ša maṣṣartu) — охранник, страж, часовой, наблюдатель.